Советы на каждый день

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

— Ты что тут делаешь? — хрипло спросил Стоукс.

Ошеломленная его появлением, я почти забыла о полиции, но теперь торопливо упала на четвереньки и убралась под прикрытие кустов восковницы. Стоукса я поманила за собой:

— Иди сюда.

Стоукс непонимающе посмотрел на меня:

— Ты что, спятила?

Неудивительно, что он так подумал. Я выглядела точь-в-точь как беглая пациентка психбольницы. К тому же мы с ним были едва знакомы. Я брала у них с Келли интервью, перебрасывалась порой парой слов в «Гром-баре» и здоровалась, если он тренировался в боулинге во время наших занятий пилатесом, — но и только.

— Ну пожалуйста, — прошептала я.

Стоукс нахмурился, но все же присел рядом. Теперь мы были надежно укрыты. Стоукс принялся меня увещевать:

— Здесь произошло убийство. Репортерам сюда нельзя. Если ты будешь шнырять вокруг, у тебя будут большие неприятности.

Значит, он решил, что я здесь собираю материал для статьи. Отлично.

— Ничего. Меня никто не видел.

Мне повезло. Наверное, полиция сейчас проверяла другой берег.

— Как ты добралась? Ведь дорога перекрыта.

Я махнула куда-то назад.

— Доехала до «Дюны», а оттуда по охотничьей тропе.

Он обошел меня, раздвинул ветки кустов и прищурился, глядя туда, где скрывалась в зарослях засидка.

— Здесь разве есть охотничья тропа? — Он снова повернулся ко мне. — Да ты в волосы половину тропы собрала.

Я взъерошила спутанные волосы. Посыпались листья и веточки. Я замерла — в точности такие же веточки я нашла сегодня утром. Я перешла в наступление:

— А ты что здесь делаешь, Стоукс?

— В каком смысле? Я волонтер на «скорой помощи».

— Так почему ты прохлаждаешься? Зачем шаришь по кустам?

Его мальчишеское лицо разом постарело и стало очень усталым. Он провел руками по мокрым волосам и потупился.

Я впервые заметила, какие у него длинные ресницы.

— Я не шарю. Просто я всего только второй раз на выезде. Мне стало плохо. Я испугался, что меня стошнит. Не хочу, чтобы ребята это видели, и полиция, и остальные.

Он вытащил из кармана сигаретную пачку, но тут же убрал, вероятно, испугавшись выдать себя табачным дымом. Лицо его исказилось. Он посмотрел на меня и покачал головой:

— Когда мне позвонили сегодня с утра, я понятия не имел, куда надо ехать. А потом Мак сказал, к кому мы едем. — Казалось, Стоукс сейчас заплачет. — И зачем. — Он вобрал в себя воздух и издал некое подобие стона. — Черт возьми, ну как так?

У меня в животе поднялась буря. Меня тоже затошнило. Секунду я боролась с собой;

— А что сказал Мак? — надтреснутым голосом спросила я. — Что он сказал?

— Ну что ты так нервничаешь? Что с тобой? Все равно очень скоро об этом узнают все — и Стоукс тоже. — Я была за ним замужем.

— За кем?

— За Хью Уокером.

— Не может быть! — Он отступил на шаг. — Вы с Уокером были женаты?

— Мы развелись три года назад. Мы еще были женаты, когда Хелен забеременела от него.

Глаза у него округлились.

— Черт, не может быть. Господи Иисусе. Она же… нет. Матерь Божья! — Он посмотрел на меня разинув рот, но моргнул и привел себя в порядок. — Значит, она трахалась с ним, когда вы еще были женаты?

Я кивнула. Кажется, он растерялся. Он что-то пробормотал себе под нос, но я не расслышала.

— Прости, что? — переспросила я.

— Да так. Черт знает что тут творится.

— Что именно?

Он снова пробурчал что-то себе под нос.

— Что ты сказал?

— Я… я соболезную твоей утрате. В этом роде.

— Так что же там произошло? — не отставала я.

Он посмотрел на меня пустыми глазами, но потом вроде бы пришел в себя. Выпятил грудь и заговорил официальным тоном:

— Нора, иди домой. Я не могу тебе ничего рассказать. Если узнают, что я слил информацию, меня выставят из отряда. Нам запрещается рассказывать о том, что мы делаем, когда ездим на вызов коронера. Так Мак сказал.

— Но я репортер. Я никогда не сдам свой источник. Расскажи, ну пожалуйста, — взмолилась я. Вместо ответа, Стоукс с каменным лицом посмотрел на меня. — Ну разве Мак тебе ничего не рассказал? Их застрелили в постели? — выпалила я. В этот миг мне было совершенно необходимо знать, как умерли Хью и Хелен. Совпадет ли версия Стоукса с теми слухами?

— Ну дела, — нахмурился Стоукс. — Ты, значит, была за ним замужем, а теперь шныряешь вокруг и выспрашиваешь, как он был убит. Знаешь, репортер ты или нет — мне все равно. Так нельзя.

— Но я…

— Иди-ка ты лучше отсюда. — Он махнул рукой в сторону гольф-клуба. — Так будет лучше всего.

Мне стало стыдно. Стоукс был прав. Я вела себя как сумасшедшая, да еще эти вопросы. Как будто получала удовольствие от кровавых подробностей. Мне здесь и впрямь не место. Но я утратила способность к рациональному мышлению. Зрелище рассеченной картины стало последней чертой. Это было как снежный ком. Фантазия о том, как я стреляю в лежащих в постели Хью и Хелен. Царапина. Листья и веточки у меня в волосах. Я выдумала себе какую-то глупость и стала сама себя ею мучить. Как сказала бы тетушка Лада, ne eshee byidi beda sama tibya nadyet. He буди лихо, пока спит тихо. И она была права.

Я посмотрела на небо. Тучи у нас над головой опасно потемнели и налились влагой. Что бы там ни успел узнать Стоукс, он все равно ничего не расскажет. Убийство в Пекод-Пойнт не закрыло эту страницу моей жизни. Все только еще больше запуталось. Надо было уходить. Я подумала, что если потороплюсь, то успею прежде, чем опять начнется ливень. А если не потороплюсь, то после прогулки в мокрой холодной одежде наверняка подхвачу пневмонию — в придачу к психозу.

— Ладно, я и вправду пойду. Только не говори никому, что ты меня здесь видел.

Он поднял могучую правую руку и поклялся:

— Слово скаута.

Пригибаясь, я взяла направление на гольф-клуб и снова нырнула в травяное море. Но далеко уйти я не успела, потому что Стоукс гулким шепотом позвал:

— Нора, погоди.

Я обернулась. Мокрый завиток прилип ему ко лбу, словно подражание Элвису Пресли, вокруг были кусты, и Стоукс снова казался очень юным. Юным, невинным и испуганным. Как маленький мальчик, который заигрался в прятки и заблудился.

— Ты не могла бы подбросить меня до боулинга? Маку и Элу я не особо нужен. Сейчас уже девять сорок пять. А мы обычно открываемся в десять.

Как странно — неужели он собирался бросить коллег? Разве они не будут его искать? Но я кивнула и подождала, пока он меня нагонит. Но дождь ждать не стал. Он хлынул стеной, и мы побежали к машине.

Тяжело дыша, мы добежали до машины и прыгнули внутрь. Я распахнула плащ и принялась отжимать мешковатые штанины пижамы. К счастью, полицейские так и не заметили тетку в мокрой насквозь пижаме, рыскавшую по окрестностям после убийства ее бывшего мужа. О чем я только думала? Грязная вода с пижамы собралась в лужицу под педалью газа. Да, на дороге придется непросто, и не только автомобилю с неисправными дворниками, любому, кого угораздило оказаться под открытым небом, когда разверзлись хляби. Я повернула ключ, включила обогрев и выехала со стоянки гольф-клуба. Дождь хлестал в стекла так, будто я ехала сквозь автомойку.

Словно не заметив дождя, Стоукс взялся за телефон.

— Мак! Нет, извини. Мне что-то нехорошо. Я не хотел, чтобы меня… меня… стошнило прямо на месте преступления.

Меня подвезут соседи, они в церковь тут сдут, по пути. Надо было позвонить раньше, конечно, да сеть не ловилась.

Для человека с таким младенческим взглядом Стоукс оказался удивительно умелым лжецом.

— Да, конечно, — ответил он.

Закончив разговор, он стал смотреть в окно. Он плотно сжимал челюсти, весь как-то замкнулся, отстранился. Молчание нарушал лишь стук дождя по крыше. Я все думала о тех серых мешках. О рассеченной картине. О страшной жестокости содеянного. Мной владело страшное подозрение, от которого я никак не могла отделаться, сколько ни пыталась. Скользкая дорога изгибалась то вправо, то влево, и я сказала себе, что должна сосредоточиться, если не хочу вылететь в кювет. Дворники вроде бы раскочегарились и теперь пропускали всего один цикл из четырех. Однако вести машину все равно было нелегко. Блеснула молния, и обрушился такой водопад, что видимость мгновенно упала до нуля. Загрохотал гром.

— Черт! — вздрогнула я, лихорадочно цепляясь за руль и тщетно пытаясь рассмотреть дорогу.

— Развернитесь, — скомандовал навигатор женским голосом. — Развернитесь.

Это вывело Стоукса из неподвижности. Он нахмурился.

— Чего это она?

— У нее синдром Туретта.

— Что?

— Ничего. — Я застонала. — Где это видано — гроза в конце ноября?

— Ав горах Кэтскилл в прошлом месяце был торнадо. Нефтяные компании твердят, что это «естественные циклы», только дерьмо это. Земля такая же живая, как любое животное или человек. Если ей угрожают или нападают, она бьет в ответ. — Он сложил могучие руки на груди и уставился перед собой немигающим взглядом. — И иногда — насмерть.

Я буквально физически ощущала исходящий от него гнев — словно торнадо из Кэтскилла вдруг оказался у меня в машине. Что это он так завелся?

Я постаралась думать только о дороге. Мы снова поехали в тишине, нарушаемой лишь стуком дождя да изредка скрипом и постукиванием дворников. Я была измучена до полной потери чувств. Все, чего мне хотелось, — выпроводить моего мрачного спутника, согреться в горячей ванне и позабыть обо всех кошмарах этого дня. Когда мы миновали кафе «Уютный уголок», дождь волшебным образом притих, а через несколько секунд и вовсе прекратился. Я откинулась на спинку кресла и выключила дворники. Стоукс повернулся ко мне:

— Ты когда-нибудь видела труп?

— Что? — Я ответила ему непонимающим взглядом. Его глаза в обрамлении длинных девичьих ресниц смотрели требовательно и тревожно.

— Ты когда-нибудь видела труп?

Мне стало не по себе. Я перевела взгляд на дорогу.

— Нет. К счастью, не видела.

— А я видел. Поднялся к тестю и теще, а они лежат в постели. Обнялись как новобрачные. И совсем как живые, я даже не сразу понял, что они умерли. Румяные такие, как после хорошей пробежки. Это все от углекислого газа. — Он щелкнул костяшками пальцев. Я моргнула. — Я побежал открывать окна и двери, но они уже давно были мертвые. Так коронер сказал.

— Наверное, тебе было очень тяжело.

— Да. Правда, я не очень их любил, — снова щелчок. — Но самое жуткое было знаешь что? Что они лежали вот так вот рядом, в обнимку. Так-то они терпеть Друг друга не могли.

Я снова покосилась на него. Он сжимал и разжимал кулаки.

— Они вечно до всех докапывались. Тесть был тот еще говнюк. Продал свою ферму какому-то мутному типу и сидел на деньгах как собака на сене. Эта его смерть, она была… как» то называется? Высшая справедливость. Он не дал нам с Келли ни цента. Никак не помогал. Даже когда звал к себе в гости, требовал заплатить за съеденное. Чеками из магазина размахивал. А у матери Келли вместо крови была кислота, как в батарейках. Ни единого слова доброго не сказала за всю жизнь, ни о нем, ни о нас, ни о ком. А тут нате вам — лежат в обнимочку.

Я подумала, что если Стоукс прав, то для человека, выросшего в такой семье, Келли на удивление нормальная. И все-таки, пусть даже зрелище преступления и растревожило его воспоминания о смерти родственников, на меня-то он зачем все это вывалил?

— Никогда не знаешь, что там люди делают наедине, — сказала я.

К счастью, справа показалось здание боулинга. Я включила поворотник.

— Приехали.

Я въехала на парковку и остановилась у огромной надписи «Тропа Ван Винкля». Надпись не горела. Стоукс отстегнул ремень, но не сразу вышел из машины. Он повернулся ко мне и несколько секунд смотрел на меня.

— Что? — спросила я, потому что мне было неловко.

— Можно задать тебе личный вопрос?

Я подумала, что он хочет покопаться в каких-нибудь некрасивых подробностях относительно интрижки Хью с Хелен.

— Э-э, ну, я же не знаю, о чем ты хочешь спросить.

— Ты его до сих пор не разлюбила?

— А, — вздохнула я.

Я не ждала такого вопроса. Однако я уже задавала его себе сама, в дни, когда Хью только-только переехал в Пекод. Разве могла я совсем позабыть свою любовь к нему? Нас объединяло общее прошлое — почти треть жизни я прожила с этим человеком. Столько воспоминаний, горьких и сладких одновременно. Но каждый раз, когда я вспоминала, чем все закончилось, сердце мое превращалось в холодный черный камень.

— Не знаю.

— А я на твоем месте радовался бы, что его больше нет, — прошипел он. — И ее тоже. — Он уже практически выплевывал слова. — Потому что, если меня так обманут, лучше бы этому человеку сдохнуть к чертям собачьим.

— Ясно, — сказала я, ошеломленная его напором.

— Спасибо, что подвезла. — Стоукс вышел из машины.

Дверь захлопнулась так громко, что я подпрыгнула. Он широким шагом направился к двери и вошел внутрь, и только тут я почувствовала, что снова могу дышать.

Я уже собиралась выезжать со стоянки, как вдруг меня одолела зевота. Пока я терла глаза и пыталась проморгаться, надпись «Тропа Ван Винкля» налилась светом. Кроваво-красные буквы пылали на фоне серого неба. Я смотрела на них невидящим взглядом, вспоминая тревожные дни детства, когда я узнала, что такое настоящая усталость. Страшные, тяжелые дни, которые начались, когда я познакомилась с темной стороной отцовского мира, мира жестоких и злых мужчин.

Сколько раз я, держась за отцовскую руку, рано поутру проходила мимо таких вот неоновых вывесок разнообразных боулингов? На отцовском пиджаке и галстуке не было ни морщинки. Отец был красавец кларк-гейбловского типа, с гладко зализанными черными волосами. Сколько раз в субботу утром, пока матушка прихорашивалась в салоне красоты или брала уроки тенниса у себя в клубе, мы с Натаном Глассером отправлялись в ближайший боулинг, а нет, так шли в соседний. «Беллпорт». «Бейшор». «Про-Боул» в Хэмпстеде. Черный блокнот Натана неписан цифрами. Салом «меркморм грамл маркиза» 1984 года выпуска забит пачками сигарет и про граммками скачек.

Все боулинги казались мне одинаковыми: исполинские бетонные здания, темные внутри, если не считать тускло освещенного киоска с едой или маленького бара. Тишина, нарушаемая лишь жужжанием и гудением автоматов с содовой, холодильников и пылесоса, если еще шла уборка. Иногда Натан договаривался с хозяином, включал для меня дорожку и вручал блестящий голубой или розовый мяч под детскую руку, чтобы я поиграла, пока отец будет тихо говорить о чем-то с владельцем боулинга.

— У меня десятки работников по всему Нью-Йорку, — любил прихвастнуть он. Он всем рассказывал, что руководит компанией «Нат-о-Матик», которая продает торговые автоматы по всему штату. На самом же деле он был мелким исполнителем в полузаконном синдикате мобстеров и занимался тем, что снабжал боулинги и торговые автоматы в них контрабандными сигаретами. Кроме того, он принимал ставки на спорт, и на этом тоже имел свой процент. Все дела велись за наличные, и отец был уверен, что босс не узнает. А если узнает, что ж, можно будет откупиться с выигрышей на скачках. Беда была в том, что лошади, на которых он ставил, все никак не желали приходить первыми. Отец скрывал это от нас с матерью. Правда вышла на свет, только когда мы окончательно впали в нищету.

В те годы и у отца, и у матери была своя тайная жизнь. Салли, дама из приличного клуба, урожденная Саша, русская еврейка из восточных кварталов Нью-Йорка. Натан, букмекер, игрок и специалист по отмыванию денег.

Я унаследовала это от них. У меня тоже была другая жизнь, которой я жила только по ночам. Другая, опасная жизнь.