Советы на каждый день

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Я закрыла большой черно-белый блокнот, в котором писала наброски статей, отложила ручку и допила кофе. С утра я проснулась с новыми силами. Свет в доме не горел. Все лежало на своих местах. И никаких свежих царапин. А кроме того, я впервые за долгое время выспалась, и сон мой был глубок и крепок. Приятно было вновь почувствовать себя человеком.

Одевшись, я вышла на улицу, в солнечный день под пронзительно-голубыми небесами того густого оттенка, какой порой можно видеть в раскрашенных вручную старых фильмах. Лужайка перед домом была укрыта белой пеленой. Невесомая белизна поблескивала в солнечных лучах. Я остановилась как вкопанная. Изо рта вырвалось облачко пара. Белое кружево на траве было инеем. Значит, нарциссы сажать уже поздно — земля промерзла и затвердела. Придется мешочку с луковицами лежать в сарае до следующей осени. У меня испортилось настроение.

Когда я задом выруливала с дорожки, снова позвонили с неизвестного номера. Наверняка опять репортер. Через минуту телефон зазвонил снова. Это был мой арендодатель. Что ему нужно? Видел меня по телевизору? Тоже подозревает меня в убийстве? Хочет под каким-нибудь благовидным предлогом выселить меня из Курятника? Я не стала отвечать на звонок. Я въехала на асфальтированную дорогу, и телефон опять зазвонил. Это была Грейс. Я взяла трубку.

— Послушай, тебе нужно отдохнуть от всего этого ужаса. Мы с детьми сегодня после обеда едем на ферму в бухте Шарлотты. Погуляем по кукурузным полям, посмотрим, как давят сидр. Это им в награду за то, что не искусали зубного врача. Мы по тебе соскучились. Поехали с нами.

Мне очень хотелось поехать с ними. Отвлечься, успокоиться.

— Я бы с удовольствием поехала, Грейси, но не могу. Сегодня я еду к тете Ладе.

— Ой, Нор, так это же хорошо. Вам обеим это очень нужно. Придешь завтра на пилатес?

— Ну, не знаю… все будут глазеть…

— Да уж, я тебя понимаю. Но нельзя же совсем бросить занятия. Моментально расплывешься. И потом, спорт — лучшее средство от депрессии.

— Э-э, ладно, я подумаю.

— И все наши тебя знают. И поддержат.

— Надеюсь, ты права.

Грейс всегда была права.

— Так ты придешь?

— Ладно, приду. Только давай встретимся на парковке. Не хочу идти туда одна.

— В семь тридцать у входа, идет?

— Я привезу кофе.

Краем глаза я увидела на противоположной стороне дороги лейтенанта Кроули.

— Ой, убираю телефон, пока не поймали.

Я уронила телефон на колени и с самым невозмутимым видом проехала мимо полицейского, хотя была уверена, что он все видел. Кроули обожал ловить водителей, говоривших по телефону за рулем, — это было самое легкое занятие, если не считать, конечно, ловли тех, кто превышал скорость. Я поглядела в зеркало заднего вида, но его машина не тронулась с места. Надо же, какой благородный, подумала я. Решил не придираться. Знает, что мне сейчас и без того тяжело. Однако по дороге до моста я успела прийти к выводу, что Кроули был соглядатаем. Полиция никогда не устраивала засад так близко к моему дому — там и машин-то раз-два и обчелся. Наверное, детектив Рош поручил Кроули фиксировать мои приезды-отъезды. А если я права, значит, Губбинс ошибался, и полиция присматривается ко мне очень плотно.

Растревоженная этими мыслями, я пересекла мост и поехала сквозь город, так и не остановившись, чтобы позавтракать у Эдена. Мне не хотелось вновь сидеть у всех на виду, и вдобавок меня смущала мысль о встрече с Беном. Он частенько там завтракал. Пришла очередная унылая мысль: а если молчание Бена объясняется тем, что поутру он испытал ужас, вспомнив наш поцелуй, не уволит ли он меня, чтобы больше не встречаться даже по работе? Нет, он на такое не способен. Придется нам как-то справляться и с неловкостью, и со смущением.

Полчаса спустя я уже ехала по аллее, ведущей к «Кедрам» — беспорядочной россыпи каменных домиков на заросшем лесом холме. Самый высокий из домов имел сводчатый вход, как в настоящем замке (причем вход был снабжен пандусом для колясок и автоматически открывающимися дверями), множество балюстрад и целый лес дымовых труб. Он всегда напоминал мне Мэндерли из хичкоковской «Ребекки». В 1973 году во время первого американского нефтяного кризиса застройщик приобрел эти тридцать два акра за бесценок. В прошлой жизни эти здания были буддийским монастырем, а до того — иезуитским. Однако счета за отопление подкосили и этих смиренников, ибо при отключенном термостате их даже во время молитвы била крупная дрожь.

Для того чтобы добраться от гостевой стоянки до домов, нужно было подняться по присыпанной древесной щепой тропе, извивавшейся среди высоких кедров. Когда я приезжала на день открытых дверей, молоденькая представительница, рекламировавшая нам этот комплекс, особенно упирала на целебные свойства кедра.

— Наш комплекс получил название в честь кедра — великолепного дерева, которому поклонялись еще древние шумеры, — говорила она. — Вокруг главного здания мы высадили сто пятьдесят кедров. Мы хотим, чтобы эти деревья вдохновляли наших постояльцев, ведь кедр часто называют деревом жизни, а живет он до тысячи лет.

— Вряд ли моя тетушка захочет прожить тысячу лет, — заметила я.

Представительница пропустила мою ремарку мимо ушей и как ни в чем не бывало продолжала:

— Мы выстроили еще три здания в том же стиле, и сейчас в нашем комплексе имеется сто двадцать прекрасных квартир, в каждой из которых за жильцами будут ненавязчиво присматривать наши сотрудники. Для удобства наших постояльцев и их родных на территории имеется собственная клиника, реабилитационный центр и хоспис.

Все это великолепие стоило семьдесят пять тысяч долларов в год. Плюс стоимость услуг клиники, центра и хосписа. Но Лада хотя бы перестала курить свои «Балкан собрание», а значит, должна была окрепнуть. Проблема была только в том, откуда взять деньги, чтобы в складчину с ней оплатить ее долгую и счастливую старость.

Я вошла в холл — огромное, отделанное дубовыми панелями помещение с изогнутой деревянной лестницей и двумя резными каминами, такими высокими, что всякий пожелавший обратиться в пепел мог шагнуть в них не наклоняя головы.

Из-за приемной стойки мне помахала Ивонн — веселая пышная ямайка, большая любительница украшений для волос. От каждого ее движения блестящие оранжевые и желтые бусины на концах дредов пускались в пляс. На стойке рядом с ней стояла деревянная курица в черной шляпе с высокой тульей. «У нас не КУРят» — гласил знак, висевший на куриной шее. Интересно, подумала я, видела ли Ивонн меня в новостях, и если да, то как она к этому отнеслась.

— Ай, Нора, милая! Приехала?

— Привет, Ивонн, как дела?

— Как у боженьки за пазухой. Смен вот только выше головы. Ты-то как?

Похоже, Ивонн была не в курсе моих злоключений. На работе ей, наверное, было не до телевизора.

— Хорошо. У меня все в порядке. Как тетушка?

— Соскучилась. Куксится только малость. То вроде всем довольна, а то вдруг на нее находит. Вчера давай звонить в охрану. Открывашку украли, кричит. Потом нашли, конечно, — в холодильнике забыла.

В последнее время тетушка и впрямь частенько повсюду видела заговор против нее лично. В ее воображении прочно поселились какие-то загадочные личности, воровавшие у нее всякую мелочовку. Впрочем, пока все было совершенно невинно.

— Вот, лапуля, подпиши тут. — Ивонн подтолкнула ко мне регистрационный журнал и нажала на кнопку звонка, соединенную с квартирой тети.

«Я давно уже не лапуля», — подумала я и, расписываясь, заметила у себя на руке коричневую точку. Что это — веснушка или старческое пятно? В «Кедрах» меня вечно терзал страх старости.

— Никого нет дома. Загляни-ка в Паничку, — скачала Ивонн, вешая трубку внутреннего телефона.

Паничкой местные обитатели прозвали комнату отдыха, куда спускались, когда сидеть в одиночестве у себя им надоедало, а сил принимать гостей не было.

— Если я приглашу гостей, придется организовать хотя бы кофе и угощение, а потом еще и уборку делать, — говорила Лада. — Старость не радость, Нора. Syakomu ovoshchu svoyo vremya. У каждого овоща свой срок. Мой срок прошел. Я догниваю.

Когда она так говорила, у меня разрывалось сердце. Мне хотелось утешить ее, найти слова, которые принесут ей облегчение, — подсказку, мудрый совет на каждый день. Но Зол Как Черт был прав. Я пустышка. Если бы у меня хватило духу и если бы Бен согласился опубликовать мой ответ, я написала бы так:

Уважаемый Зол Как Черт!

Я пишу колонку советов так, а не иначе по одной-единственной причине: я понятия не имею, как жить в мире, где столько боли и страданий. Я, черт возьми, и себе-то помочь не могу, не то что остальным.

Нора Глассер, она же Записная Притворщица

Я поблагодарила Ивонн, вызвала лифт и поднялась на второй этаж. Стены коридора были украшены вырезанными из бумаги улыбчивыми индейцами в уборах из перьев, пилигримами и рогами изобилия. В «Кедрах» не слишком пеклись о политкорректности. Я вошла в Паничку, и настроение у меня разом улучшилось — так всегда бывало. Комната эта всегда напоминала мне «Алгонкин-отель» в Нью-Йорке — панели темного дерева, стоящие группками стулья в эдвардианском стиле с высокими спинками, антикварные чайные столики, бархатные диваны. Живя в Нью-Йорке, я частенько забегала в лобби этого знаменитого отеля, потому что там на меня снисходило вдохновение. Я представляла себе Дороти Паркер — как она с друзьями из New Yorker садятся обедать и за столом перебрасываются остроумными историями.

Паничка определенно обладала индивидуальностью, но помимо индивидуальности в ней витал стойкий запах таблеток от моли — с наступлением холодной погоды постояльцы доставали из шкафов бесчисленные шерстяные свитера и шали. Как ни странно, владельцы здания, большие любители кедра, отчего-то не озаботились кедровыми шкафами, и от приторного запаха нафталина у меня немедленно защипало в носу.

Тетушка Лада играла в карты за столиком у окна; ее партнершей была женщина со снежно-белыми волосами. Даже на таком расстоянии в Ладе видна была порода. В этот миг она так походила на мою мать, что мне пришлось остановиться и продышаться. И дело было не в характерной русской форме лба, не в кошачьих глазах, не в кудрявых волосах Лады и Салли Левервич (правда, матушка в попытке скрыть свое происхождение высветляла волосы до золотистого оттенка, в то время как темные локоны Лады выбелило время) — нет, все дело было в левой брови, которую Лада высоко приподнимала, когда хотела выразить свое неодобрение. И моя мать делала так же. Сейчас приподнятая бровь была адресована картам, явственно свидетельствуя о том, что расклад Ладе не по душе.

— Нора! — воскликнула, увидев меня, тетушка. — Я же говорила, что она приедет! — сказала она партнерше по игре.

Я не знала эту женщину — симпатичная, азиатских кровей, она носила необычные этнические браслеты и серьги, изумительно сочетавшиеся с длинными седыми волосами, свернутыми в валик. Должно быть, она поселилась здесь недавно, решила я.

— Нора, это Энн Когараси. У нее квартира с одной спальней на третьем этаже. Энн антрополог.

Энн окинула меня взглядом и улыбнулась.

— Бывший антрополог. Я давно на пенсии. Приятно познакомиться. Ваша тетушка столько о вас рассказывала, — сказала она. По ее поведению невозможно было сказать, видела ли она меня по телевизору, — или, возможно, была сдержанна из уважения к тетушке?

За спиной у меня послышалось жужжание, и к столику подъехал Морт, постоялец восьмидесяти девяти лет от роду, с кислородной трубкой у носа. Другой конец трубки уходил в баллон, пристегнутый сзади к спинке кресла.

— Как поживаете, Морт?

— В гроб меня еще не положили, так что не жалуюсь, — улыбнулся он в ответ.

Морт был рекламщиком с Мэдисон-авеню. Несмотря на возраст, он сохранил острый разум и всегда следил за новостями.

— Мне жаль, что у тебя возникли проблемы с законом, Нора, — негромко сказал он. — Справляешься?

Я покосилась на тетушку, опасаясь, как бы она не начала рассуждать об убийствах, но та безмятежно улыбалась. Во взгляде Энн читалась тревога, но и она промолчала. Я кивнула Морту.

— Хочешь сходить с нами в кино? Просто чтобы отвлечься, — предложил Морт. — Сегодня показывают «Лак для волос» с Джоном Траволтой. Он играет женщину, носит специальный утолщающий костюм.

Пару недель назад мы с Ладой и Мортом уже ходили на «Старикам тут не место» — в «Кедрах» на первом этаже имелась комната, где устраивали кинопоказы. Лада и Морт уснули через двадцать минут после начала фильма. Причем держась за руки.

— Простите, Морт, у меня вечером работа. — Я протянула Ладе руку. — Я ненадолго украду у вас тетушку. Приятно было познакомиться, Энн. Увидимся, Морт.

Я не сомневалась, что едва нас станет не слышно, как Лада примется расспрашивать меня об убийстве, однако этого не произошло. Она словно пребывала в другом мире.

— Я так рада тебя видеть, — только и сказала она, когда мы шли по коридору к лифту. Двигалась она медленно, но, слава тебе господи, уверенно.

Мы сходили в столовую и набрали салатов на обед, но Лада и тогда не заговорила об убийстве. Она болтала обо всем подряд, перескакивая с одной темы на другую: «Знаешь, Энн мне рассказала, что Владимир Путин очень богатый. А ты знала? Энн говорит, что он миллиардер. А ведет себя ну просто как бабуин какой-то!» И в следующую секунду: «У Морта дочь — соцработник. У нее был один случай, она очень расстраивалась. Муж с женой повесили на холодильник замок и сказали, что теперь дочка, ей четырнадцать, должна платить за еду, потому что зарабатывает бебиситтерством. — Тут Лада совсем расстроилась. — Да они хуже Сталина! Такое придумать!»

Я вспомнила рассказ Стоукса о том, как тесть выставил им с Келли счет за обед.

— Ох, тетя, ну что тут скажешь. — Я погладила ее по руке. — Мало ли больных людей на свете.

Пообедав, мы поднялись в тетину квартирку. Я помыла тете голову над раковиной. Лада всегда говорила: «Ах, Нора, у тебя это гораздо лучше получается!» Но я знала истинную причину, по которой она так любила, когда ей моют голову. Тетушка обожала прикосновения. Когда я втирала ей в голову кондиционер, она мурлыкала словно кошка. Ее серебряные волосы стали мягкими, как кукурузные рыльца. Я накрутила их на бигуди из пустых баночек от апельсинового сока — каков бы ни был кризис, а баночка от сока всегда найдется, и к тому же обойдется в триста раз дешевле всяких там шикарных патентованных средств.

Когда волосы у тетушки высохли, я заварила чай, а потом вышла к шкафу в прихожей, где висел мой плащ. Большая картонная коробка в пленке так и стояла на полке над вешалкой. Коробка хранила в себе воспоминания о Хью, и, бывая у тети, я всякий раз думала, что же с ней делать. Я сложила в эту коробку все, что не могла ни выбросить, ни оставить у себя. Уехав в Пекод, в новую жизнь, я поручила коробку заботам Лады.

Я смотрела на коробку, и в голове у меня проносились обиды, которые снова и снова наносил мне Хью. Беременность Хелен. Болезненный развод под прицелом камер. Переезд Хью и Хелен в Пекод, разбередивший старую рану. И вот теперь меня вдобавок подозревают в убийстве. О чем тут думать? Я достала из шкафа табуретку-лесенку.

Когда я поставила обтянутый пленкой ящик на стол в кухне, Лада внимательно на него посмотрела. Он был обернут в пленку плотно, как мумия, словно я боялась, что обломки моего брака сумеют вырваться на свободу и бросятся на меня.

— Нора.

Лада разом пришла в себя и теперь смотрела на меня сосредоточенно и тревожно.

— О чем тебя спрашивали в полиции? — спросила она.

— В полиции… ах да. — А я-то уже порадовалась, что сумела избежать этих разговоров. Черт возьми. Пожалуй, не стоит рассказывать все — зачем пугать тетушку. Меня ведь даже не арестовали. — Мы говорили очень недолго. Думаю, им это никак не помогло. Где у тебя ножницы?

— В ящике у плиты.

Я подошла к шкафу у плиты и выдвинула ящик.

— А зачем тут твой лифчик?

И действительно, между чеснокодавилкой и ножницами для разделки курятины лежал тетин лифчик военного образца. Я подняла его двумя пальцами. Лада изумленно уставилась на болтающиеся в воздухе чашечки четвертого размера, но в следующий миг ее лицо потемнело от гнева.

— А я-то его ищу! Кто-то опять его туда сунул! Кто-то надо мной издевается! — сердито заявила она.

Опять этот кто-то.

Она выхватила у меня лифчик, сунула его в карман кофты и приняла оскорбленный вид.

— А если бы ты сунула его в микроволновку? Он же с металлическими косточками. Вдруг микроволновка взорвется?

Откладывать больше нельзя. Придется поговорить с администрацией «Кедров», чтобы за тетушкой организовали постоянный присмотр. Это будет недешево…

Лада что-то проворчала — я не разобрала ни слова — и умолкла. Гнев ее растаял без следа. Она встала, подошла к холодильнику, достала банку кошерных маринованных огурцов и как ни в чем не бывало вернулась к оставленной было теме:

— Так полицейские решили, что это ты их убила?

— Нет, конечно.

— А, хорошо.

Она открыла банку, сунула в нее руку и вытащила большой толстый огурец.

— Подозреваемые уже есть?

— Пока нет. Но полиция работает.

Тетушка фыркнула и откусила от огурца.

— Ты не слишком на это надейся, — сказала она с набитым ртом. — Когда умер твой отец, они даже не почесались.

— Но папу ведь никто не убивал, — мягко сказала я. — Он просто упал с лестницы, когда спускался в подвал, помнишь?

— Ешь, Эйфеле. — Лада протянула мне банку. — Очень вкусно. И кошерно.

Я покачала головой. Тетушка пожала плечами.

— А я думаю, его кто-то толкнул, — заявила она.

— Что;?

Это было что-то новенькое — и пугающее. Отца никто не толкал. Я навсегда запомнила этот день. Я работала в «Нью-Йорк спай», мне позвонил владелец дома, в котором отец снимал подвальную комнату. Сказал, что видел, как отец вернулся с покупками, а потом снизу раздался грохот и крик. Владелец бросился вниз, но отец умер мгновенно. Он сломал шею. При мысли об этом у меня задрожал подбородок, однако я взяла себя в руки.

— Надо было расследовать, — сказала Лада.

Я помедлила, подбирая такой ответ, который не раззадорит тетушку. Возразить? Пропустить сказанное мимо ушей? Если ей хватает рассудка, чтобы играть в карты, значит, она не так уж и безумна. Может быть, стоит сначала разобраться в ее фантазиях, а затем призвать на помощь силы разума.

— Кому нужна была его смерть, тетя? Ну кто мог его убить?

— Те, у кого он украл деньги. Мобстеры.

— Но он с ними расплатился и все вернул, ты же знаешь. Поэтому он и жил в подвале. Он все потерял. У него ничего больше не было.

— А может, они тоже решили с ним расплатиться. И убили.

— Этого не может быть.

— Знаешь, бывают такие люди… Обмани их — и они никогда не простят.

За главным зданием, у входа в поликлинику, стоял большой коричневый контейнер для мусора. Наполнен он был бог знает чем — банками из-под белковых коктейлей, журналами Американской ассоциации пенсионеров, пустыми пузырьками из-под таблеток… Я поставила коробку на землю, сняла крышку и уставилась на свадебные приглашения и свадебные фото, среди которых затесалась рамка с сушеной маргариткой из моего букета. На мгновение я увидела перед собой Хью — как он смеялся, когда на свадьбе его друзья подняли в воздух стул, на котором я сидела, и пышные атласные юбки моего платья накрыли им головы. Снова зазвучал грустный голос отца: «Вот тебе совет, детка. Совет на каждый день. Помни, жизнь — жестокая штука. Она не раз и не два будет швырять в тебя чем попало».

Мне надо было сделать это давным-давно. Я сунула руки в коробку и принялась швырять через высокий коричневый борт свои воспоминания о свадьбе. Потом за ними отправились фотографии из отпусков, которые мы вместе проводили в Мэне и Новой Шотландии, зимних вылазок в Мистик, выездов в Европу на выставки работ Хью. Вот салфетка из «Бара Гарри» в Венеции — я смяла ее и выбросила вон вместе с коробком спичек из «Ле Халль», где мы праздновали День святого Валентина. Совершенно хладнокровно смяла колечко, которое свернул для меня Хью из фольги тем летом в Пекоде, в сарае. Если бы в этот миг меня видели полицейские, они решили бы, что я в бешенстве. Но дело было не в этом. Просто прошлое несло в себе боль, выдерживать которую у меня больше не было сил.

«Главное — не дай ей разбить тебе сердце».

Я взяла из коробки последний предмет — блокнот восемь на одиннадцать, на пластиковой пружинке. На его обложке красовалась принцесса Лея в бикини — фото Кэрри Фишер. Такой блокнот мог бы взять со стойки канцтоваров в мелком магазинчике любой мальчишка-подросток.

Хью покупал эти блокноты для набросков, из которых потом рождались серии картин. Он говорил, что дурацкий рисунок на обложке помогает ему раскрепоститься. Иногда на блокнотах бывали изображены поп-музыканты — The Jackson Five, Мадонна, Ринго. Были блокноты с Рональдом Макдональдом и Индианой Джонсом. Всего Хью изрисовал штук десять. Эти блокноты он никому и никогда не показывал. Только мне. «Они у меня вроде дневников», — говорил он. В блокноте с Кэрри Фишер были наброски для серии, которую он называл «Любовь к Норе».

А Хелен он показывал эти блокноты? А для серии картин с нею он купил новый?

«Лучше всего подойдет скетчбук, который я подарил тебе на день рождения, когда тебе исполнилось двадцать восемь, — он самый удачный».

Я вспомнила, за какую сумму ушел в итоге портрет Доры Маар кисти Пикассо, и сунула блокнот в сумку. У меня рука не поднялась его выбросить.