Советы на каждый день

ГЛАВА ПЯТАЯ

Я ничего не вижу. Я стою в темноте, на мне пижама. Все тело покалывает, как это бывает с затекшей ногой. Я ничего не понимаю. Мне страшно. Папа! Мама! Где я? Чтобы избавиться от покалывания, я хочу растереть ноги и руки, но тут замечаю, что в правой руке у меня что-то зажато. Металлическая палка. Длинная и тонкая. Я держу ее крепко. Что происходит? Глаза привыкают к темноте. Я узнаю это место. Я стою в холле, у подножия лестницы, передо мной входная дверь. Я ничего не понимаю. Как я здесь оказалась? Я не помню, чтобы меня несли на руках. Наверное, я сама вышла из спальни, прошла по коридору, спустилась по лестнице и очутилась в холле. Но я этого совсем не помню.

«Ты проснулась, потому что захотела в туалет. А спросонок и в темноте перепутала дорогу».

Но от моей комнаты до туалета идти не больше десяти шагов. Нет, я не заблудилась спросонок. И я прекрасно знаю, где у нас туалет. Я по-настоящему спала. И ходила во сне. А что это за палка у меня в руках? Это клюшка для гольфа. Мамина сумка с клюшками прислонена к дверце стенного шкафа. Я стою у входной двери и сжимаю клюшку для гольфа. Что со мной?

Это началось незадолго до того, как мне исполнилось дне на-дцать. В субботу утром мама уехала в салон красоты, а пала постучался в мою дверь.

— Так, ребенок, сегодня в боулинг не идем. Пойдем в кино. «Розовая пантера наносит новый удар» снова на экранах. Тебе понравится.

Мы с отцом обожали кино. Он «работал» по гибкому графику, поэтому, если у него было такое желание, после школы или по выходным мы шли на утренний сеанс. За неделю до того мы посмотрели «Лучшего стрелка», и я влюбилась в Тома Круза. Еще мы оба любили джазовые оркестры. Когда мне было семь, отец познакомил меня с Бенни Гудменом и научил танцевать свинг. С отцом мне всегда было легко и весело. Полная противоположность моей матушке, которая всегда пребывала в таком напряжении, что не могла даже улыбнуться.

На полпути к кинотеатру я заметила, что отец поддал газу и каждые несколько секунд поглядывает в зеркало заднего вида.

— Что там, папа?

— Ничего, ребенок.

Доехав до места, отец поставил автомобиль за зданием, но прежде долго и тревожно оглядывался.

— Ну папа, ну что там?

— А ну-ка, побежали за попкорном! До начала всего ничего, — заявил он, не ответив на мой вопрос.

Мы вошли в фойе и встали в очередь у стойки с попкорном. Мужчины вошли почти сразу за нами. Двое, франты в плащах, черных очках и сияющих ботинках. Высокий отцепил один конец бархатного каната и шагнул в середину очереди. Никто из стоявших позади не возразил — должно быть, испугались той грозной ауры, которая исходила от этих двоих. Я в страхе схватилась за отцовскую руку.

— Ну, здравствуй, Натан, — сказал тот, что был пониже, со свернутой газетой под мышкой. У него была маленькая, заостренная кверху голова и темные, ухоженные усы и бородка. Он был похож на крысу. Откуда у папы такие знакомые?

— Здравствуй, Бриззи.

— Слушай, мы тебя что, обидели?

— Нет, вовсе нет. Все в порядке.

Бриззи наклонился ко мне, его лицо было в нескольких дюймах от моего. От него противно пахло сигаретами, а на зубах были коричневые пятна. На бледной коже там, где начинались усы, виднелись черные угри. Отец покрепче сжал мою руку в своей вспотевшей ладони. Я тоже сжала пальцы, потому что испугалась.

— А скажи-ка, папа врет или не врет? — прошипел человек.

— Пожалуйста, не трогайте ее, — прошептал отец, но в его голосе звучало отчаяние, и я испугалась еще больше.

— Говорит, что мы его ничем не обидели. Отчего же он тогда к нам носа не кажет? Трубку не берет? На встречи не приходит? Фу, как грубо, правда? Может, он забыл, что за ним должок?

Я застыла, не в силах пошевелиться.

— Пожалуйста, не трогайте ее. Она еще маленькая.

Бриззи разогнулся и коснулся солнечных очков. С шумом втянув воздух сквозь зубы, он вытащил из-под мышки газету и уткнул ее в грудь отцу.

— Что ж, вежливость за вежливость — давай просто выйдем поговорим как мужчина с мужчиной, — сказал он, ткнув газетой в противоположный угол фойе, где виднелась железная дверь с надписью «Аварийный выход».

Его высокий товарищ, из-за блестящей лысины и телосложения походивший на огромный большой палец, вновь отстегнул от стойки бархатный канат и жестом пригласил отца пройти в образовавшийся разрыв.

— Подожди меня здесь, Нора, — сказал отец, отпуская мою руку. Я попыталась было уцепиться за нее снова но он жестом отослал меня. Голос его звучал суше обычного, лицо было напряжено. — Я сейчас вернусь. Мы просто поговорим.

И он пошел по темно-синей ковровой дорожке, а по сторонам от него шли эти двое. Я беспомощно смотрела им вслед. Сердце отчаянно билось у меня в груди. Уже у самого выхода отец оглянулся. В глазах его я прочла выражение, какое было у солдата из фильма «Тарзан», того самого, который тонул в зыбучем песке. Когда песок достиг его подбородка, солдат перестал биться и кричать, но в глазах его стоял немой крик — тот самый, который сейчас я видела в отцовском взгляде.

Мне казалось, что я сейчас взорвусь и растаю одновременно. Я хотела спасти его, но ноги налились свинцом. Мне стало жарко, и вдруг кто-то выключил свет. Когда я снова стала видеть, то обнаружила, что плыву по синим волнам ковровой дорожки, а надо мной склоняются встревоженные незнакомые лица. Тут ко мне пробился отец. Он упал на колени, обнял мою голову, и в его глазах была боль.

— Ах, ребенок, ребенок, — говорил он.

В ночь, когда я впервые ходила во сне, я очень боялась разбудить родителей. Они стали бы задавать слишком много вопросов. И тогда я, наверное, проговорилась бы, призналась, как я боюсь тех ужасных людей. А отцу и без меня забот хватало. Он очень просил не рассказывать маме о том, что случилось в кинотеатре. Если бы я стала объяснять, что со мной, я бы его выдала. Я снова легла в постель, но остаток ночи не могла со мкнуть глаз. Весь следующий день я спала на ходу.

Следующей ночью я проснулась на кухне. В доме было темно, если не считать лунного света, проникавшего сквозь шторы на окнах. И так тихо, что я слышала стрекот уличных цикад и едва различимое гудение часов на духовке. На кухонном столе над духовкой блестело в лунном свете что-то узкое, серебристое. Мамин любимый «вюстхоф», нож для разделки мяса. Самый большой и самый острый рассекатель плоти. Кто-то вытащил нож из бархатного отделения в выдвижном ящике. Неужели это сделала я? Сосущее чувство в животе подтверждало: да. Я положила нож на место и на цыпочках вернулась в постель.

Меня одолевали тревожные мысли. Спать я не могла. Если я расскажу маме, она рассердится на папу и разведется с ним. Может быть, поговорить с тетушкой Ладой? На выходных мне предстояло остаться у нее в городской квартире — редкая удача, потому что мама неохотно отпускала меня к тетушке. Она полагала, что тетя Лада может плохо на меня влиять.

— Да еще этот ее украинский бойфренд! Он вообще работает? И оба курят эти ужасные сигареты!

Она имела в виду «Балкан собрание». «Благослови боже минский смог», — всякий раз приговаривала тетушка, закуривая очередную сигарету. Сама она в Минске не была ни разу в жизни. Только видела фотографии, снятые моим минским дедушкой.

Но в гостях у тетушки я не смогла заговорить сразу — нельзя же вот так, с порога, начинать серьезный разговор. Попробую за ужином, решила я. Нет. Лучше после кино. У тетушки в гостях мне дозволялось редкое удовольствие — мы допоздна засиживались перед телевизором и смотрели кино.

«Сибил». В тот вечер показывали старый фильм «Сибил» — как так совпало, что из многих сотен фильмов шел именно он? В фильме рассказывалось о женщине, у которой было множество личностей. У нее в голове жили другие люди, и они делали такие вещи, о каких она и подумать не могла.

— Тебе потом кошмары будут сниться. Она bezumny, — решила тетушка Лада и выключила телевизор, не дождавшись даже второй рекламной паузы, сразу после того, как Сибил разбила голой рукой оконное стекло.

— Что такое bezumny, тетя Лада?

— Чокнутая. Ненормальная. Крыша у нее поехала.

Я решила, что это знак. Наверное, я как Сибил. Что ж, решено. Я никому ничего не скажу. Потому что, если кто-то узнает, что я чокнутая, тут уж меня точно посадят в сумасшедший дом.

Через неделю матушка встревожилась и отвела меня к доктору, потому что ее беспокоили развившиеся у меня симптомы. Но я ничего не рассказала ни ей, ни врачу. Наверное, я была для этого слишком испугана… и еще я ничего толком не понимала. Я была слишком маленькой.

Обхватив себя руками за плечи, я сидела на краю кушетки. На мне были джинсы и футболка. Я ковыряла кроссовкой ножку кушетки, и белая бумага, которой была застелена кушетка, похрустывала подо мной.

— Не болтай ногами, сядь прямо, — сказала мама и ткнула пальцем в мои кроссовки. — Когда это ты успела так извозить кроссовки!

— Где?

— Вон там сбоку черное пятно. Да вот же.

И она нахмурилась. Сама она сидела на белом пластиковом стуле у двери.

— Неужели ты не можешь хоть пять минут вести себя как нормальный ребенок? — рассердилась она.

И это была еще одна причина, которая заставляла меня молчать. Матушка вечно требовала совершенства и от себя, и от других. Она была не из тех, кому можно легко рассказать о своих бедах. Любую твою проблему она ставила в вину тебе же. Я снова стала бездумно ковырять ножку кушетки.

— Нора!

Матушка смотрела сердито. Однако невролога мои навязчивые движения, похоже, не беспокоили. Уж он-то навидался. Он стоял у стола, перебирая приколотые к моей карте листочки, и, похоже, был доволен увиденным.

— Никаких симптомов травмы головы нет. Это очень хорошо. У Норы нормальные показатели по всем параметрам. ЭЭГ, ЭКГ. Мозг. Сердце. Кровоток. Все в норме. Рефлексы. Абсолютно все.

— Какое облегчение, — сказала матушка. — Я беспокоилась, не было ли у нее сотрясения.

Врач повернулся к ней. Она скрестила красивые ноги и разгладила юбку мохерового костюма бирюзового цвета в розовых шишечках, которые должны были изображать пуделей.

— Так вы говорите, симптомы начались неделю назад? Два обморока в один день?

Матушка кивнула и потеребила свое жемчужное ожерелье.

— В первый раз меня рядом не было. Нора пошла в кино с отцом. Дома она потеряла сознание во второй раз. Поначалу она вела себя совершенно нормально, но потом я заметила, что она с каждым днем выглядит все более усталой. Даже измученной.

— Головные боли?

— Нет.

Врач снова посмотрел в карту и покачал головой.

— Кровоток в норме. — Он повернулся ко мне: — Расскажи мне о своих обмороках, Нора. Что ты чувствовала?

— У меня закружилась голова. Я упала.

— Перед этим ты что-нибудь ела или пила?

— Нет.

— Тебе хотелось есть или пить?

— Нет.

— Фильм был страшный?

— Это было еще до фильма.

— Может быть, с тобой случилось что-то необычное?

Я поглядела на матушку. В ушах у меня зазвучал отцовский голос: «Она со мной разведется, Нора Она меня бросит. Ты же не хочешь, чтобы мы развелись, правда? Я все исправлю, честное слово».

— Подумай хорошенько, — повторил врач. — Может, было что-то такое?

— Нет, я ничего такого не припоминаю, — сказала я этому нервотрепу.

Он о чем-то заговорил с матерью, но сам при этом смотрел на меня. Я поняла: он догадался, что я о чем-то умалчиваю.

— Как у Норы со сном?

Откуда он знает? Не лезь мне в голову!

— Она хорошо спит, никаких проблем, — ответила матушка.

— Никаких проблем, — эхом повторила я.

Все-таки одно дело падать в обморок и совсем другое — эти… как их назвать? Зомби-чары?

— Я попрошу вас ненадолго выйти, миссис Глассер, — сказал невролог.

— О? — удивилась и несколько растерялась матушка, однако встала и вновь разгладила юбку. Поправила изящные шпильки в золотых волосах, уложенных в идеальную прическу-ракушку. — Я не уйду далеко, Нора. Я буду прямо здесь, за дверью.

Она вышла и закрыла за собой дверь. Доктор встал рядом с кушеткой, но так, что я не могла его видеть. Что он задумал? Я все равно ничего не расскажу, даже если мама не услышит. Не хочу окончить свои дни в сумасшедшем доме.

— Подними правую руку, — сказал он.

Я подняла руку.

— Это проверка рефлексов, да?

— Помолчи, пожалуйста. Делай, что я тебе говорю. Подними правую руку.

Я покосилась на собственную руку. Все правильно, это правая.

— Ты что, не слышишь? — нетерпеливо прикрикнул врач. — Правую!

Лицо у меня вспыхнуло. Я ничего не понимала. Я растопырила пальцы. «Я клянусь в верности моему флагу…» Во время клятвы правую руку кладут на сердце. Все верно, это правая рука! И я подняла ее еще выше.

— Ты что, не знаешь, где лево, а где право?

«Не кричите на меня! Я не нарочно!»

— Черт возьми, Нора, ну что в этом трудного? Я жду.

Веки у меня затрепетали. Свет флуоресцентных ламп потускнел. В груди стало жарко, огонь хлынул в руки и ноги. Я повалилась вперед, едва не упав с кушетки. Врач поймал меня.

— Все в порядке, Нора. Все хорошо. Приношу свои извинения. Мне нужно было проверить тебя на склонность к обморочным приступам.

Он прижал два пальца к моей шее, а другую ладонь положил на лоб. Какой покой несли эти прикосновения. Как (Эльзам на мои измученные нервы.

— Ну вот, все прошло. Теперь просто полежи.

Он помог мне устроиться на кушетке и подошел к двери. Открыв ее, он позвал:

— Входите, миссис Глассер.

— Что произошло? — всполошилась матушка, увидев меня безвольно лежащей на кушетке.

— У Норы только что наступило обморочное состояние. Нейрокардиогенный обморок. Спазм блуждающего нерва приводит к тому, что кровь перестает поступать в мозг. После того как человек падает, давление выравнивается и обморок проходит сам собой. Как ты себя чувствуешь, Нора?

— Хорошо, — сказала я. И на этот раз не солгала.

— Вероятно, именно это и произошло с девочкой сначала в кинотеатре, а затем дома. Самое опасное в таких обмороках — возможность травмироваться при падении. Как правило, нейрокардиогенные обмороки впервые случаются как раз в этом возрасте. Иногда они сопровождаются и другими симптомами, например нарушениями сна, которые могут служить признаком более серьезных психических расстройств.

Сибил?

— Но у Норы ничего такого нет, — сказал он и похлопал меня по руке.

— Это ведь лечится? — жалобно спросила матушка.

— Да, в том смысле, что обычно дети перерастают проблему к концу подросткового возраста.

А не обычно? Неужели это может остаться на всю жизнь? У меня снова закружилась голова. Я закрыла глаза и постаралась не шевелиться. Вроде бы стало легче.

Матушка потеребила жемчужное ожерелье.

— Но отчего случаются обмороки?

— В случае Норы — из-за стресса. У вашей дочери очень чувствительная нервная система.

Значит, я не сумасшедшая, я чувствительная. Это хорошо или плохо? Из-за тех нехороших людей у меня был стресс. Папа обещал, что отдаст им долг и больше они к нам не придут. Когда он заплатит, я снова смогу быть нормальной и чувствительной.

— А лекарства от этого бывают?

— Боюсь, что нет. Самое лучшее, что вы можете сделать, — снять напряжение. Нора должна научиться распознавать собственные эмоции прежде, чем они захватят ее с головой. Помогите ей научиться узнавать тревогу, страх, ярость и так далее. Бывает, что ребенок не может понять, что он чувствует, пока чувство уже непроизвольно не выплеснулось наружу.

Я научилась отслеживать свои чувства, и обмороки прекратились. Но когда отец честно рассказал матери о том, чем он занимается, и родители стали постоянно скандалить, я снова начала ходить во сне. Им я об этом не рассказывала — ни отцу, ни матушке. Я боялась, что будет только хуже. Приступы лунатизма участились, когда мы продали дом, чтобы оплатить криминальные долги отца, и родители подали на развод. Потом я шесть лет спала нормально. Пока не перешла на второй курс колледжа.

Мой бойфренд Аксель Бартлетт, с которым мы были вместе с первого курса, решил со мной расстаться. Он сказал, что наши отношения достигли предела, после которого нам лучше перестать встречаться и «просто остаться друзьями». Я не ожидала этого, мне было больно.

— У тебя другая, — заплакала я. Он изо всех сил отрицал это, однако в тот вечер я видела, как он обнимал за плечи девушку, с которой мы вместе ходили на курс криминальной хроники.

Мы с Грейс жили тогда в одной комнате. В ту ночь она проснулась в три часа и обнаружила меня сидящей на полу комнаты в ночной рубашке и с ножницами в руках. Ножницы были занесены над толстовкой, которую однажды едва ли не силком надел на меня Аксель, когда мы с ним на пару мерзли в парке Вашингтон-сквер.

— Оставь себе. Ты в ней такая сексуальная, — сказал он.

— Нора, ты что делаешь? — спросила, по ее словам, Грейс, не зная, что я сплю. Тут я проснулась и захлопала глазами, ничего не понимая. Слева на толстовке было вырезано крупное сердце. Я смотрела на него с недоумением.

— Черт возьми, — сказала Грейс, — ты, похоже, здорово на него зла.

Осознав, что я натворила, я пришла в ужас: после долгого перерыва проблема вернулась, и я вела себя очень агрессивно. Я рассказала Грейс свою историю. Поначалу Грейс мне не поверила.

— Нет, правда? Во сне? Но ты вовсе не была сонной! Ничего себе. Жуть какая!

Вспоминая тот случай, она называла меня «Нора Руки-ножницы».

Больше со мной такого не случалось. Ничего даже отдаленно похожего. Врач был прав. Я повзрослела и переросла свои проблемы. С тех пор прошел двадцать один год, и если я и просыпалась когда-либо по ночам, то исключительно в собственной постели, как все нормальные люди.