Советы на каждый день

ГЛАВА ВТОРАЯ

В голове гудело. Все вокруг казалось каким-то ненастоящим. Как будто очередной эпизод из «Она написала убийство». Маленький прибрежный городок, туманное осеннее утро, сонные и ничего не понимающие горожане в халатах и тапочках собрались перед домом жертв, желтая лента на подъездной дорожке и полиция, которая осматривает место преступления.

Я механически перепрыгивала с одного новостного выпуска на другой. Прямых включений с места происшествия пока не давали — крупные СМИ еще не добрались до Пекода. Я снова переключилась на местный канал. Взъерошенная журналистка в оранжевом дождевике и спортивных штанах куда более органично смотрелась бы в репортаже, посвященном ежегодному велозаезду во имя борьбы с раком груди, но никак не подходила для освещения убийства. Тем более — двойного. Она говорила в камеру, а рядом, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, ожидала чего-то другая женщина в дождевике с капюшоном.

— Как я уже говорила, на данный момент нам известно, что двое погибших жителей Пекода, всемирно известный художник Хью Уокер и его жена Хелен Уэстинг-Уокср, были убиты, однако больше никаких сведений из полиции не поступало, — говорила журналистка. — По словам соседки, домработница обнаружила тела в половине седьмого утра, явившись на работу. Собственно говоря, сейчас мы расспросим саму соседку.

Сью Микельсон. Спасибо, что согласились поговорить с нами, миз Микельсон. Пожалуйста, расскажите о событиях этого утра.

Миз Микельсон шагнула вперед и, выпрямив спину, встала перед камерой. Она буквально лучилась осознанием собственной важности.

— Это было невероятно ужасно, — скорбно произнесла она. — Было еще темно. Я гуляла с Юпитером, это мой лабрадор, и тут увидела, как по дорожке у дома Уокеров кто-то бежит. Это была женщина. Она выскочила на улицу и закричала: «Dios mio! Los estan muertos! Los estan muertos!» Я знаю испанский. Это значит: «Боже мой! Они мертвы! Они мертвы!» Я достала сотовый телефон и позвонила в службу спасения;

— А до этого вы что-нибудь слышали?

— Нет. Мы живем в соседнем доме. — Она показала куда-то в сторону подъездной дорожки. — Но как видите, наши дворы разделены густой рощей.

— Насколько хорошо вы знали своих соседей?

— Иногда по выходным наша дочка приглашала к себе их девочку, Кэлли. Вчера после обеда я видела их машину и поняла, что они приехали, поэтому позвонила и предложила устроить детям какое-нибудь развлечение. К счастью, они оставили Кэлли в городе с тетушкой, не то бедняжку тоже могли бы убить. Какой ужас. Это кошмар.

— В самом деле, кошмар. Благодарю вас, миз Микельсон.

Журналистка коротко повторила информацию о случившемся и отключилась, чтобы уступить место обычному выпуску новостей. Мало-помалу я начала проникаться услышанным. Меня охватила паника. Потом я поняла, что вновь не могу поверить в случившееся. Меня била дрожь, но разум сопротивлялся мысли об убийстве. Что это было, шок? Или разум отделился от тела? Мне захотелось поговорить с Грейс. Она поможет мне прийти в себя. А она уже слышала? Я позвонила ей по городскому. Никто не брал трубку. Я позвонила на сотовый ей, потом Маку. Они не отвечали. Потом я вспомнила, что сегодня воскресенье, а по воскресеньям они вместе с родителями Мака иногда ходят на раннюю службу в церковь, а потом завтракают вместе.

Я не могла усидеть на месте. Надо было чем-то заняться — сколько можно щелкать пультом? Но куда себя деть? Наконец я, как была в пижаме, схватила плащ, натянула резиновые сапоги и прыгнула в машину, понятия не имея, куда поеду.

Утро было сырое, холодное, туманное. Изо рта вырывались облачка пара. Погода — впору английским болотам. Я стремительно набрала скорость, пронеслась мимо входа в заповедник. Потом вспомнила, что за кустами восковника вдоль дороги частенько прячутся полицейские, и поехала медленнее.

Дороги были практически пусты. Я смотрела вперед, но мысли мои крутились вокруг увиденного по телевизору. Это было невозможно, просто невозможно. Мужчина, с которым я познакомилась, когда мне было двадцать пять, мужчина, которого я любила и с которым прожила больше двенадцати лет, — неужели этот мужчина убит? От горя у меня заболело сердце. Потом я вспомнила, как Хью предал меня с Хелен, и боль прекратилась. Вернулись вопросы: кто это чудовище, убившее Хью и мать его ребенка? И за что их убили? Я почти наяву услышала голос Грейс: «Карма, детка. От кармы не убежишь».

Я полезла в карман за телефоном, чтобы позвонить ей еще раз. Но телефона в кармане не было. Я порылась в другом, но нашла лишь смятую пятидолларовую банкноту. Черт возьми! Должно быть, я забыла телефон дома.

Я включила радио, чтобы узнать новые подробности об убийстве. В динамике затрещало. Дорогу окружал густой лес — неудивительно, что сигнал не проходил. Начался дождь, и я включила дворники.

— Черт!

Неприятно щелкая, словно опустевшая зажигалка, из которой отчаявшийся курильщик пытается добыть огоньку, дворники судорожно задергались и поползли по стеклу втрое медленнее обычного.

— Через четыреста футов поверните налево, — скомандовал навигатор.

— Отстань, — сердито бросила я.

Моя «тойота» любила преподносить сюрпризы. Я купила ее подержанной, и уже через месяц у нее сломался навигатор — теперь его стало невозможно отключить. Электронный женский голос выдавал советы когда вздумается и без всякой связи с реальностью. Ремонт обошелся бы мне почти в половину стоимости машины, так что я просто махнула рукой. А теперь, получается, и «дворники» объявили забастовку? Под моим гневным взглядом «дворники» дернулись туда-сюда и опять замерли.

— Поверните налево, — сказал навигатор женским голосом. — Поверните налево.

— Ой, лучше молчи. Если я поверну налево, мы утонем.

Деревья расступились, и слева показалась водяная гладь. Серые волны сердито пенились, вторя серо-зеленому, будто плесневелому небу. В воздухе запахло солью, как из банки с пикулями, и дорога свернула к мосту, соединявшему район по эту сторону бухты с центром Пекода. Сквозь мутное от дождя стекло я видела волны, бившиеся о каменный волнолом. Парусные лодочки, до сих пор не убранные хозяевами, — десяток или около того суденышек — прыгали вверх-вниз с каждой новой волной прибоя. Вдалеке выли сирены. Может быть, это полицейские преследуют убийцу? Я снова покрутила радио, нашла нужную волну и поймала голос ведущего, который рассказывал о Хью:

— Всемирную известность Уокеру принесли его необычные автопортреты. Его последняя выставка «Сцены из семейной жизни», прошедшая в прошлом году в Нью-Йорке, удостоилась наилучших отзывов. Оставайтесь с нами. Сейчас мы послушаем сообщение Сберегательного банка Пекода, а затем поговорим с Аббасом Масутом, который много лет был агентом Уокера.

Аббас. Бедняга Аббас, должно быть, сам не свой от горя. Хью был одним из первых, кого он начал выставлять в собственной нью-йоркской галерее. Аббас начинал в Бейруте, где очень скоро сделал себе имя, продавая работы современного искусства заезжим американским и европейским коллекционерам и кинозвездам. В ту пору Бейрут переживал свой золотой век. Однако в 1975 году в Париж Ближнего Востока, как его называли, пришла война, и следующие пять лет Аббас провел в борьбе за выживание. Наконец он сумел бежать в Штаты, где связи в мире искусства помогли ему открыть галерею — сначала в Сохо, потом в Челси. Он стал одним из самых успешных продавцов последнего десятилетия. Коллекционеры обожали его за обаятельное обхождение. Хью тоже любил его, но не только за это — будучи агентом, Аббас бился за своих подопечных как лев.

— С вами «Пекод-радио», и мы вновь возвращаемся к трагическим новостям об убийстве Хью и Хелен Уокер. На проводе агент мистера Уокера Аббас Масут, который сейчас находится у себя дома в Нижнем Манхэттене. Что вы можете сказать о случившемся, мистер Масут?

— Я скажу так: погибший был великим американским художником и моим другом, и мысль о его гибели разрывает мне сердце. Кто мог совершить это злодеяние? Не понимаю. Это абсолютно бессмысленно, — сказал Аббас. — Разве в таком тихом городке могла произойти столь ужасная трагедия? И почему именно с ними? — Голос его надломился. — Не могу больше говорить… Простите.

— Понимаю вас. Спасибо, мистер Масут. Итак, сегодня утром художник Хью Уокер и его жена Хелен Уэстинг-Уокер были найдены мертвыми в собственном доме близ города Пекод, штат Нью-Йорк. Полиция убеждена, что это убийство, причем двойное. Подозреваемых пока нет. Оставайтесь на волне «Пекод-радио». Мы будем сообщать самые свежие новости о случившемся. А сейчас перейдем к событиям в Америке.

В надежде поймать другую станцию я нажала кнопку «поиск». Других станций не было. Я выключила радио.

После моста я свернула направо, к «Кофейне Эдена», до которой оставалось не более полумили. В голове у меня стучала кровь. Срочно требовался кофеин. Я выскочила из дому в такой спешке, что напрочь позабыла о кофе.

Ухицы и парковки были почти пусты — «Корвинз мар-кет» открывался только в девять. Было тихо. Никаких убийц. Никаких вооруженных сборищ перед отреставрированной тюрьмой девятнадцатого века, ныне прачечной. У входа в прачечную висела табличка: «В этой тюрьме содержались перед повешением трое пиратов, захваченных в плен командой китобойного судна «Куттамонк». Обычное дождливое воскресное утро в старомодном курортном городке после окончания сезона.

Аббас был прав. Несмотря на все случившиеся в последнее время перемены, Пекод никак не подходил на роль места, где произошло убийство. Убийство в наших краях — вещь невиданная, сенсация, статью о которой впору вешать в рамочке на стену в редакции, рядом со статьями об ограблениях банка и ураганах. До сих пор у нас была только одна такая вырезка, и та за 1972 год. Тогда на пляж Крукд-Бич вынесло тело девочки-подростка. Она была даже не местная. Ее принесло волнами. Она не утонула, ее ударили по голове чем-то тяжелым, а потом сбросили тело в воду. В конце концов выяснилось, что бойфренд поймал ее на измене и размозжил ей голову скейтбордом. В газете написали про «преступление на почве страсти», но по-моему, выглядело это как попытка оправдать убийцу.

Светофор перед аптекой загорелся красным, и я остановилась. Справа от дороги, на краю лужи, которая всякий раз разливалась после больших дождей в переулке между аптекой и винным магазинчиком, сидел мистер Утка и рылся грязным оранжевым клювом в нечистых перьях.

Мистер Утка показался мне ужасно одиноким. Впрочем, это было вполне объяснимо. Он потерял свою любимую. Мистер и миссис Утки никогда не расставались. Обычно они квартировали на пристани, однако после сильных дождей перебирались в знакомую лужу, чистили друг дружке перья на хвосте и сидели прижавшись боками. Так оно и шло вплоть до дождливого серого дня, когда кто-то из жителей пожаловался в ветконтроль и на улице появился зеленый грузовик ветеринарной службы. Миссис Утку схватили, а мистер Утка сумел сбежать. С тех пор он всякий раз приходит к разлившейся луже и ждет подругу. Я написала о нем маленькую заметку в «Курьере». Она получила на удивление много откликов. В одном письме говорилось: «Моя жена умерла от рака. Иногда я очень сержусь на нее за то, что она меня бросила. А иногда мне хочется умереть, чтобы быть с ней рядом. Она была моим лучшим другом. Мистер Утка — это я».

Подозреваю, что это написал Бен, только подписался вымышленным именем. Когда человеку плохо, он делает странные вещи.

Светофор переключился на зеленый. Проехав еще немного, я увидела, что в окнах редакции горит свет. Должно быть, Бен уже вовсю трудился над свежими новостями, и Лиззи с ним, и остальные ребята тоже (если только он не отправил их на место преступления). Наверное, мне следовало к ним присоединиться. Они мне, скорее всего, уже звонили. Но готова ли я с ними сейчас говорить? Нет, сначала надо выпить кофе. И я свернула на стоянку перед кофейней.

Я хотела выйти из машины, но вспомнила, как я одета, и заколебалась. Особенно странно выглядели пижамные штаны — мужские, в темно-голубую клетку, с веревочкой на талии. Я носила их много лет, но только сейчас вспомнила, что когда-то отобрала их у Хью. При воспоминании о том, что когда-то он спал со мной рядом, в сердце у меня кольнуло, но это быстро прошло, и сердце онемело вновь.

Я опустила козырек и, глядясь в зеркало, быстро проверила прическу. Не прическа — воронье гнездо. Ужас какой-то. Под глазами — темные мешки. Обычно безупречная кожа покрылась какими-то пятнами. На щеке, у правой скулы, почему-то обнаружился порез или царапина, какую могла бы оставить кошка. Что еще удивительней, в челке у меня застряли сухие листья. Я смахнула их с волос, и на колени мне упало что-то твердое и сухое.

Веточка.

На мгновение я перестала дышать.

Я убрала козырек обратно. Откуда у меня эта царапина, откуда взялись листья и веточка? Я не гуляла по лесу; выйдя из дому, я прошла по дорожке и сразу же села в машину. Вечером накануне я чистила зубы и гляделась в зеркало, но в волосах у меня ничего не было. Я вгляделась в ногти на руках. Кое-где ногти были неровные. Во сне я вполне могла провести острым краем ногтя по лицу. Но откуда тогда веточка и листья?

Ведь не может же быть…

«Нет. Нет-нет-нет. Нс сходи с ума. Нора. Это все давно прошло. Прекратилось много лет назад. Выбрось из головы».

Дождь полил сильнее. Я подняла воротник плаща, выскочила из машины и побежала к кофейне.

«Кофейня Эдена» — душа и сердце Пекода, входя в нее, вы переноситесь в шестидесятые (не вписывается только плоский телевизор на стене). На обтянутых зеленой кожей диванчиках и хромированных вращающихся табуретах уже расселись посетители. Я узнала владельца аптеки. Взгляды присутствующих были прикованы к телевизору, где шла новостная передача. Там все та же корреспондентка рассказывала то же, что и прежде. Я с опозданием заметила Лиззи. Она стояла у дальнего края стойки, на ней были камуфляжный дождевик и серозеленые брюки карго. С морковных волос капало.

— Нора! — Лиззи заметила меня тотчас же и бросилась навстречу, держа в обеих руках по стаканчику кофе. — Я тебе звонила, но не дозвонилась. Ты уже слышала про Уокеров?

Я киваю.

— Мне так жаль! Ты, наверное, ужасно испугалась.

— Не кричи, пожалуйста, — шепотом попросила я и поманила ее за собой к маленькому деревянному столику в свободном уголке. — Не хочу, чтобы все вокруг знали, что я имею к ним какое-то отношение.

— Да-да, конечно, — прошептала она в ответ.

Я решилась рассказать Лиззи и Бену историю своего развода в тот день, когда Лиззи явилась на работу с известием: знаменитый художник по фамилии Уокер купил дом в Пекод-Пойнт. «Курьер» ежемесячно печатал списки крупнейших сделок с недвижимостью, и Лиззи по долгу службы следила за событиями. Я поняла, что она и без меня очень скоро все рае копает и узнает, что мы с Хью были женаты.

Она поставила стаканчики на потертую столешницу. Мм сели.

— Как ты? — спросила она.

— Честно говоря, не знаю. У меня это все в голове не укладывается.

— Это нормально. — Она мрачно кивнула: — У тебя шок.

Я подозревала это и сама, но от ее подтверждения мне стало как-то спокойнее. По крайней мере, это объясняло мои странные ощущения.

— Да, верно. Ведь шок от такого — это нормально? Что еще слышно? Что узнал Бен?

— Бен сейчас на месте преступления. Я тоже еду туда. Он сказал, что журналистов не пускают дальше подъездной дорожки. Обзванивает сейчас всех, кого может.

— Значит, пока только предварительные данные, и все? — спросила я, махнув рукой в сторону телевизора, где снова крутили кадры со Сью Микельсон.

— Ну, есть еще кое-что…

— Что?

— Но это пока неточно.

— Да что?

Она неуверенно прикусила губу.

— Ну же, выкладывай.

— По неподтвержденным данным, их застрелили в спальне. Прямо в постели.

— Вот черт. — Я почувствовала, что кровь отхлынула у меня от лица.

— Господи! Нора, даты белая как привидение! Прости, зря я тебе рассказала. И потом, это в самом деле еще неточно.

— Нет-нет, все в порядке. Хорошо, что рассказала. А откуда сведения?

— Не знаю. Вроде бы Бену сказал кто-то из его знакомых. Послушай, — тут она нахмурилась, — тебе надо подумать о себе. Поезжай домой. Мы сами справимся. Нас с Беном вполне достаточно. Никто не ждет, что ты тоже будешь заниматься этим. Бен так точно. Он за тебя волнуется.

— Правда? — удивилась я.

Лиззи кивнула.

— Он первым делом сказал: «Бедная Нора, нелегко ей придется».

— Но не могу же я сидеть сложа руки.

Взгляд Лиззи упал на часы.

— Черт! Мне пора ехать, надо отщелкать ограждения и полицейские машины. И еще взять комментарии у соседей. — Она подхватила стаканчики. — Обещай мне, что поедешь домой, ладно?

— Ну-у… — неопределенно протянула я.

— Домой. — Она строго посмотрела на меня. — Поедешь?

— Ладно, ладно, поеду, — замахала я руками.

Лиззи ушла. Я смотрела в окно, провожая ее взглядом. Неужели это правда? Неужели кто-то воплотил мою фантазию в жизнь и застрелил Хью и Хелен прямо в постели? И теперь я буду смирно сидеть, ловить крохи информации, смотреть на одни и те же записи по телевизору и ждать, пока мне расскажут, что же там произошло? Я вцепилась в край стола. Я боролась сама с собой, и чувствовала, как пальцы превращаются в волчьи когти. Я поклялась никогда больше за ними не следить. Я дала себе обещание.

— Кофе?

— А? — Я подняла голову. Рядом стояла официантка.

— Простите, что заставила вас ждать. Мы только что приготовили свежий.

— А, нет, спасибо. — Я встала. — Я тут вспомнила, что мне кое-куда нужно.

Я вышла из кофейни. Шел дождь. Мистер Утка вперевалочку шел ко мне по тротуару и сочувственно покрякивал.

В его кряканье мне отчетливо послышалось: «Беги».

Дворники со стуком елозили по стеклу. Шуршали по мокрому асфальту шины. Дождь барабанил по крыше автомобиля. Я пребывала в каком-то трансе. Сколько раз мы с Хью ездили в дальние путешествия, не боясь погоды? Пробирались сквозь стоящий стеной ливень в Англии или Ирландии и выезжали не на ту сторону дороги. Крались в туманах северного побережья Орегона. Летели по национальному парку Сион, по жаре, со сломанным кондиционером. Прорубались сквозь снежные заносы на север, к домику, который снимали на выходные. Мы с Хью любили и умели путешествовать.

— Ну, кто будет вести нас первые пятьдесят миль? — спрашивал он перед выездом, перебирая CD-диски. — Синатра? Дэвид Бирн? Пэтси Клайн? Выбирай.

Я без труда объехала перегороженную улицу, свернув на юг и сделав крюк по Старому шоссе номер двадцать. Жаль только, что я так и не выпила кофе. Пришлось держать окно открытым, несмотря на дождь, потому что в голове у меня поселилась тупая боль. Миновав «Тропу Ван Винкля» и оставив позади незастроенный участок леса, я убедилась, что позади никого нет, и свернула направо, туда, где высилась пара белых колонн и торчала сторожка с крышей из кедрового гонта — вход в элитный гольф-клуб «Дюна».

Клуб закрывал сезон первого ноября, поэтому останавливать меня было некому. Никто не размахивал списками, доказывая, что моего имени нет среди тех, кто способен уплатить восемнадцать тысяч долларов годовых взносов. Клиенты «Дюны» — люди по большей части пожилые, богатые, консервативные. Как правило, они проводят у нас лето, а на зиму уезжают в Палм-Бич. Гольф-клуб для простых смертных расположен на другом конце города. Недалеко от свалки. Когда-нибудь я обязательно напишу о негласных правилах для членов «Дюны».

Вот, например, моя мама многое отдала бы, чтобы быть принятой в «Дюну». Насколько ее старшая сестра дорожила своими русско-еврейскими корнями, настолько же мама стремилась от них отречься. Она даже сменила имя и девичью фамилию, и из Саши Левервич превратилась в Салли Лир. «Салли Лир, да как же! — кричала тетушка Лада, когда они ссорились. — Все-то тебе надо пролезть в коренные американцы! Делаешь вид, будто твоя родня сошла прямиком с «Мейфлауэра»? Да их рыбаки на вонючей шаланде привезли, в трюме с контрабандой!»

Дорога извивалась среди полей для гольфа, летом ровно выстриженных, а нынче тонувших в мокрой бурой траве. Я снова посмотрела в зеркало заднего вида — никого. Я выдохнула, и грудь вновь наполнилась соленым морским воздухом. В Пекоде море всегда рядом. Впрочем, отсюда его видно не было — мешали сосны и дубы, густо высаженные на границе принадлежащего клубу участка.

Дорога снова вильнула и вывела меня к очередному строению под кедровой крышей, привольно раскинувшемуся на вершине холма. Вокруг двухэтажного дома с массивными колоннами бежала веранда, выходившая на акваторию, озеро, усыпанную песком площадку и поля. В ящиках под окнами до сих пор пламенели подмерзшие герани, однако сами окна были закрыты ставнями. Как я и надеялась, в клубе не было ни души. Парковка за домом выходила на лес; туда я и отправилась, нервно поглядывая в зеркало.

Раньше мы с Грейс любили выбираться в этот лес туристами, но случившийся затем неприятный инцидент раз и навсегда отвадил нас от этих мест: некоего туриста ранило охотничьей стрелой, угодившей ему в ногу. После этого владельцы «Дюны» установили таблички «Частная собственность.

Проход запрещен». Поговаривали, что охотники, кто понаглее, промышляют в этих лесах, когда в клубе кончается сезон, но я очень надеялась, что не столкнусь с ними.

Свернув на стоянку, я облегченно вздохнула. Пусто. Ни пикапов, ни фургонов местных рабочих. Я припарковалась на том краю, что был ближе всего к лесу, и, заглушив мотор, услышала вой ветра в деревьях. Потянувшись, я открыла бардачок и стала копаться в залежах скопившихся там мелочей: солнечные очки без одного стекла, карта окрестностей, инструкция к автомобилю, маленький фонарик… А вот целлофановый пакетик с четырьмя бобами кофе в шоколаде — скорее всего, я купила его в один из своих приступов острой потребности в кофе. Я бросила бобы в рот.

На дне бардачка отыскался театральный бинокль тетушки Лады, оставшийся с прошлой шпионской вылазки. Закопанный на самом дне, он давал четырехкратное увеличение на расстоянии в три тысячи футов — достаточно, чтобы разглядеть лицо актера на сцене с верхнего яруса Карнеги-холла. Этот бинокль тетушка получила в наследство от моего прадедушки Льва. Он служил «пахером» (то есть, в переводе с идиш, клакером) в «Сити опера» в Нью-Йорке. Чиновникам, размещавшим иммигрантов, он сказал, что у себя в местечке он учился на кантора и очень любит музыку, а также отлично разбирается в опере. Вот его и отправили работать в оперу. Занимался он там в основном уборкой и мелким ремонтом, однако в число его обязанностей входило присутствовать на представлениях и знать, когда следует начать аплодировать.

— Он никогда не оставлял диву в беде, — говорила тетушка Лада.

И меня тетушка тоже никогда не подводила. Я всегда обращалась к ней за утешением. Когда родители стали беспрерывно ссориться, я даже сбежала на несколько дней к тетушке, которая жила в Ист-Виллидж, в старом доме без лифта. Она никогда не была замужем, и у нее не было детей, и, когда умерли мои родители — отец был единственным ребенком в семье, а дедушки и бабушки умерли еще раньше, — у нас с Ладой больше никого не осталось. Золотой театральный бинокль был ее самым дорогим сокровищем. Она подарила его мне на свадьбу. Доставая бинокль, я ощутила укол вины. Брак мой не выстоял, да и с биноклем я обращалась без надлежащего почтения.

Я сунула бинокль в карман куртки, закрыла окно и выбралась наружу, меня трясло. Дождь перестал, но в рукава задувал сырой холодный ветер. У меня коченело лицо и пальцы. Я снова огляделась. Никого. Я поглядела налево. Чисто. Направо. Воздух прорезал хриплый крик, раздавшийся у меня за спиной. Я подпрыгнула, обернулась и увидела чайку, которая на лету разжала когти. На асфальт шмякнулась раковина. Крупная белая с серым птица спикировала на осколки раковины в лужице розовой слизи и посмотрела на меня с вызовом, давая понять, что ее сокровище находится под надежной защитой.

— Да на здоровье тебе, — дрожа, выговорила я.

Подтянув воротник до подбородка, я зашагала по мокрой лесной траве. Через несколько ярдов трава сменилась разбитой охотничьей тропой. Решительно продвигаясь вперед, я пыталась примириться с мыслью, что Хью больше нет. Я вспомнила, как он уже однажды чуть не умер и как это было невыносимо страшно. Во время рутиннейшей операции по удалению грыжи у него вдруг остановилось сердце. Мы тогда еще не были женаты, поэтому больница обратилась к ближайшему родственнику, брату Хью, который примчался из Виргинии и взялся за дело. Тобиас Уокер был ревностным христианином, и Хью с трудом его выносил. «Фанатик», так он называл Тобиаса. Когда он пришел в себя и увидел у своей постели брата, то был страшно зол.

Снова хлынул дождь, крупные капли пробивали сосновый полог, но я шла вперед. Ближе к берегу на смену соснам пришли дубы, но они укрывали от дождя ничуть не лучше. После грозы деревья стояли практически голые. Ледяная вода текла по моим волосам, сбегала за воротник куртки, щекотала шею. Я пошла быстрее, разбрасывая ногами сухие листья и обходя пятна вязкой сырой грязи. Чтобы согреться, я спрятала руки в карманы. Двумя пальцами я теребила кожаный ремешок тетушкиного театрального бинокля.

Я не вполне понимала, что мною движет. Было ли то признаком травмы? Частью шоковой реакции? Прищурившись от дождя, ускоряя шаг, тяжело дыша, я шла вперед. Пусть мне несладко, но я, по крайней мере, жива. Ледяные капли жалили мне лицо, холодный воздух обжигал легкие. Я смотрела на деревья, слышала шум ветра, вдыхала запах моря. А что могут почувствовать Хью и Хелен? Ничего.

«Хью и Хелен. Хью и Хелен». Но что стало с «Хью и Норой»? Почему все пошло не так? Значил ли для него хоть что-нибудь наш недолгий брак? Мы поженились через несколько месяцев после той операции, лишь затем, чтобы в случае очередных проблем со здоровьем я могла избавить его от забот пресвятого братца. Для этого необязательно было жениться — достаточно было бы подписать соответствующие бумаги. Мы всегда говорили о браке как о том, что предшествует появлению детей, и однажды утром, уже после той встречи со смертью, лежавший рядом Хью посмотрел на меня мечтательным взглядом.

— Нора, давай поженимся. И заведем ребенка, — сказал он.

Я с радостью согласилась на оба предложения.

Дубы расступились, открывая вид на окрестности. Тропа шла под уклон, и там, где она оканчивалась, начинались буровато-желтые водоросли и тростники, повторявшие неровный контур берега. За камышами ворочался темный язык воды, ее поверхность морщилась под порывами ветра. В нескольких ярдах от края воды виднелся побуревший угол маленькой за-сидки на уток, почти невидимой посреди растительности — я отыскала его лишь потому, что знала, куда смотреть. Мы с Грейс обнаружили эту засидку в одном из наших походов, когда под пронзительным норд-остом камыши полегли, открывая контур крыши.

Не поднимая головы, чтобы дождь не попадал в глаза, спотыкаясь о корни, поскальзываясь на мокрой грязи, я сбежала с холма. Меня повело, я вылетела с тропы, ухнула в высокую траву и остановилась, лишь когда выброшенные вперед руки с размаху ударили в заднюю стену засидки. Вновь обретя способность дышать, я торопливо прислушалась к себе: болело тело, кружилась голова, но я была цела. Я толкнула дверь. Насквозь мокрая, дрожащая, я ввалилась в тесный деревянный закуток и встала, глядя, как на полу вокруг меня образуется лужа. «Это безумие, — подумала я. — Уходи». Но уйти я не могла. Я должна была увидеть место убийства. Мне казалось, что без этого какая-то недоверчивая часть меня никогда не поверит в случившееся.

Темные стены засидки пахли мокрым кедром и душистыми травами. Три стены были глухие. Четвертая, выходившая на воду, практически отсутствовала, если не считать нависающего края крыши, от которого внутри делалось совсем темно. Тень делала засевшего внутри охотника невидимым для добычи. Летят себе по небу друзья и родные мистера и миссис Уток, греются на солнышке, ловят восходящий поток, как вдруг — бум! И жизни конец, потому что кто-то решил поиграть в бога.

В засидке не было ни мебели, ни освещения. Обогревателя тоже не было. Единственным предметом обстановки была грубая деревянная скамья с лежащим на ней сложенным одеялом. Я достала из кармана тетушкин бинокль, сбросила мокрый плащ и завернулась в колючее шерстяное одеяло. Потом я немного посидела, сжав челюсти, чтобы усмирить стучащие от холода зубы. Наконец я поднесла бинокль к глазам и выглянула наружу. Сначала я промахнулась, и в окулярах заплескались волны с барашками пены, однако потом я подняла бинокль выше и поймала деревья. И там, на противоположном берегу, на холме посреди болот Пекод-Пойнт, среди сосен поднимались стеклянные стены и деревянные балки — дом Хью.

Я никогда еще не видела его при свете дня.

Я никому не рассказывала о том, что следила за Хью и Хелен. Даже Грейс не знала.

Я стала следить за ними с того самого дня, как они переехали в Пекод и Лиззи принесла в редакцию список сделок по недвижимости из городского секретариата.

— Пекод-Пойнт продали за два с половиной миллиона, — сообщила Лиззи, разматывая черно-белый палестинский шарф и снимая рюкзак. — Дом принадлежал девелоперу из Майами — он собирался жить здесь летом, но не сумел расплатиться с кредитом на строительство. Банк продал дом неким «мистеру и миссис Хью Уокер». Спорю на что угодно, это знаменитый художник Хью Уокер.

— Что? — ахнула я. — Дай-ка взглянуть. — Неужели Хью настолько жесток, что решил переехать в город, разбередив мои раны? Это просто в голове у меня не укладывалось.

— Для художника дом подойдет как нельзя лучше. Там есть огромная студия — жена девелопера занималась керамикой. Помнишь, я фотографировала ее с этими ее странными кривыми горшками? Ну, для раздела «Стиль жизни»? Чур, если я права, статья моя! — сказала Лиззи.

— Черт, не верю! — выдавила я, не в силах произнести имя Хью.

И я рассказала им с Беном о своем браке и о том, чем он закончился. Лиззи пришла в ужас, пальцы ее безостановочно теребили кайму на шарфе.

— Господи, Нора, какой ужас! Он что, не знает, что такое презервативы? — Тут она, спохватившись, прикрыла рот рукой. — Прости.

— Ничего, Лиззи. Поверь, ты не первая, кто задает этот вопрос.

Она жалобно посмотрела на меня.

— Сколько же вы были женаты?

— Мы жили вместе много лет, но в браке пробыли лишь год и один месяц.

— Может быть, это брак на него так повлиял? Ну, отпугнул, заставил смотреть на сторону?

Мне хотелось сказать ей, чтоб она не волновалась, ведь ее жених наверняка из другого теста. Но говорить обо всем этом было неловко, особенно в присутствии Бена, который внимательно слушал наш разговор, хмурясь и потирая подбородок.

Я пожала плечами.

— Я буду очень вам признательна, если это не выйдет за пределы редакции. Пожалуйста, не говорите никому.

— Могила, — пообещала Лиззи, крест-накрест черкнув пальцами над сердцем.

Реакция Бена была до странного эмоциональной. Он стал жарко извиняться за весь мужской пол:

— Мне очень жаль, что так случилось, Нора. После таких историй мне стыдно за то, что я мужчина.

Такой пыл в противовес обычной сдержанности Бена поразил меня до глубины души, но этим дело не ограничилось — он как будто твердо вознамерился сказать мне побольше добрых слов:

— Это было так несправедливо по отношению к тебе, Нора. Ты заслуживаешь лучшего.

Остаток дня я с трудом могла сосредоточиться. Мне надо было работать над статьей «Собаки для героев», в которой рассказывалось о программе реабилитации ветеранов войны в Ираке с помощью собак, которые должны были избавить солдат от ПТСР. Я долго билась над списком вопросов для интервью с одним из ветеранов, но так и не продвинулась дальше примитивного «Держали ли вы когда-нибудь раньше собаку?». Отчаявшись, я зашла на сайт slotsofvegas.com, засела за виртуальные игровые автоматы и выиграла 63 325 долларов — рекордную для меня сумму. Если бы только эти выигрыши были настоящие — деньги, отложенные на черный день, у меня давно растаяли, а зарплата репортера в заштатном городишке не позволяла делать сбережения.

К шести вечера сотрудники редакции разошлись. Стало тихо, и я решила, что теперь самое время вплотную заняться вопросами для интервью. Я открыла рабочий файл, но тут хлопнула уличная дверь. Через несколько мгновений в редакцию вошел Эл Рудински — стриженный под машинку здоровяк, похожий на добродушного медведя в грязном синем комбинезоне для чистки бассейна. В дверях он остановился и тщательно вытер грязные башмаки о коврик. Толстая шея и широкий лоб были покрыты грязью и потом.

— Я что, опоздал? Или еще успею? Я деньги принес. — И он искательно улыбнулся.

Эл был женат на Шинейд, с которой мы вместе занимались пилатесом — Шинейд О’Халлоран-Рудински. Плодом этого польско-ирландского союза стали четверо детей, поэтому Эл вечно был на мели. По правде говоря, он запаздывал с оплатой рекламы на несколько месяцев, о чем Бен и сообщил ему с некоторым смущением, сказав, что в кредит печатать объявления больше не станет. Эл занимался чисткой бассейнов, устраивал дренажные системы и вел ландшафтные работы, и летнее приложение «Садов и лужаек» к нашей газете было для него важной рекламной площадкой.

— Рекламщики уже ушли, — сказала я, указав на запертую дверь в задней части офиса, за которой днем сидела бухгалтерия и отдел рекламы. — Не волнуйся, я передам деньги Бену. Он, наверное, пойдет навстречу, ты ведь все-таки пришел. — Я улыбнулась. — Я постараюсь его уговорить.

Эл косолапо шагнул и большой грязной рукой протянул мне конверт плотной бумаги. Взгляд его упал на грязные следы, которые он оставлял за собой, и Эл заметно сконфузился.

— Передай Бену мои извинения, ладно? Я собирался приехать пораньше, но потом эта запара в Пекод-Пойнт… — Он выпрямился.

Я откинулась на спинку стула и насторожила уши. Неужели он говорит о доме Хью и Хелен?

— Ах, вот оно что? Ты там работал?

Он стряхнул грязь в карман комбинезона и вытер руки о штаны.

— Здоровенный участок, никогда с такими не имел дела.

А тут еще новые хозяева приехали, гора работы, срок — вчера.

Я им и бассейн почистил, и мотор в фильтре поменял, и полив для газона провел, а в половине пятого говорю — у меня важное дело, я быстренько съезжу, а потом вернусь и доделаю, — тут он показал конверт. — А хозяйка ни в какую. Или, говорит, делай все до конца, или можешь не возвращаться.

— Как некрасиво. — Я села прямо и нахмурилась.

Эл кивнул:

— Летние, что с них взять. А вот муж интересный мужик. Художник. Я уже работал на художников, которые летом приезжали. Говорят, у нас тут какой-то особенный свет. — Тут он заметил на полу еще один ком грязи, подхватил его и сунул в карман. — Когда я чистил бассейн, он как раз разворачивал картины в студии. У него их целая куча, и везде он сам с женой. Одна так вообще странная какая-то, на ней его жена беременная, а он голый ее обнимает. — Эл пожал плечами. — Наверное, жена его муза, или как это правильно.

— Да, наверное, — резко ответила я.

К счастью, Эл моей резкости не заметил.

— Знаешь, а я тоже когда-то рисовал. По вечерам ездил на занятия в Бруклинский музей. А потом мы с Шинейд поженились, пошли дети. Теперь на рисование нет времени, — грустно сказал он. — Ох, ладно, поеду-ка я домой. Спасибо, что согласилась замолвить за меня словечко перед Беном. — Уже уходя, он остановился в дверях и обернулся в последний раз: — Прости за пол, неудобно вышло.

Мной овладело необъяснимое побуждение, которое с каждым часом становилось все сильнее. Мне было просто необходимо знать, на что похожа жизнь Хью и Хелен в доме за два с половиной миллиона долларов. Я дождалась одиннадцати часов, поехала в гольф-клуб «Дюна» и оставила машину на парковке.

Я не боялась, что меня увидят. После захода солнца клуб закрывался, и даже наглые охотники на оленей выходили на промысел не раньше октября. Полная луна светила так ярко, что мне даже не понадобился фонарик.

Поворот на утиную засидку пропустить было невозможно — в этом месте по обе стороны дороги высились высокие серые скалы. Я знала, что из засидки будет видна как минимум часть Пекод-Пойнт. Когда мы с Грейс были здесь в прошлый раз, я разглядела строящийся на противоположном берегу дом. Я спустилась к засидке, толкнула дверь и села на деревянную скамью.

Дом отделяли от засидки неполных семьдесят пять ярдов — расстояние полета утки. Пять минут ходу по заросшему тростником побережью бухты, а подняться повыше — и можно добежать за две. Видно было даже лучше, чем я ожидала, — трава почти не заслоняла обзор. Хорошо заметны были только освещенные участки, зато тетушкин бинокль позволял рассмотреть их во всех подробностях. Высокие стеклянные стены не скрывали просторный зал, совмещавший в себе кухню, столовую и гостиную, а также огромный, сложенный из камня камин. Над камином висел де Кунинг, на противоположной стене — Раушенберг. Повсюду стояли коробки с вещами, но даже в этом хаосе дом выглядел великолепно.

Майские ночи прохладны. Хью в джинсах и кофте с капюшоном сидел на кушетке. Из кухни вышла Хелен с двумя бокалами вина. На ней были шорты и байковая рубашка в клетку, в которой я опознала одну из рубашек Хью. Хелен села, прижалась к Хью, и они стали попивать вино перед камином. При виде того, как его нога обвила ее ногу, я почувствовала укол в сердце. Я помнила тело и твердость его бедра. Впервые за эти годы я позволила себе подумать о том, как мне не хватает прикосновений Хью. Он повернул голову и поцеловал Хелен — я вспомнила солоноватый вкус его поцелуев. Легкое прикосновение языка. Он еще любил тихонько подуть мне в ямочку на затылке. Сердце заболело так сильно, что я даже испугалась — неужели инфаркт? Его рука нежно легла на грудь Хелен, но я не могла отвести взгляд. Может быть, я мазохистка? А если они займутся любовью, я что, останусь и буду смотреть?

Меня спасла от меня же их дочь, Кэлли. Одетая в розовую пижамку, она вбежала в гостиную, потирая глаза, — видимо, не могла уснуть. Высокая, худенькая, в отца, она унаследовала его темные вьющиеся волосы. Под копной кудрей мне было трудно рассмотреть ее лицо, но я не сомневалась, что она хорошенькая, совсем как отец с матерью. Хелен прижала ее к себе. Глядя, как она гладит Кэлли по голове и утешает, я заплакала. Тетушкин бинокль упал на пол, а я согнулась пополам, обхватила себя за плечи и, заскулив как одержимая, скатилась на грязный пол засидки.

— Ты отдал ей мое дитя. Как ты мог? — задыхаясь, говорила я.

Я плакала так долго, что в конце концов уже ничего больше не чувствовала.

«Наконец-то, — подумала я тогда. — Наконец-то я излечилась».