Советы на каждый день

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Первым, что я услышала, был визг тормозов.

— Что за…

В тот момент, когда я свернула на парковку «Тропы Ван Винкля», из-за угла здания выскочил черный фургон, тот самый. Я ударила по тормозам, брошенный на соседнее сиденье термос с кофе упал и покатился по полу. Фургон вылетел на Старое шоссе номер двадцать и унесся прочь, рыча двигателем и оставляя за собой серо-голубой дымный след. Все еще трясясь от испуга, я припарковалась рядом с погашенным знаком у входа в боулинг. Этот фургон выскочил на меня уже во второй раз за последние десять часов. На этот раз он за мной не гнался, нет, но его водитель явно опасен. Лихач какой-то. И куда он вечно торопится?

Я успела разглядеть на мятом боку фургона надпись: «Заводной пылесос из Массамата. Чистота — наше призвание!» Может, за рулем был уборщик, который работал в боулинге? Спрошу у Келли, когда она приедет.

Я нагнулась, чтобы поднять закатившийся под сиденье термос, а выпрямившись, заметила торчащий из-за угла здания голубой капот «мини-купера», на котором обычно ездила Келли. Часы на приборной доске показывали 7:13 утра — рано еще Келли быть на месте. Обычно она приезжала минут за пять до начала занятия. У меня перехватило дыхание. Что-то тут было не так… И еще этот торопливый фургон… Я выключила двигатель и, борясь с нехорошим предчувствием, отправилась выяснять, что же тут происходит.

Из-за двери черного хода звучала приглушенная музыка. Томный хрипловатый голос Эми Уайнхаус. Железная дверь «Гром-бара» была открыта. Я осторожно потянула ее на себя и вошла. Внутри музыка грохотала так, словно здесь кого-то пытали. У меня заболели уши. Обоняния коснулся острый запах аммиака. Я нашарила на стене выключатель и щелкнула им, но ничего не произошло. Единственным источником света в помещении оставалась щель под входной дверью.

— Келли! — закричала я.

Нет, это бессмысленно. В этом грохоте она меня не услышит. Я заткнула уши и, прижимаясь к стене, стала пробираться в холл, чувствуя, как гудят в теле басовые ритмы.

В «Гром-баре» горела одинокая лампочка в витражном абажуре. Зеркало за задней стойкой отражало ее неяркий свет, выхватывая из темноты отделанную деревянными панелями зону отдыха. Занимавшие все оставшееся пространство дорожки для боулинга таяли в темноте. Я обежала взглядом запертую кассу, составленные один в другой чистые стаканы на стойке, ровные ряды бутылок с ликером на полках. Ничего особенного — если бы только не этот грохот. Но где же Келли? Магнитофон стоял в шкафу рядом с мини-холодильником. Я нажала на кнопку. Наконец-то тишина. И тут из дальнего угла послышалось тихое всхлипывание.

— Келли!

Всхлипывание перешло в душераздирающие рыдания. Звук исходил от составленных вместе деревянных столиков в задней части «Гром-бара». Все, что было дальше, тонуло в темноте. Я нашла еще один выключатель и щелкнула им. С банкетки в красной виниловой обивке свисала крепкая нога.

— Келли! — крикнула я.

Я выскочила из-за стойки и бросилась к ней. Она лежала на банкетке, разметав руки и ноги. На ней были фиолетовые шорты из спандекса и фиолетовая кофта с капюшоном в тон. Подол кофты был задран, обнажая выпуклый живот с огромным, похожим на пельмень пупком. Розовая куртка-пуховик была обмотана вокруг головы, словно кто-то пытался задушить курткой ее хозяйку.

— Что с тобой?

— Он сделал мне больно, Нора, — чуть слышно прошелестело из-под куртки. Тело содрогнулось в рыдании. — И мне, и ребенку.

— Боже мой! — Я в ужасе зажала рукой рот. Поискала глазами кровь. Крови не было. — Только не двигайся. Я вызову скорую.

Дрожащими руками я потянулась за телефоном, но вспомнила, что у меня его забрали.

— Где твой телефон?

Келли медленно села. Намотанная на голову куртка упала, открыв спутанные волосы, связанные в съехавший набок хвост. Глаза у Келли были красные. Она плакала.

— Все в порядке. Не надо скорую.

— Нет, нужно. С тобой что-то сделали. Где телефон?

Должно быть, у нее адреналиновый шок. Как ее убедить?

— Даже если с тобой все хорошо, надо проверить, как там твой малыш.

— Он ко мне и пальцем не прикоснулся.

— Точно? — Я еще раз окинула ее взглядом, высматривая следы побоев.

Она кивнула.

— Слава богу! Но в полицию все равно надо позвонить.

— Зачем?

— Он ведь на тебя напал!

— Кто?

Она как будто не сознавала происходящего. Сотрясение?

— Человек, который уехал в фургоне. — Я указала на ее куртку. — Он пытался тебя задушить.

Келли перевела недоумевающий взгляд на куртку. Потом покачала головой:

— Нет-нет. Это я сама, чтобы свет в глаза не бил. А в фургоне уехал Эл. Он на меня не нападал.

— Эл?

— Ну да, муж Шинейд.

— Эл Рудински? Эл-чистильщик?

Она кивнула. Я уже совсем ничего не понимала.

— А он что тут делал?

— Он убирает у нас здесь по пятницам.

Я села на банкетку рядом с Келли и попыталась уложить в голове услышанное. Так маньяк в фургоне — это Эл? Он всегда был таким душкой — мягкий, застенчивый мужчина. Давно ли он здесь работает? Если Эл убирает в боулинге, значит, у них с Шинейд теперь четыре работы на двоих. Выходит, с деньгами у них еще хуже, чем я думала. Да еще дети-подростки на руках. Трудно было даже вообразить, каково приходилось родителям.

— У меня в голове как будто в боулинг играют, — всхлипнула Келли и снова заплакала.

— Я принесу воды.

Я побежала к барной стойке, схватила пивную кружку, подставила ее под шипящую струю из сифона и вернулась. Келли села, взяла кружку, сделала несколько глотков и отдала ее мне обратно. И тут же снова зарыдала, уткнувшись мне в плечо. Я обняла ее свободной рукой.

— У Стоукса была любовница, — всхлипнула Келли.

— Боже мой, — ахнула я, стараясь, чтобы это звучало правдоподобно. — Мне очень жаль, — еще один гениальный подход.

— Я ушла спать сюда. Я просто не могла оставаться с ним в одном доме.

Она тихо плакала, а я тихонько покачивала ее, гладя по слипшимся волосам. Я отлично знала, каково это — предательство.

— Мне так жаль, — повторила я. — Ужасно жаль.

Наконец Келли выпрямилась и вытерла глаза. Я выдернула из коробки на столе пучок бумажных салфеток и подала ей. Она громко высморкалась, взяла чистую салфетку и вытерла глаза.

— Он спал с Хелен. С Хелен Уокер.

Значит, рассказанная Эриком Варшуком история нашла подтверждение из других источников. Тут уж никто не посмеет усомниться. Надо будет сказать Губбинсу.

— Не может быть, — сказала я каким-то не своим голосом. Мне было мучительно стыдно за собственное притворство.

Она кивнула, и хвост, в который были собраны ее волосы, окончательно рассыпался. Темные пряди укрыли ее лицо, и она стала похожа на кукольного тролля. Я отвела волосы с ее лица.

— Хелен у нас женщина порядочная, у нее всегда все по порядку: сегодня один, завтра другой… Как ты узнала?

— Мне сказал Стоукс. Сказал, что должен признаться полиции, но не хочет, чтобы я узнала от них. Его допрашивали вчера. Он ничего им не сказал, а потом испугался, что они все равно узнают. И если он не сознается, будет подозрительно.

Игра на опережение. Этот Стоукс ловкий малый. Мне хотелось спросить Келли, был ли ее муж дома в ночь убийства, ноя понимала, что это ужасный вопрос. Она только снова расплачется.

— Я и подумать не могла, что он так со мной поступит. С нами.

Я снова сунула ей салфетку. Она высморкалась. Я обняла ее.

— У меня такое чувство, будто я потеряла лучшего друга.

Я помнила это состояние. Помнила, какой одинокой и брошенной я чувствовала себя, когда узнала о существовании Хелен. Как наступило неотвратимое осознание: для Хью я вовсе не единственная. Однако слова Келли заставили меня взглянуть на все под неожиданным углом. Мы с Хью никогда не были лучшими друзьями. Правила в наших отношениях устанавливал Хью. Устанавливал так, чтобы иметь возможность завести интрижку на стороне. Мне предлагалось либо принять все как есть, либо уйти. Или быть мудрее и делать вид, что ничего не происходит, до тех пор пока Хью не совершит что-то такое, на что невозможно будет закрывать глаза, — например, сделает ребенка на стороне.

— Какой же я была дурой, — простонала Келли. — Занималась с ней, учила, как подтянуть обвисший живот, как поджать толстую задницу. Делала из нее сексуальную штучку, а сама расползлась как квашня.

— Не говори так. У тебя прекрасное тело. Просто роскошное. Ты настоящая красавица.

Несколько лет назад я отдала бы все на свете за такой большой живот. Только теперь я поняла, что забеременей я, и Хью не замедлил бы изменить, причинив мне жестокие страдания именно тогда, когда я была наиболее уязвима. Вот что случилось с Келли. И у меня было бы два выхода: либо развестись с Хью и растить ребенка в одиночку, либо держаться за брак и растить ребенка в атмосфере недоверия и упреков. Келли не позавидуешь. Впервые за все время мне подумалось, что я еще легко отделалась.

— Если бы я знала, что Хелен увела у тебя мужа, я бы ни за что не взяла ее в группу, ни за что! — Келли шмыгнула носом. — А получилось, что я своими руками впустила лису в курятник. Нет, не так. Я… нет. Но если бы не я, ничего бы не случилось. А может, он все равно изменил бы, просто с другой. Не знаю… Все так запуталось! Стоукс стал мне совсем как чужой.

Я взяла Келли за руку. Какой смысл говорить ей о том, что Стоукс и Хелен спелись еще в сентябре, задолго до того, как Хелен вздумалось заняться пилатесом. Гораздо важнее было смягчить удар, который должны были нанести ей мои слова.

— Иногда у человека, которого мы любим, есть оборотная сторона, но видеть ее слишком больно, и мы закрываем глаза. Мы как лунатики… — тут я поежилась, — мы как лунатики, вступаем в брак с закрытыми глазами. Но потом приходит пробуждение.

Келли заморгала и уставилась на меня во все глаза.

— Я вот что хочу сказать: снаружи Стоукс может выглядеть очень приличным человеком, но в глубине души он просто разрушитель.

При этих словах Келли упала на банкетку и разрыдалась.

— Да, все верно. Он убил все, что между нами было. Никогда его не прощу!

— Да нет же, я имела в виду…

Послышался шум открываемой двери.

— Нора! — позвала Грейс.

— Я здесь.

Грейс вошла в бар, на ней была оранжевая парка, в руках коврик. Подруга вопросительно посмотрела на меня.

— Я решила, что мы как раз успеем поговорить, — сказала она и направилась ко мне, но тут же остановилась. — Боже мой! В лесу медведь сдох! — И уставилась на меня так, словно я вдруг отрастила третью грудь.

— Ты о чем?

— Наконец-то ты вылезла из черного!

Я оглядела себя. Несколько часов назад, укладывая одежду в ящики, из которых ее вытащила полиция, я нашла вишневую кофту с капюшоном, которую купила сама себе в подарок в Массамате, на распродаже в День святого Валентина. Сегодня мне почему-то захотелось ее надеть.

— Что тут происходит? — нахмурилась Грейс, увидев Келли — скорчившись на банкетке, та растирала лицо.

— Я неважно себя чувствую, — тихо ответила Келли.

Грейс нахмурилась:

— Вирус? Сейчас ходит такой противный, всех укладывает с температурой на сутки. У меня Отис переболел, и у Леона в группе двое заболевших. — Она повернулась ко мне: — Надо отвезти ее домой.

— Да это не вирус, — сказала я.

— Да?

Келли перекатилась на живот.

— Который час? Мне еще зал готовить.

Грейс хватило одного взгляда на ее лицо с дорожками слез. Подруга села рядом с Келли, и Келли оказалась между нами.

— Да чем ты так расстроена?

Станет ли Келли ей объяснять?

— Ничем, — ответила Келли и принялась шарить под столом. — Где мой коврик?

Или это я должна сказать?

— Да какой тут коврик? Что с тобой? Тебе плохо? Давай мы отвезем тебя домой. Это и ради тебя, и ради твоего малыша, правда, Нора?

Ей нельзя домой. Стоукс может разозлиться на Келли за то, что она ушла. Стоукс не посмеет тронуть ни волоска на ее голове, он знает, что после известия об измене любая выходка такого рода будет риском для него, — и все же я боялась за Келли и за ребенка.

— Она не хочет домой, — возразила я.

Грейс бросила на меня взгляд, в котором читалось любопытство, и снова повернулась к Келли:

— Келли?

— Я не поеду домой. Там этот лжец и изменник, — сказала Келли.

— Стоукс тебе изменил?

— Он спал с Хелен, — выпалила я.

Грейс ошеломленно уставилась на меня. Потом она грохнула кулаком по столу, да так, что перечница и солонка подпрыгнули.

— Да разрази меня гром! Этой стерве все мало!

— Я больше не хочу его видеть, — всхлипнула Келли.

— Ну еще бы. И я тебя прекрасно понимаю, — заговорила Грейс, обнимая Келли за плечи. — Но в таких обстоятельствах уходить должна не ты. — Она бросила взгляд в мою сторону. — Пусть Стоукс ищет себе другое жилье, — твердо заявила она. — А ты беременна. Ты не можешь жить в боулинге.

— Я не могу видеть Стоукса. Я просто не могу.

— Поживи пока у меня, — предложила я, и немедленно пожалела, вспомнив, какой беспорядок оставила после себя полиция.

Келли кивнула, но неуверенно.

— Стоп-стоп-стоп, — сказала Грейс. — У тебя в Курятнике бывает холодно, Нор. А Келли сейчас нужны все удобства. У меня есть свободная гостевая комната, и, кстати, собственный фельдшер скорой помощи, который будет в полном нашем распоряжении! Я позвоню Маку и скажу, что ты едешь к нам, Келли. А сама съезжу на передачу и сразу вернусь.

— Грейс права, — сказала я. — Я напишу объявление о том, что занятия отменяются. А ты поезжай к Грейс, там тебе будет спокойно.

— Вы такие славные. Спасибо вам, — тихо сказала Келли.

— Ты можешь вести машину? — спросила Грейс.

— Э-э, да.

— Вот и хорошо. Пойдем, приведешь себя в порядок, — сказала Грейс и протянула ей руку. — Идем, милая.

Грейс повела Келли в туалет, а я ушла за стойку и принялась искать бумагу, чтобы написать объявление. Скрипнула входная дверь.

— Кто там?

Молчание.

— Эй, кто там!

И опять нет ответа. У меня напряглись плечи. Стоукс? Пришел за Келли? Я инстинктивно нашарила бутылку и ухватила ее за горлышко. И отпустила только тогда, когда в дверях появилась высокая фигура Шинейд. На ней был спортивный костюм, в руках — вешалка с рабочим пиджаком и юбкой, в которые она переодевалась перед уходом в банк, коврик для занятий и маленький бумажный пакет. Она посмотрела на меня из-под ровно подрезанной челки, и я увидела мешки у нее под глазами.

— Что вы тут все делаете? — спросила она.

— Об этом и тебя можно спросить, — заметила я, небрежно ставя на место бутылку. — Келли стало плохо. Занятия отменяются, я хотела написать объявление.

Шинейд подошла ближе и положила свои вещи на стойку. Я подумала об Эле, который чистил сейчас чей-то бассейн, о четырех работах на двоих, а потом вспомнила наш разговор в «Уютном уголке», и мне стало стыдно.

— Шинейд, ты прости меня за то, что я так с тобой говорила в тот раз. По-свински вышло.

— Забудь. Я сама хороша. А ты и без того была на нервах. Помнишь детектива Роша, который нас вчера допрашивал? Он спросил, как ты сейчас вообще, а я ему сказала: «Будь этот Уокер хоть трижды гребаным ублюдком, она много лет спала с ним в одной постели. Чтобы после этого махнуть рукой на его гибель, надо иметь в жилах не кровь, а студеную воду».

У меня закружилась голова, и я ухватилась за стойку, чтобы не упасть. Значит, Рош расспрашивает всех о моем эмоциональном состоянии. Значит, он подбирает подходящие факты. Воспримет ли он всерьез известие о том, что убийцей мог быть Стоукс?

— А о чем еще спрашивал детектив Рош?

— Спросил, не видела ли я чего-нибудь такого, что могло бы помочь полиции. Я не видела. Еще спрашивал, что я думаю о Хелен. Тут уж я ему все выложила.

Я сжала нервы в кулак и заставила себя думать только о Шинейд.

— Тебе сейчас тоже, наверное, непросто приходится. Я видела, как Эл сегодня уезжал отсюда. У него на фургоне написано «Заводной пылесос».

Шинейд опустила глаза.

— Он не хотел, чтобы об этом знали.

Она подняла взгляд и мотнула головой, указывая на бутылку с виски «Джеймсон»:

— Налей мне маленькую.

Я достала из бара стопку, подумала и достала вторую. Разлила по стопкам виски. Мы чокнулись и выпили. В глазах у Шинейд стояли слезы.

— Что с тобой, Шинейд? Неужели все так плохо?

Она кивнула.

— Чистить бассейны и копать дренаж — это одно. — сказала она. — А вот туалеты… В этом году Эл потерял столько клиентов, что теперь ему приходится работать по ночам уборщиком, а денег все равно не хватает. Цены растут, налоги за дом все время повышаются…

— Я даже не знала об этом.

— А когда Эл потерял клиентов в Пекод-Пойнт, стало совсем плохо. Это был самый крупный его заказчик. Предыдущий владелец был старым клиентом «Чистого бассейна», но потом дом продали Уокерам. Ну а Уокеры нашли кого-то другого, может, риелтор им порекомендовал какого-нибудь типа из Массамата…

— И Уокеры выгнали Эла?

Она кивнула.

— Он ненавидит работу уборщика. Он от нее как бешеный. Все время на взводе. Зол как черт. Это он так говорит, с тех самых пор, как начал убирать по ночам.

Я отступила на шаг. Он так говорит?

— Раньше он был нормальный, добрый. А теперь только и слышишь: «Подтирать чужое дерьмо — ах ты ж! Я зол как черт! Опять твоя мамаша притащилась на День благодарения? Я зол как черт! Заправил машину, один бак бензина — половину дневного заработка вынь да положь. Я зол как черт!» Он так устает, что даже поесть забывает. С одной работой закончит, и сразу бежит на другую. — Шинейд залпом допила свой виски, пока я разинув рот слушала ее. — Я хотела сделать ему сюрприз — завтрак принесла, думала, застану Эла здесь, — сказала она, постучав пальцем по бумажному пакету. — Сделала все, как он любит, — сэндвич с сосисками и яйцом. Все равно я опоздала. — Она вытерла глаза. — Извини, я не хотела раскисать. Слу-ушай… — Она показала на мою грудь.

— Что? — спросила я, совсем сбитая с толку.

— А я все думаю, что не так? Ты сегодня не в черном!

Я уже обжила мысль, что главным кандидатом на роль убийцы был Стоукс, который ненавидел Хью и Хелен. Теперь же выяснилось, что и Эл имел на них зуб. Нет, это просто глупо! Мягкий, застенчивый Эл Рудински, который стеснялся даже грязи на ботинках, — не мог он убить. Даже если лишился серьезных денег — все равно не мог. Или мог? Когда мы с Грейс, Келли и Шинейд вышли из темного «Гром-бара» в яркое холодное утро, я знала точно только одно: под псевдонимом Зол Как Черт скрывался Эл. Он частенько повторял эти слова, он лихачил на дороге как безумец. Но почему он не пришел ко мне сам и не сказал, что ему не нравится? Зачем были эти нападки под nom de plume[3]?

Но потом я подумала еще немного, и ответ пришел сам собой. Стыд. Унижение. Наверное, Эрик Варшук знал, что говорил: «Унижение — страшная вещь. Для мужика страшнее нет».

— Женщинам тоже, знаете, не по вкусу, — пробормотала я себе под нос.

— Что-что? — перепросила Грейс.

Они с Келли и Шинейд стояли в дверях, щурясь от солнечного света как кроты.

— Да так.

Цеплявшаяся за Грейс Келли была легко одета и дрожала. Кожа на восхитительных ее ногах пошла пупырышками. Грейс усадила Келли в «мини-купер», объяснила дорогу и отдала ключ от дома, а я тем временем прикрепила на дверь объявление «Занятия отменяются». Пришлось написать его на оборотной стороне подставки под кружку, надпись на которой гласила: «В связи с ремонтными работами свет в конце тоннеля временно отключен». Вернулась Грейс, покачала головой.

— Во время беременности — и такие известия. У нее ведь мог случиться выкидыш. А я и не думала, что Хелен нравятся такие, как Стоукс.

— Ты и половины всего не знаешь, Грейс. Мне столько всего надо тебе рассказать.

От удивления Грейс приоткрыла рот, но тут же принялась снимать невидимую пушинку с рукава куртки.

— Мне тоже есть что рассказать. Вчера у нас был детектив Рош.

Я кивнула, но внутри у меня все перевернулось.

— Он спрашивал обо мне, да? Полиция обыскала мой дом. И компьютер забрала, и телефон.

— Да ты что! — Грейс вскинула глаза.

— Губбинс добивается, чтобы все вернули. Так о чем спрашивал Рош?

— Он хотел знать, считаю ли я тебя эмоционально стабильной. Я сказала, что ты молоток. Что в прошлом Хью уже один раз устроил тебе веселую жизнь, но ты все вынесла. Хотя в последнее время была несколько подавлена.

— Обязательно было это ему говорить? — возмутилась я.

Грейс за словом в карман не полезла:

— Я решила, что лучше сама ему это скажу, а то услышит от других и решит, будто я нарочно умолчала.

— И что он?

— Захотел услышать подробности. «Она ведет себя как обычно или иначе? Стала ли она больше бывать в одиночестве? Не кажется ли вам, что она что-то скрывает?» Я сказала, что ты в последнее время бледненькая, но и только. Я ему так и сказала: мы с Норой знакомы двадцать три года. Она хороший человек, она крестная моих детей. Оставьте ее в покое, она тут ни при чем. По городу бегает опасный убийца. Вот его и ищи те.

Вот что называется верный друг. Как Лесс и, подумала я.

— Только вот еще что, Нор. У меня сегодня передача…

— Подожди. Скоро может приехать Стоукс. Давай поговорим на радиостанции.

В 10:30 утра Грейс предстояло вести передачу «Что слышно в городе», а заботами ее менеджера холодильник на радиостанции был всегда полон. А я и не помнила, когда в последний раз ела.

Между Пекодом и Массаматом тянулись коммерческие центры и склады; я ехала мимо них, но думала о своем, мысленно перескакивая с проблемы на проблему, как кузнечик, удирающий от газонокосилки. Я боялась, что меня арестуют, со страхом думала о том, что Стоукс до сих пор на свободе, о своем лунатизме и о том, к чему он мог привести. В какой-то момент я даже начала переживать за Эла, который всю ночь драил туалеты. Чем больше я о нем думала, тем больше утверждалась в мысли, что Эл не способен на убийство. Я буквально шкурой чуяла его невиновность. В этом забеге я ставила на Стоукса. Убийцей мог быть только он. Как бы ни был зол Эл, как ни поносил он мою колонку, его угрозы выглядели довольно бледно. Он был всего лишь растерянный человек, жертва меняющейся экономики. Я сочувствовала ему всем сердцем.

Я порадовалась, что телефон у меня отобрали, — а не то я бы уже позвонила Бену и сказала, что письма с угрозами писал Эл-чистильщик. Нет, пожалуй, не стоит мне говорить с Беном, по крайней мере, до тех пор, пока он не прочтет записку и не поймет, что я имела в виду. Я надеялась, что он поймет. Он не виноват. Все дело во мне.

Когда я въехала на гостевую парковку радиостанции, Грейс уже входила в дверь. Недостаток сна брал свое: я вылезла из машины и потопала ногами, чтобы разогнать дремоту, после чего поспешила вслед за Грейс к огромному, как ангар, каменному зданию — бывшему магазину товаров для праздников. Жизнь дорожала, и жителям Пекода было не до увеселений. Праздники накрылись медным тазом.

Радиостанции тоже приходилось несладко: поток федеральных грантов поиссяк, количество рекламы сократилось. Половину эфирного времени какой-нибудь ведущий уныло повторял телефонные номера — «позвоните, чтобы сделать пожертвование на благое дело» — и обещал, что каждый жертвователь получит в подарок пеньковую экосумку для покупок или диск Брюса Спрингстина. Когда я вошла, в студии играл «Фанк с окраины». В противоположном конце холла, за стеклянной стеной студии, Монти Бирс — начальник Грейс — самозабвенно подпевал записи. Увидев меня, он сделал серьезное лицо, показал мне большой палец и одними губами произнес: «Вперед, красотка!» — после чего плавно заглушил музыку и принялся читать новости.

— Доброе утро. С вами Монти Бирс и еженедельный обзор новостей на «Пекод-радио». Полиция продолжает поиски убийц Хью и Хелен Уокер; город по-прежнему в смятении. Началась последняя неделя сбора яблок. Согласно прогнозам полученного вчера экономического доклада, 2018 год будет «ничего». Обо всем этом — в нашей сегодняшней передаче. Не переключайтесь!

Он нажал на кнопку, включая объявление службы общественной информации, и снова показал мне большой палец — на этот раз даже два.

Что это Монти так мне обрадовался? Наверное, видел меня в новостях, решила я. Должно быть, он поверил мне и теперь хочет поддержать, дает понять, что я отлично справилась с драматическими событиями последних дней. Я была благодарна ему за поддержку. Я прошла на кухню, взяла две кружки и достала из маленького холодильника персиковый йогурт.

Грейс потрясающе ведет интервью. У Барбары Уолтерс люди плачут; у Грейс они рассказывают даже о том, о чем никогда и никому не говорили. Она из тех людей, которые вызывают тебя на откровенность: она увлечена своим делом, умеет польстить человеку, а кроме того, она чуткая слушательница. Гость и сам не замечает, как ослабляет оборону и выдает секрет или высказывает вслух то, о чем предпочел бы промолчать. Грейс могла бы вести передачи на всю Америку — при ее таланте это было бы несложно. Но подруга абсолютно не амбициозна. «Пекод — как раз мой размерчик», — сказала она как-то раз, когда я убеждала ее подать резюме на вакансию вашингтонской радиостанции NPR.

Я стояла у окна звукоизолированной студии и смотрела, как Грейс готовится к передаче. Она села за длинный деревянный стол, рядом с которым стояли два металлических стула, положила перед собой макбук, блокнот, ручку, два стационарных микрофона и две пары наушников. Стул, предназначавшийся гостю, был украшен розовой подушечкой с надписью «Милосердие — дар Божий»[4], вышитой красной ниткой. Мне нужно было столько всего рассказать Грейс, в том числе — о том, что я снова хожу во сне, — но я вдруг поняла, что мне очень не хочется входить. Мне было страшно. Я расскажу все, и Грейс поймет, что я ее обманывала. А если Грейс перестанет мне верить, я просто не выдержу.

Я вошла. В студии было тихо, как в исповедальне, — Грейс выключила динамики. Я поставила кружки на стол, присовокупив к ним свой термос с кофе, а сама села на стул с подушкой и принялась за свой йогурт.

— Монти встретил меня так, словно я бегу триатлон, — сказала я, старательно обходя скользкую тему. — Так приятно. Поддержка мне сейчас кстати.

Грейс без нужды принялась поправлять микрофоны, потом взялась за макбук. На меня она не смотрела.

— Грейс…

— Он решил, что ты даешь мне интервью. Про Хью.

Я уронила ложечку в йогурт.

— Я хотела сказать тебе это еще там, в боулинге. Монти попросил меня провести передачу о Хью. Он хочет, чтобы я взяла у тебя интервью, потому что ты сейчас у всех на устах. Он сказал: «Твоя передача называется «Что слышно в городе», а в городе только об этом и слышно!»

— И ты согласилась?

Моя верная подруга… Верная ли?

— Я сказала — интервью с тобой не будет, точка. Но у меня будет телефонная беседа с парочкой представителей художественной тусовки — это Аббас Масут и критик Дэвис Ким-мерль. Совсем обойти эту тему будет очень тяжело. Я подумала, что ты не будешь очень против, ведь Хью… ну, умер. Но если ты против, скажи, и я все отменю.

Я смотрела в ясные голубые глаза Грейс и понимала, что она совершенно серьезна. Одно мое слово, и передаче конец. Я не вправе мешать ей работать; и потом, Хью действительно был человеком известным и жил в Пекоде.

— Я не могу участвовать. Но передачу отменять, конечно, нельзя. Говори с ними, о чем считаешь нужным, — сказала я.

— Спасибо, Нор. — Грейс коснулась моей руки.

Я сделала глубокий вдох.

— А теперь моя очередь делать признания. Только не перебивай, все вопросы — потом.

Молчание далось Грейс нелегко, и все же она сумела ни разу не перебить меня. Я вывалила на нее все и сразу. Рассказала, что и Бен, и Губбинс уверены, что меня подставляют. Рассказала об изрезанной картине и о телах, которые были уложены в те же позы.

— Да чтоб меня!

Я рассказала ей о проклятом дневнике, который вел Хью во время развода, и о том, что в нем есть упоминания о моей попытке изрезать ту самую картину.

— И он еще собирал доказательства против тебя? Ну и гад!

— Ты обещала не перебивать.

Я перечислила всех возможных подозреваемых: обозлившийся торговец наркотиками, брошенная любовница Хью и, наконец, Стоукс. О Стоуксе я говорила особенно горячо, сделав из него чуть ли не серийного убийцу с пунктиком на униженности.

— Родители жены вечно его унижали. Он подстроил аварию бойлера и наложил лапу на их денежки. Хелен и Хью тоже его унизили, на этот раз в интимной сфере. И он отомстил.

Грейс постукивала ручкой по столу.

— Ну, не знаю. По-моему, у Стоукса Дикманна в голове оперативки не хватит, чтобы кого-то подставить.

— Он очень злой человек. С ним рядом просто страшно находиться. Хорошо, что Келли уехала к тебе. Слушай, ты опять перебиваешь. Это еще не все.

Я рассказала ей, что спала с Беном.

— Ну, не то чтобы спала. Спала-то я не больше часа.

У нее округлились глаза.

— То есть ты кого-то таки себе нашла, и этот кто-то — не кто иной, как Бен, мать его, Викштейн? Ну и ну! Ну и как он тебе?

— Подожди, я не закончила.

— Да ладно тебе, Нор, скажи.

— Очень здорово. Но как-то тяжело, что ли.

— Ну еще бы, у тебя ведь давно никого не было. Но все равно это прекрасно. Я очень за тебя рада. За вас обоих.

— Не придавай этому такого значения. Скорее всего, это больше не повторится.

— Это еще почему? — Грейс нахмурилась.

Я посмотрела на висящие на стене часы. Было уже почти без четверти десять. В редакции будет совещание, я должна присутствовать. И зачем я только уехала от Бена? Я чувствовала себя трусихой. Полным ничтожеством. Но при мысли о том, чтобы признаться ему в своих приступах лунатизма, я по-прежнему приходила в ужас. Я сделала еще один вдох.

— Грейс, я опять ходила во сне.

— Что? — Она застыла. — Я же тебя спрашивала! Ты сказала, что это давно прошло!

— Я не знала наверняка. А прошлой ночью у Бена все началось сначала. А может, даже и еще раньше. — Я помолчала. Нет. Не буду больше вилять. — Нет, не может быть. Я точно знаю, что это началось раньше.

Грейс уставилась на меня, и лицо ее с каждой секундой становилось все более тревожным. О чем она думала сейчас?

— Утром в день убийства… Нора, у тебя в волосах были ветки и мусор. А на лице царапина. Ты сказала, что упала на прогулке. Это неправда? Ты ходила во сне?

— Скорее всего. Только я не знаю, куда я ходила.

— Черт побери! Ты, наверное, перепугалась, — сказала она, и в ее голосе явственно звучала тревога.

Она чуть отъехала назад вместе с креслом и чуть подалась прочь от меня. Движение было едва заметным, но я понимала, что это значит. Я никогда не видела у нее такого мрачного взгляда. Я в отчаянии сплела пальцы.

— Ты думаешь, что это я.

Грейс вздрогнула.

— Ты думаешь, что это я убила Хью и Хелен.

Плечи у меня поникли. Я осела на стуле.

— Прекрати немедленно. — Грейс встала и резко тряхнула головой. — Я тебя знаю. Ты на такое просто не способна. Не способна, и все тут. Ты не из таких.

— Но… просто все совпадает, разве нет? — сказала я. — Откуда ты знаешь, на что я способна? Помнишь Акселя? Нору Руки-ножницы?

— Там был просто свитер. А здесь люди. Нет, этого просто не может быть. Потому что не может быть никогда. Ты меня поняла? Этого не может быть. — Она схватила меня за плечи и заглянула мне в глаза: — Повторяй за мной: этого не может быть.

— Этого не может быть. — Я чувствовала себя как человек, которому в последний миг помешали шагнуть с обрыва.

— Молодец. А Бен что сказал?

— Я ему ничего не говорила. — Я отвела глаза.

— Скажи.

— Не могу.

— Нет, можешь.

Я умоляюще посмотрела на Грейс:

— А если он решит, что это я их убила?

— Тогда он не тот человек, который тебе нужен. Скажи ему. — Нет, — твердо ответила я и скрестила руки на груди. При всем своем умении чувствовать собеседника Грейс просто не понимала, какие чувства вызывает во мне одна мысль об этом, какой нагой и беззащитной я себя чувствую.

— Вечно ты упрямишься, — сердито сказала она.

— Вечно ты командуешь.

Он отбросила с лица прядь волос и снова села. Мы не моргая смотрели Друг на друга.

— Мы еще об этом поговорим, — пообещала Грейс. — А пока надо тебе найти хорошую клинику сна. Ты ведь к врачам не обращалась?

— За мной следит полиция. Здесь у нас таких клиник нет, а Губбинс сказал, что, если я уеду из округа, они обязательно проследят за мной. Если они узнают, что я хожу во сне, они за меня возьмутся. Сейчас мне в клинику нельзя.

— Ладно. Тогда надо придумать, как избавить тебя от стрессов. Это у тебя наверняка из-за стрессов.

— Поверь, лучший антистресс — это чтобы полиция поскорее нашла убийцу и перестала подозревать меня.

— Точно. — Грейс взяла ручку и принялась писать в блокноте. — Значит, так: двоих из твоего списка убийц можно сразу выкинуть.

— Кого?

— Во-первых, этого твоего продавца наркотиков. Если бы Хью с Хелен употребляли, в отчете о вскрытии об этом бы написали. Бенов контакт из офиса прокурора ничего об этом не говорил?

— Нет, — разочарованно ответила я. Как я об этом не подумала?

— А что до Стоукса, то я уже сказала: не верю, что он может хоть что-то. Да он целыми днями играет в боулинг. У него вместо головы мяч.

— Ой, ну что за снобизм. Если человек увлекается боулингом, это еще не значит, что он глупый. Это все предрассудки. Он притворяется дурачком. А на самом деле очень умный.

И коварный как дьявол. Хелен наверняка рассказала ему, что я была замужем за Хью, но он сделал вид, будто ничего не знал. Как будто это я потихоньку удрала с места преступления…

Грейс прищурилась.

— Может быть. А может быть, их убила Келли. Допустим, она знала о любовнице мужа, а нам сказала, что он рассказал ей буквально вчера. Погуглила Хелен и узнала твою историю.

А потом поняла, что ты — идеальная подозреваемая. — Грейс охнула: — А ведь она сейчас у меня дома с Маком. Черт!

— Нет-нет-нет, забудь. Это точно не Келли, — возразила я, расстроившись оттого, что Грейс не поверила в мою теорию насчет Стоукса. — Она могла отхлестать их своим конским хвостом, но застрелить? И зачем ей убивать Хью? Зуб-то у нее был на Хелен.

Грейс поразмыслила над моими словами и расслабилась:

— Ты права. И вообще она славная.

— Это Стоукс их убил, — твердо сказала я. — Он ненавидел их обоих.

— А если… — заговорила Грейс, машинально рисуя что-то в блокноте. — Если, допустим… — на листе бумаги появилась пара глаз с крестиками вместо зрачков.

— Если что? — нетерпеливо спросила я.

— Что, если Хью опять взялся за старое? Переспал с какой-нибудь чокнутой. А она, например, оказалась паталогически ревнивой. Бах, бах — и нет больше ни Хью, ни Хелен. Вжик, вжик — и картины больше нет. — Грейс принялась чиркать ручкой поверх глаз. — Хотя… может, и Стоукс.

Столько вариантов! Я сжала виски.

— А тебе не кажется странным, — снова заговорила Грейс, — что Хелен крутила со Стоуксом? Любитель боулинга с Кэтскиллских гор — да что она в нем нашла?

— Опять эти твои предрассудки.

— Да, но Хью — миллионер, а Стоукс?

Грейс нарисовала знак доллара. Я посмотрела на рисунок. Отвела взгляд, потом посмотрела снова. И тут у меня в голове зазвенел торжествующий звонок, как в автомате для пинбола. Как я — нет, как мы обе об этом не подумали? Я вскочила со стула и забарабанила по столу, пытаясь усмирить несущиеся в голове мысли. Грейс с тревогой посмотрела на меня:

— Ты что?

— Боб Вудворд и Карл Бернстайн, — сказала я.

Грейс уронила ручку. И вместе со мной выпалила:

— Отслеживайте деньги!

— Деньги — это Кэлли, — торопливо заговорила я. — Она — наследница Хью. После его смерти картины еще подорожают. Это целое состояние! Миллионов пятнадцать, может, больше. Кэлли еще маленькая. Кто-то должен будет взять ее к себе и стать ей официальным опекуном.

— Да, — согласилась Грейс.

— В следующие несколько лет этот человек будет преспокойно распоряжаться ее миллионами. И заодно сможет сделать так, чтобы она правильно распорядилась деньгами, когда вырастет. Спорим, в суд за опекунством побегут дядя Тобиас и его жена Рут?

Грейс оперлась подбородком о ладонь. Подумала.

— Я думала, Тобиаса больше волнуют дела духовные.

— Помнишь, я тебе рассказывала, как он основал религиозный фонд? Он вечно выпрашивал у Хью пожертвования пожирнее, приглашал нас на какие-то благотворительные собрания в Виргинии… Мы не поехали. Хью сказал, что фонд поддерживает «фашизм под личиной христианства», и не дал ни цента.

Я села, взяла ручку и обвела рисунок доллара в кружок.

— Что, если это сделал Тобиас — ради денег? Можно? — я показала на макбук Грейс.

— Конечно.

— А ты знаешь, что в выходные, когда произошло убийство, Тобиас был в Нью-Йорке, на конференции в защиту семьи? — сказала я, входя в свою почту.

— Да, подозрительное совпадение, — согласилась Грейс.

— Кроме того, он знал, что Кэлли дома не будет, потому что ее заберет сестра Хелен. Он говорил об этом Вулфу Блитцеру. Тобиас приехал один и вполне мог добраться до Хью и Хелен. За ним никто не следил. Он мог взять напрокат автомобиль, выехать поздно вечером, доехать до Пекода, застрелить брата и его жену, а потом вернуться в город. Никто даже не заметил бы, что он уезжал. И к тому же Тобиас знал, как обустроить место убийства, чтобы полиция подумала на меня.

— Полиция наверняка его уже подозревает. Он должен быть у них в разработке.

— По-моему, полиция занята тем, что подозревает меня.

Грейс заглянула мне через плечо. Я открыла письмо Тобиаса.

— Он пригласил тебя на похороны?

— Ну, это ведь так по-христиански. А он у нас практически святой.

Грейс на мгновение задумалась, прищурилась.

— Скажи ему, что я тоже горюю и хочу приехать на похороны вместе с тобой, — велела она.