Советы на каждый день

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Итак, я начала действовать. Прямо с радиостанции я отправилась в «Электроника-дисконт Рейнольдса», располагавшийся в Массамате. Мне нужен был дешевый — или, по выражению телевизионных преступников, «одноразовый» — мобильный телефон. Я намеревалась обзвонить агентства по прокату автомобилей и выяснить, брал ли вечером в субботу Тобиас автомобиль напрокат. Если автомобиль найдется, у компании наверняка будут данные по пробегу. И если мне хоть немного повезет, если автомобиль не вычистили сверху донизу, то на ковриках или на покрышках полиция сможет найти частицы почвы из Пекод-Пойнт. Или, может быть, волокна коврового покрытия на сиденьях. Или даже кровь. И еще не мешало бы прикупить дешевенький ноутбук, чтобы проверять почту и дописать статью «Собаки для героев». Терпеть не могу недоделки. Что бы там ни происходило, работа есть работа, и она должна быть сделана.

От работы мои мысли перешли на Бена, и меня одолело сомнение. Может быть, я зря его оттолкнула? Не дала ему возможности подстроиться? В конце концов я усилием воли бросила эти бесплодные рассуждения и вновь заставила себя сконцентрироваться на задуманном.

По дороге в магазин я успела поразмыслить о нашем разговоре с Грейс. У нас два основных подозреваемых. У Стоукса есть мощный мотив, но и у Тобиаса он тоже есть. Тобиас — этакий Каин при Авеле. Тобиас мог завидовать младшему брату, талант которого принес ему огромные деньги, славу и женитьбу на горячей блондинке, в то время как Тобиас работал учителем, получал гроши и был женат на замухрышке. Пожертвуй Хью фонду брата хотя бы одну свою картину, это уже принесло бы больше денег, чем сумеет собрать за всю жизнь Тобиас. Вероятно, за благочестием и принципиальностью Тобиаса скрывалась жгучая зависть. Будь Натан Глассер жив, он поставил бы на то, что именно Тобиас придумал, как убить Уокеров, спихнуть вину на меня и под шумок набить карман, заодно поправив дела своей организации.

Мы с Грейс разработали план. Я написала Тобиасу с ее компьютера, сообщила, что принимаю приглашение, и попросила разрешения взять с собой Грейс, которая тоже хочет отдать дань уважения покойным. К счастью, на нашей с Хью свадьбе Грейс, умничка, немало времени провела с Тобиасом и его женой, чтобы нейтрализовать их, поэтому мы полагали, что Тобиас не станет возражать. На похоронах Грейс будет изображать заботливую мамочку (то есть саму себя), и в таком образе постарается выведать у Тобиаса все, что касается его планов относительно Кэлли. Кроме того, Грейс считала возможным еще один вариант.

— Ревнивую любовницу тоже нельзя сбрасывать со счетов. Неверные мужья в чем-то сродни педофилам — и у тех и у других очень вероятны рецидивы. Не исключено, что любовница тоже явится на похороны.

— Но ее никто не знает. На нее будут глазеть, — возразила я. — Надо быть полной идиоткой, чтобы лично явиться полюбоваться на дело своих рук. Да и потом, как она узнает о похоронах? Тобиас ведь рассылает приглашения лично.

— А если ее знают? Что, если Тобиас ее пригласил? Например, как друга покойных?

Я поразмыслила над этой возможностью, и тут мне в голову пришла еще одна мысль.

— Сью Микельсон. Соседка. Она явилась на место преступления первой после домработницы. Она очень симпатичная. Я вот думаю…

— Я только хотела сказать, что нельзя сбрасывать со счетов эту возможность.

Мы договорились, что любые полезные сведения, которые нам удастся раскопать, будут немедленно переданы Губбинсу.

Я расплатилась за телефон и ноутбук, вышла из магазина, села в машину и обнаружила, что передача Грейс уже кончается. Интервью с Аббасом я пропустила. Разговор Грейс с Дэвисом Киммерлем из журнала «Нью-Йорк» тоже подходил к концу.

— Взять хотя бы непревзойденный автопортрет Уокера с бывшей женой — изломанная поза, полуженщина-получудовище нависает над спящим мужем… Эта картина пробуждает в зрителе самые примитивные и одновременно самые возвышенные чувства. Она написана в современной стилистике, однако берет свое начало в классической традиции, истоки которой можно проследить во множестве разных культур. Вот почему работы Хью Уокера оказали такое влияние на современную культуру. По сути, Уокер сам, лично, вынудил нас пересмотреть всю концепцию неопримитивизма.

— Это просто поразительно, Дэвис. Как вы глубоко понимаете Уокера, — сказала Грейс. — Вы просто обязаны написать об этом книгу.

— Благодарю вас. Честно говоря, я и сам об этом уже подумывал.

— О, обязательно напишите, обязательно! И обещайте что, когда книга выйдет, вы снова придете к нам на передачу чтобы о ней поговорить.

— Договорились.

— В таком случае позвольте еще раз поблагодарить вас за участие в нашей передаче и за такой подробный рассказ о влиянии работ Уокера на современную живопись. К сожалению, теперь мы уже никогда не увидим его новых работ и не услышим вашего о них мнения.

— О да, это печально. Однако вскоре у вас все же будет шанс ознакомиться с не выставлявшимися прежде работами Уокера. И тогда я с удовольствием загляну к вам еще раз, чтобы о них поговорить.

— В самом деле?

— Да. Этой весной в галерее Аббаса Масута пройдет выставка-ретроспектива, которая была запланирована еще до… ах, прошу прощения, это закрытая информация. О выставке еще не объявляли. Не могли бы вы вырезать этот кусок?

— Мне очень жаль, Дэвис, но мы в прямом эфире.

Видите? Грейс отлично умеет добывать информацию. От нее ничего не скроешь.

Еще и полдень не наступил, но по дороге домой я несколько раз умудрилась задеть колесом обочину. С обзвоном фирм по прокату автомобилей придется подождать. Сейчас я могла думать только о том, как опущу голову на подушку и закрою глаза. Я так устала, что, вернувшись в Курятник, махнула рукой на последние следы оставленного полицией беспорядка — свернутый ковер, стопки книг на полу, выложенные на столе бумаги, — и потратила последние крохи энергии на кухню: выгребла из ящиков три сковородки, две большие кастрюли и две кастрюльки поменьше.

Теперь я точно знала, что хожу по ночам, а раз так, значит, это может произойти снова всякий раз, когда я усну, хоть бы даже и днем. Мне нужно было убедиться, что мои прогулки, как и прежде, ограничиваются домом. Сковородам и кастрюлям отводилась роль сигнализации. Шумового барьера, который разбудит меня, если я попытаюсь выйти вон. Я расставила их у входной двери, а потом задумалась. А действительно ли я хочу знать, на что способна? Ведь если сигнализация сработает, это будет означать, что в ночь убийства я вполне могла добраться до Пекод-Пойнт.

Но я ответила себе: да. Я должна знать.

Я ушла в спальню и переоделась в пижаму. Потом залезла в постель, написала с нового номера сообщение Грейс и позвонила тетушке Ладе. Тетушки дома не оказалось, и звонок автоматически переключился на стойку регистрации. Трубку взяла Ивонн.

— Привет, Ивонн. Ты не знаешь, где тетушка?

— Прячется.

— Что? Почему?

— К ней заявились какие-то типы из мусорного журнальчика. Сказали, этот, которого убили с женой вместе, раньше был твоим мужем. Изменял, мол, направо и налево, да еще и ребеночка ей заделал.

— Господи!

— Лезут и лезут теперь к твоей тетушке. Со вчерашнего дня названивают. Она попросила, чтобы мы отключили у нее телефон.

Я седа.

— Я сейчас приеду.

— Ой, да незачем. У нее все хорошо. Так, взгрустнула малость. Говорит, ей бы отдохнуть.

— Нет, я все-таки приеду.

— Ты, лапуль, только себя изгрызешь, а она на это посмотрит, и тоже давай себя грызть. Оно вам надо?

— Ну ладно… Ивонн, у меня новый номер телефона. Можешь ей передать? Пусть она мне позвонит.

— Запросто. Как буду вечером уходить, загляну к ней и все передам.

Я продиктовала Ивонн новый номер и поблагодарила ее.

— Нора…

— Что?

— Ты побереги себя.

Повесив трубку, я с нежностью подумала о тетушке и сердито — о репортерах, которые не желали уважать ее приватность. Я вяло подумала, что стоит все-таки съездить в «Кедры», что бы там ни говорила Ивонн, но мне до смерти хотелось спать. Должно быть, сразу после этого я и отрубилась, потому что проснулась под звон дверного звонка в той же позе, с лежащим на груди телефоном.

Спала я, по всей видимости, недолго — по углам вокруг занавесок по-прежнему сочился солнечный свет. Телефон показывал 2:06 пополудни. Я скатилась с постели, подбежала к окну и ахнула — на дорожке стоял автомобиль Бена. И ведь не притворишься, что меня нет дома, — мой автомобиль стоял прямо на той же дорожке. И потом, сердце говорило мне, что я не могу не открыть. Как будто из него выросли две ручки и тянулись к Бену. Но тут сомнения нахлынули с новой силой. Проблема, с которой я вновь столкнулась прошлой ночью, никуда не делась. Я по-прежнему хожу во сне. Полиция по-прежнему подозревает меня в убийстве. В иные моменты я и сама себя подозревала. Так почему бы и Бену не задуматься на этот счет?

Звонок зазвенел снова.

— Минутку! — крикнула я и бросилась в ванную.

Взгляд в зеркало. Волосы спутаны после сна, но это даже сексуально. «Не спеши, Нора. Дыши». Кое-как взяв себя в руки, я вышла в гостиную самой непринужденной походкой. Ногой отодвинула от двери кастрюли. Кстати, как я объясню, почему они здесь? Когда я открыла дверь, кастрюли с грохотом покатились. Я вздрогнула. Бен отступил на полшага.

В руках у него был букет красных роз. «Как старомодно.

И чувственно. И красиво». Бен явно не колебался.

— Я некстати? Ты занята?

Он смотрел вопросительно. Я не могла оторвать от него глаз. В животе у меня стало щекотно. Между нами словно молния ударила. Несмотря ни на что, мне хотелось, чтобы он меня поцеловал.

— Послушай, Нора. Я понимаю, что из-за этого проклятого расследования тебе сейчас очень трудно. Но нам надо поговорить. Можно мне войти?

Я отошла в сторону и впустила его. Он закрыл за собой дверь, заметил раскатившиеся кастрюли и явно пришел в замешательство. Рискну. Расскажу ему о том, что хожу во сне. Вот прямо сейчас расскажу. Но разум мой тут же кинулся взвешивать все за и против и немедленно вынес вердикт: «он решит, что ты убийца». Если бы только можно было убежать куда-нибудь и подумать спокойно! Я открыла рот — и закрыла. И снова открыла.

— Представляешь, аренду дерут, а крышу чинить не хотят. Протекает, — сказала я, и мне тут же стало стыдно: лгать. Ему?!

— Вот незадача. — Он оглядел мою гостиную и одобрительно кивнул: — У тебя красиво. Эклектично так.

Он вручил мне розы, забранные снизу целлофановой оберткой и перевязанные красной лентой.

— Это тебе, — сказал он, снова поймав мой взгляд.

— Спасибо.

Я приняла у него розы, но рука дрогнула, и я уколола указательный палец о шип.

— Ой. — Я дернулась.

— Прости.

Я пососала ранку.

— Дай сюда, — сказал Бен, сунул букет под мышку, отнял палец от моих губ и внимательно на него посмотрел. От его прикосновения меня обдало жаром. Колени подкосились, я, кажется, пошатнулась.

— Надо подставить палец под холодную воду. Где у тебя раковина?

Да уж, холодный душ был бы сейчас как нельзя кстати. Вслед за мной Бен вышел на кухню, не выпуская мой кровоточащий палец. Моего обоняния коснулся цитрусовый аромат лосьона для бритья, смешанный с памятным лакричным запахом. Это потрясающее сочетание действовало мощнее самого сильного афродизиака. Перегнувшись и коснувшись меня боком, Бен потянулся к крану. Меня как огнем обдало.

— Вот, подержи минуту, — сказал он, подставляя мой палец под холодную струю. Боль в омываемой водой ранке утихла. Но память тут же подсунула мне другую картинку: ночь, я стою, обнаженная, на кухне Бена, и в руках бьется боль. Я стиснула зубы.

— У тебя есть ваза? — спросил он.

Боясь, что голос выдаст мои истинные чувства, я мотнула головой в сторону шкафа рядом с холодильником.

— Здесь?

Я кивнула. Бен открыл шкаф и достал пустую банку — несколько недель назад тетя Лада прислала мне кошерных маринованных огурчиков, а когда они были съедены, я вымыла банку и сняла с нее этикетку. Бен поставил банку на кухонный стол.

— А где у тебя мусорник?

Все так же молча я указала на дверцу шкафа у самого пола. Бен непонимающе поднял брови.

— Ясно, Харпо[5].

Он аккуратно подвинул меня в сторону, вытащил мусорное ведро и извлек из кармана самый затейливый швейцарский нож, какой мне только доводилось видеть. Так вот что было у него в кармане, когда мы ехали из полиции. Бен перехватил мой взгляд.

— Это мой талисман. Сэм подарил на День отца. Его зовут Чемп. В нем и кусачки есть, и пилка по металлу, и увеличительное стекло… Я с ним никогда не расстаюсь, только в самолет не беру, а жаль — с ним, наверное, можно и «боинг» починить.

Бен открыл ножницы и принялся подстригать стебли роз. Обрезки падали в ведро. Зрелище это — уверенные неторопливые движения рук, держащих розы, — подействовало на меня успокаивающе. Я отметила, что он подрезает стебли наискосок, чтобы им легче было вбирать воду. Мне нравилось думать, что он носит подарок сына как талисман. В этот миг мне нравилось в нем абсолютно все.

— Ну вот, ночью ты сбежала, а теперь и вовсе ни слова сказать не хочешь. — Он начал расставлять цветы в вазе. — И как это понимать?

Я выключила воду и откашлялась.

— Ты ведь не прочел мою записку, да?

Бен поставил в воду последний цветок, полез в другой карман, вытащил сложенный лист бумаги и развернул.

— Это? «Дорогой Бен, прости, я не готова». — Он сердито скомкал бумагу и забросил получившийся шарик в мусорное ведро. — Нет, так не пойдет. Это только первый абзац. Расскажи, что там дальше.

Вновь онемев, я отвела взгляд и стала смотреть на сморщившийся и распухший палец. Больно было — словно пчела ужалила.

— Нора.

Можно ли ему доверять? Я мастерски умею выбирать не достойных доверия мужчин. Я неуверенно пожала плечами и подняла взгляд.

Он сверкнул карими глазами:

— Думаешь, мне легко было решиться прошлой ночью? Легко так открыться? Думаешь, мне не хотелось сбежать? Хотелось. Но я сказал себе: не упусти ее, даже если боишься новой потери. Она — особенная.

— Бен, я…

— Чтобы вот так прийти поговорить, мне пришлось долго собираться с силами. Чтобы сказать тебе — не надо мне никаких «дорогих Бенов». Я не собираюсь снова дожидаться под воротами, чтобы меня впустили. Я не рыцарь, а ты не принцесса, которую будят волшебным поцелуем. Либо мы идем друг другу навстречу на равных, либо…

Мне не хотелось, чтобы он продолжал. Мне не хотелось его терять.

— Ш-ш-ш. — Я приложила припухший палец к его губам. И поцеловала его, и целовала до тех пор, пока вокруг нас снова не зашумел океан.

Волна схлынула, но мы долго лежали, держась за руки, покачиваясь в темных водах, и течение медленно несло нас, опустошенных, к берегу. Наконец Бен перевернулся и отвел волосы с моего лица.

— Наверное, теперь я могу признаться, что все шесть месяцев видел тебя в самых изощренных своих фантазиях, — улыбнулся он.

— Какой кошмар, — поддразнила его я.

— Да?

— И как, реальность оказалась похожа на фантазии?

— В реальности все гораздо лучше.

Он поцеловал меня. Но в миг, когда наши губы разомкнулись, я ощутила перемену настроения и в себе, и в нем.

Над нами снова нависла зловещая тень убийства. Нигде от нее не скрыться. Бен сел и включил лампу на столике у кровати.

— Что говорит Губбинс?

— Пока ничего. Но Келли подтвердила, что у Стоукса и Хелен была интрижка. Стоукс признался жене, потому что собирался рассказать об этом полиции.

— Значит, у него есть мотив. Теперь Рош должен будет повнимательней присмотреться к этому Стоуксу.

— А Грейс говорит, что у Стоукса мозгов не хватило бы, чтобы так все продумать.

— Если двадцать пять лет занятий журналистикой меня чему-то и научили, так это тому, что люди — они вроде лука. Такие же многослойные.

Тут он был прав, конечно.

— Ты его чуть поскребла — и обнаружила измену. А что он еще может скрывать, кто знает, — обеспокоенно покачал головой Бен. — Насчет его тестя и тещи мой знакомец из «Кэтскилл ньюс» пока молчит. Хоть бы полиция нашла орудие убийства, что ли. Оружие можно проследить, а это уже большое дело.

Я уже хотела было изложить ему свою новую теорию насчет Тобиаса и рассказать о нашем с Грейс плане, но тут взгляд Бена упал на наручные часы, и он всполошился.

— Черт! Уже почти семь вечера!

— А что такое?

— Сэм приезжает домой на День благодарения. Я обещал встретить его в аэропорту. Самолет прибывает в 20:05, а ехать больше полутора часов, даже без пробок. Я совсем потерял счет времени.

— Поезжай, конечно.

Он неуверенно посмотрел на меня.

— Все нормально. Не волнуйся. Все в порядке, — сказала я.

По правде говоря, я даже испытала облегчение — теперь мне не придется выставлять Бена и придумывать какие-нибудь убогие причины для того, чтобы отправить его домой прежде, чем я усну. («Дело не в тебе, Бен, просто я не могу уснуть, когда рядом кто-то есть».)

Он вскочил и принялся торопливо одеваться. Потом нерешительно замер:

— Нора, ты прости, что я так убегаю…

— Беги-беги, — поторопила его я.

— Ты, кажется, о чем-то хотела мне рассказать, — начал он, натягивая джинсы.

— Это не к спеху.

Он сунул носки в карман и натянул лоферы на босу ногу.

— Из аэропорта мы сразу поедем в Нью-Йорк и пробудем там пару дней — Сэм давно не видел бабушку. Я вернусь в пятницу после обеда. Давай поужинаем вместе в пятницу?

— С Сэмом? — скованно спросила я.

— Нет, вдвоем. Я бы, конечно, с радостью вас познакомил, но не хочу тебя торопить.

— Ладно. Давай.

Он сунул мне телефон.

— Забей в память свой временный номер, ладно?

Я кивнула и занялась телефоном. Бен застегивал рубашку. Он наклонился ко мне и поцеловал меня еще раз. Потом взял у меня из рук телефон и подхватил куртку.

— Если будешь говорить с арендодателем насчет текущей крыши в гостиной, скажи, что «Курьер» как раз составляет список худших арендодателей города.

— Правда составляет?

— Нет, но вдруг поможет. — Он подмигнул и тут же посерьезнел: — И окажи мне услугу: проверь, чтобы все двери и окна на ночь были заперты.

Я уже было кивнула, но спохватилась:

— Погоди, я уже ничего не понимаю. Если меня подставляют, значит, мне ничто не грозит. Убийце я нужна живой, иначе на кого он будет валить убийство?

— Это пока теория. Скорее всего, так оно и есть, но пока этого маньяка не поймают, точно мы ничего не узнаем. Поэтому, прошу тебя, запирайся как следует. И не открывай чужакам.

Кажется, Хью и Хелен тоже не открывали чужакам?

Автомобиль Бена еще не успел выехать на дорогу, а меня уже терзали сомнения относительно нашего будущего. Что это было? Мы пересекли Рубикон, и теперь все зависит только от наших собственных желаний? Бен сказал, что не хочет торопить меня. Осталось только набраться храбрости и рассказать ему о моих жутковатых ночных обыкновениях, пока мы не зашли слишком далеко. Поверить, что и тогда он не усомнится в моей невиновности. Но после предательства Хью я разучилась быть храброй, разучилась верить.

Пребывая в самом удрученном состоянии духа, я надела халат и принялась наново расставлять у двери кастрюли. Нет, так жить нельзя — не буду же я строить баррикады из кастрюль всякий раз, когда захочу вздремнуть. Должно быть другое решение, получше. Я решила сделать себе кофе и поискать информацию по клиникам сна. А когда убийцу найдут и все подозрения будут сняты, запишусь на прием.

На кухне у раковины остался лежать Бенов талисман, счастливый нож по имени Чемп. Я взяла его в руки. На красной пластиковой рукоятке было вырезано: «Лучший в мире папа». Понятно, почему Бен никогда не расставался с этим ножом. Он расстроится, когда обнаружит пропажу. А впрочем, по-видимому, Бен вспомнил о ноже почти сразу, потому что с улицы донесся звук двигателя. На дорожку у дома свернул автомобиль.

Я не медлила ни секунды — если Бен и опоздает за Сэмом, то не по моей вине. Зажав в руке нож, я бросилась к входной двери, вновь разбросав кастрюли. Распахнула дверь — и наткнулась на каменные лица Кроули и Роша, задохнулась, как от удара в живот. Кроули явился в форме, Рош — в рубчатых брюках и твидовом пиджаке, на который на сей раз было накинуто пальто-дафлкот.

— Мы хотели бы поговорить с вами, миз Глассер.

Я быстро пришла в себя.

— Только в присутствии моего адвоката, — отрезала я, сжав в кулаке нож Бена.

— Вообще-то это насчет вашего соседа.

— Какого соседа?

— В ходе работы над делом об убийстве у нас возникли вопросы относительно дома по соседству. — Он заглянул через мое плечо в дом. — Вы уже почти все прибрали? Простите, что доставили вам столько хлопот.

Тут он заметил кастрюли на полу, и взгляд его стал озадаченным.

— Это что, тоже мы? Мы стараемся поаккуратней, но не всегда получается.

Я колебалась. Будет ли мой отказ еще одним доводом в пользу того, что я виновна? В самом деле, что такого — ну, поговорим мы о соседях пять минут, и что? Особенно если это в интересах следствия. Я жестом пригласила полицейских входить. Кроули остался стоять у дверей как часовой. Рош шагнул к обеденному столу, вытянул из-под него стул, развернул и сел, широко, по-ковбойски расставив ноги. Жестом он предложил мне сесть рядом, но на глаза мне попалась фотография отца, стоявшая на столе. Отцовский взгляд говорил: «Будь осторожна».

— Я постою, — сказала я. — Чем могу помочь?

Рош почесал подбородок.

— Слышал, в Нью-Йорке собираются устроить крупную выставку работ Уокера. Надеюсь, вас это не расстроило.

«Ты прав, папа. Надо быть осторожней».

— Кажется, вы говорили что-то о моих соседях?

Рош поднял ладонь.

— Это я исключительно из сочувствия к вам, миз Глассер. Будь я на вашем месте, меня бы это до чертиков взбесило. А пришли мы к вам и впрямь по поводу соседа. Этим утром сержанту Кроули сообщили кое-что о строении на другом конце вашего участка. Фермерский дом, знаете?

Я кивнула:

— Вы, наверное, имеете в виду дом Джека Мэнса. Это мой арендодатель.

— Насколько я понимаю, это летний дом, жить в котором можно самое большее до начала сентября. Верно?

— Да.

— Этим утром приходил инспектор, проверял счетчики. С противоположной от фасада стороны, там, где он обычно проверяет данные, обнаружилось разбитое окно.

— Кто-то вломился в дом?

Рош проигнорировал вопрос.

— Электрики связались с Мэнсом. Мэнс попытался дозвониться до вас, чтобы вы посмотрели, но не дозвонился.

— Еще бы, вы ведь забрали у меня те… — тут я запнулась. Этот сукин сын явно играл со мной.

Рош улыбнулся.

— Как я понимаю, он звонил вам и раньше. Он волновался о вас — что неудивительно, если учесть все обстоятельства. Так или иначе, он дозвонился до нашего доброго сержанта и сообщил о взломе. Сержант Кроули взял дело в работу. Мистер Мэнс предоставил нам список ценностей, которые могли быть украдены. В дом и в самом деле вломились, но пропало всего несколько мелких вещиц. Правда, одна из этих пропаж заставила сержанта Кроули связаться со мной. Будучи детективом округа, я, как правило, не занимаюсь местными кражами, однако мы решили, что этот предмет может иметь самое непосредственное отношение к делу.

— Что же было украдено?

— Железный ящик, запирающийся на замок.

— Нора? Это Джек Мэнс, ваш арендодатель и записной бонвиван. Мы с Дэвидом пригласили на выходные друзей погостить. Не дичитесь, заходите к нам сегодня после обеда, выпьем. Заодно и познакомимся получше.

Это была пятница перед Днем поминовения, самый конец мая, когда открывался летний сезон. Той весной я переехала в Пекод. Я не была знакома ни с Джеком Мэнсом, ни с его партнером. Курятник показывал мне риелтор из конторы «Недвижимость в городе и за городом», он же оформил все документы. В те выходные Мэнс приехал в Пекод впервые с тех пор, как я сняла дом. По телефону он показался мне очень милым и забавным. И смешным. Примерно в тот период я осмелела и решилась обзавестись новыми знакомствами в городе. А до этого общалась лишь с Грейс, Маком и их детишками.

— С удовольствием, — сказала я. — Что принести?

— Ваше очарование и банку оливок, если найдется. Рынок был закрыт.

Может, если ему понравлюсь я и оливки (которые у меня, по счастью, были), нам будет проще договариваться о стоимости аренды, прикинула я.

Теплый летний ветерок нес с собой чарующие мелодии Сондхайма. Я вышла из Курятника и пошла по траве к фермерскому дому с солнечными батареями на крыше. На дорожке у дома стояли автомобили — два джипа, серый «мерседес» и один «астон мартин». Ступив на бегущую вокруг дома веранду, я услышала смех. Входная дверь была открыта, и я вошла.

В просторной гостиной собрались вокруг письменного стола полдюжины загорелых красавцев. Я окинула взглядом стеклянные вставки в потолке, высокие окна, полы выбеленного дерева. Современного вида мебель была обита шоколадными, бледно-голубыми и кремовыми тканями разных оттенков. Высокий загорелый мужчина в джинсах и белой льняной рубашке — должно быть, это и есть Джек Мэнс, подумала я, — стоял в центре компании и что-то показывал гостям.

— На прошлой неделе мы с сестрой разбирали отцовский кабинет, чтобы подготовить дом к продаже. Там и нашли. Мы даже не знали, что у отца был такой.

Меня все еще не замечали. Гости увлеченно слушали Джека, разглядывая что-то у него в руках.

— Я решил, что зарегистрирую его на себя и оставлю на память об отце. Но в город не возьму. Там я, того и гляди, не выдержу и выпалю в громилу, который вечно топает в квартире наверху. Или рассчитаюсь наконец с этим типом, который каждый божий день в семь утра заводит прямо у меня под окнами свой отбойный молоток — представляете, парень вылитый Тони Сопрано!

Слушатели расхохотались. Джек поднес к губам мартини. И тут заметил у входа меня.

— А это, должно быть, Нора Глассер, мой арендатор. Она журналистка, работает в местной газете. Наша пекодская Джоан Дидион[6].

— Я польщена. Однако вы явно преувеличиваете.

— Входите же, входите.

Он приветственно взмахнул рукой, в которой был зажат пистолет. Я инстинктивно пригнулась и заслонилась банкой с оливками.

— Да убери ты эту свою пушку, Джек! — прикрикнул на него какой-то мужчина, должно быть партнер Дэвид.

— Простите. Один мартини — и я начинаю воображать себя Энни Оукли[7], — покаянно признался Джек.

Он положил пистолет, поставил на стол мартини, открыл стоявший рядом серый железный ящик и спрятал в него оружие.

— Миз Глассер, вы меня слышите?

— А? Простите.

— Вы как будто отключаетесь.

— Ну, просто я мало спала в последнее время.

Рош натянуто улыбнулся.

— Так бывает, когда человек слишком много думает. — Он испытующе посмотрел на меня. — Я сказал, что в ящике находился пистолет двадцать второго калибра, который, как ни странно, совпадает с калибром пуль, найденных в ходе расследования.

Какое странное чувство — в животе словно клубок змей завелся.

— Вы полагаете, что похититель ящика мог использовать пистолет для совершения убийства?

— Мы рассматриваем этот вариант.

— Но как бы он достал пистолет из ящика?

— Этот ящик очень легко вскрыть. Справится кто угодно, и самыми простыми инструментами.

Он перевел взгляд на швейцарский нож, который я держала в руке. Я тоже посмотрела на нож. И сунула его в карман халата.

— Вы дрожите, миз Глассер.

— В самом деле? Здесь прохладно. Надо разжечь камин, — сказала я и обхватила себя за плечи.

— Мы хотели бы знать, не замечали ли вы чего-нибудь необычного между, навскидку, восемнадцатым октября, когда проверяли счетчики в последний раз, и четырнадцатым ноября, накануне убийства.

Насколько мне было известно, на участке кроме меня бывал разве что почтальон.

— Нет.

— Я надеялся, что вы могли что-то видеть. Вы живете ближе всех.

Наши взгляды скрестились. Я моргнула первой. Он торжествующе ухмыльнулся.

— Что ж, благодарю вас за то, что уделили нам время. Если что-нибудь вспомните, звоните. Нам важны даже самые мелкие детали.

Он встал со стула и пошел к двери.

— Детектив!

Он остановился.

— Если можно, верните мне телефон и компьютер.

Он даже не обернулся.

— Мы их еще подержим.

Дождавшись, пока полицейский автомобиль выкатится с дорожки, я достала новый розовый ноутбук «Эйсер Эспайр», подключила его и открыла Гугл. Поиск дал полтора десятка ссылок. Оказалось, что вскрыть железный ящик с замком можно и вовсе без инструментов. В одном видео на Ютьюбе это делали обычной канцелярской скрепкой — и в считаные секунды.