Советы на каждый день

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

По сравнению с Пекодом Массамат — город немаленький. Последняя перепись насчитала тридцать две тысячи человек населения. Но центр города почему-то смотрелся уныло. Вокруг не было ни души. А ведь обычно на неделе нет-нет да и выйдет из магазина покупатель. Или юнцы, а может, старики устроятся перед пустой витриной закрытого магазина — рассядутся на расписанных из баллончика скамейках или перевернутых ящиках от молока, курят, чешут языками, а сами ждут, чтоб кто-нибудь подъехал да нанял их на поденную работу. Но сегодня все эти люди переместились в торговый центр, где магазины торговали со скидкой.

Финансовый кризис — или затянувшаяся рецессия, или крах великого капиталистического эксперимента, смотря во что вы верите, — повымел из центра города рабочие места, однако немедленно создал новую нишу для занятости. Молодняк, который прежде вовсю готовился к поступлению в колледж, теперь пополнял собой банды и выходил торговать наркотой. Квотербек школьной команды «Мастифы Масса-мата» стал знаться с плохими парнями и был арестован за торговлю викодином и метом. В прошлом году произошло целых три убийства, два из них — в столкновениях между бандами. Третьим убитым был работник заправки, которого застрелили при попытке грабежа. Полицейские подозревали, что и тут не обошлось без банды. В неполных одиннадцати милях от Пекода вовсю расцветала культура насилия.

А если убийцей Хью и Хелен стал такой вот озлобленный и отчаявшийся юнец, решивший ограбить дом? Или, например, убийство было для него пропуском в банду. Убьешь человека — и тебя примут как своего. Может быть, он ударил «выпендрежный» автопортрет Хью ножом лишь в знак презрения? Да, возможно. Особенно если Хью сам засветился в их краях, когда покупал наркотики. Я знала, что раньше он употреблял. В последние несколько лет наркотики не только успели стать чумой американских пригородов — среди богемы вновь приобрел популярность героин, память об эпохе семидесятых, когда творческие личности нюхали дорожку по туалетам ресторанов и клубов андеграунда. По крайней мере, так писали в «Нью-Йорк мэгэзин». Может быть, Хью и Хелен тоже употребляли и доупотреблялись?

Я бессильно опустила голову на жесткий подголовник.

Я не единственный в мире человек, у которого был мотив убить Хью и Хелен. И у этих людей было оружие. Сквозь застилавшую мне разум пелену я не сразу осознала, что, если неподтвержденные сведения соответствовали действительности и Хью с Хелен были убиты из огнестрельного оружия… у меня-то оружия не было. Я, конечно, не знала, что там в головах у полицейских, но теперь смятение и бессмысленные сомнения терзали меня меньше.

Мы подъехали к мэрии и остановились у нового полицейского участка, удобно расположившегося под боком у здания суда графства. В отличие от прочих государственных учреждений, здания которых были выстроены из традиционного коричневого кирпича, участок выглядел подозрительно современно — сплошь черненая сталь и затемненные окна. По какой-то прихоти чиновничьего воображения посреди ведущей ко входу дорожки установили огромную как-бы-скульптуру из бронзы, изображавшую полицейский значок. Здесь осела не малая часть солидных налогов, которые начало получать графство с ростом цен на недвижимость, — и тратились эти деньги не на программы переобучения, не на вечерние школы, а на охрану правопорядка и памятники. В Пекоде вопросы поли цейского финансирования тоже были больным местом.

Детектив Рош обошел машину сзади, открыл дверь и снова накрыл мне ладонью макушку:

— Осторожнее, миз Глассер.

В сопровождении идущих по бокам Роша и громилы-водителя (на бейдже у него было написано «сержант Клиш») я вскарабкалась по мраморной лестнице участка так тяжело, будто к ноге мне уже приковали гирю на цепи. Перед нашей властью ты мала и бессильна, говорил облик здания. Ком у меня в горле достиг размеров каштана. Я вошла в огромное фойе с полом из полированного черного камня и сводчатым потолком на высоте третьего этажа.

Путь к огороженной стеклянными стенами стойке преграждали рамки детекторов и конвейеры для просвечивания вещей. Наверное, здесь и стекло бронированное. Все вместе походило на пункт досмотра в аэропорту, только вот очередей вокруг не было. Я была единственным пассажиром на этом рейсе. На какое-то мгновение мне подумалось — неужели в Массамате преступники в воскресенье отдыхают? Однако беспрестанное поквакивание рации Клиша свидетельствовало о том, что местные банды отнюдь не склонны чтить день отдохновения от трудов.

— Я возьму телефон, — неприветливо сказал Клиш. — Верхнюю одежду, сумочку и туфли — на ленту. Выложите ключи и помаду. Вообще все металлическое. Положите в пластиковый контейнер.

Я сняла плащ.

— Шарф тоже надо?

Он одарил меня ледяной улыбкой:

— Я сказал, верхнюю одежду.

Дайте бывшему троечнику толику власти, и вы получите вот такого Клиша. Я проделала все в соответствии с его инструкциями и шагнула сквозь рамку. По ту сторону меня встретил офицер азиатской наружности с большой серой палкой в руках. Я представила себе, что он собирается наложить на меня защитные чары, и на мгновение мне стало спокойнее. Он провел палкой над моими джинсами и черным кардиганом, и тут я вдруг поняла, что уже много недель носила черное: черные джинсы, черные спортивные легинсы, черные футболки, черные свитера. Что ж, еще одно подтверждение мрачного состояния моего духа.

Закончив, офицер отправил меня к сержанту Клишу, который стоял в конце ленты над моим добром. Я сложила мелкие вещи в сумочку, подобрала плащ и шарф, наклонилась, чтобы надеть ботинки, тоже черные, и не заметила, как что-то упало на пол. За спиной раздался голос детектива Роша:

— Смотрите не забудьте.

Я распрямилась и обернулась. Рош держал в руках кремового цвета конверт, который раньше лежал у меня на кухне. Я уже готова была вырвать письмо у него из рук, но вовремя одумалась.

— Благодарю вас, — спокойно произнесла я, взяла письмо и вернула его в карман плаща.

— Вы забыли второй, мисс Глассер.

— А?

— Надевайте второй ботинок, и пойдемте. Нам досталась комната номер шесть. Это самая лучшая, — сказал он, как будто речь шла о номере пятизвездочного отеля.

Я натянула ботинок и вслед за Рошем прошла сквозь приемную. Атмосфера в приемной была куда менее гнетущей, повсюду были плакаты с местными достопримечательностями («Праздник урожая в Массамате при полной луне»), растения в горшках и оранжевые пластиковые стулья, все пустые, кроме одного, занятого женщиной мексиканской внешности с лепечущим младенцем на коленях. За приемной начинался длинный коридор. Ни намека на мягкость или тепло. Флуоресцентные лампы, бежевый линолеум на полу, голые белые стены. Комната номер шесть тоже была выкрашена в белый цвет. Окон в ней не было — только серый железный стол, три серых железных стула и серая железная дверь. На столе стоял аппарат черного цвета, наверное для звукозаписи. Зеркальная стена за спинками двух стульев отливала темным. Одностороннее зеркало. Во рту у меня пересохло.

— Садитесь, — Рош указал на тот единственный стул, что стоял спиной к двери. — Хотите пить? Кофе? Газировки? Воды?

Надо же, какой заботливый.

— Кофе будет в самый раз, спасибо. Черный, если можно.

Рош снял со стены интерком и попросил кого-то принести кофе в комнату номер шесть. Потом он сел напротив. Было так тихо, что я услышала, как бурчит у меня в животе. Пальцы у меня были сжаты в кулаки; я заметила это и разжала их.

— Ну, приступим.

Он щелкнул выключателем, и на крышке прибора зажглась красная лампочка. Он наклонился и тут же отшатнулся, должно быть, ощутив мое нервное дыхание. Откашлялся и произвел:

— Допрос Норы Глассер, ведет детектив Лоуренс Рош. Шестнадцатое ноября. Участок города Массамат. Тринадцать часов сорок семь минут.

Тут Рош умолк и полез во внутренний карман пиджака. Он извлек оттуда сложенный номер «Курьера», который и разложил на столе так, чтобы видна была моя последняя колонка «Советов». Я вспомнила, как едко прохаживалась в адрес летних, и сглотнула. Я ведь писала, что они заполонили спортивные секции. Знает ли он, что Хелен ходила в ту же секцию пилатеса, что и я?

Темные непроницаемые глаза Роша смотрели в упор.

— Вы — Нора Глассер, проживающая в доме номер три по Крукд-Фарм-лейн, что в Пекоде?

— Да.

— Последние примерно два с половиной года вы работаете в «Пекод курьере» и пишете статьи, так?

— Да.

— Хью Уокер был когда-то вашим мужем, миз Глассер. Так?

Я кивнула.

— Словами, пожалуйста.

— Да.

— Когда вы в последний раз общались с ним?

Можно ли считать то письмо общением? Как бы оно меня не подвело.

«Пожалуйста, не злись на меня, Нора. Что было, то прошло».

Полиция может узнать о существовании письма только в том случае, если найдется почтальон, который прочел и запомнил адрес. Рискну.

— Около трех лет назад.

— С тех пор вы с ним виделись?

— Точнее сказать, я его видела. Несколько раз.

— Когда и где вы его видели в последний раз, сможете вспомнить?

— Возле строительного магазина Пекода. В прошлый Лейк труда.

— Что вы там делали?

— Приехала купить средство от плесени. Он как раз выходил из магазина. У него в руках была охапка декоративных факелов с распродажи.

— Вы с ним заговорили?

В тот единственный раз я не смогла избежать встречи с Хью. Нас могли видеть. Придется сказать правду.

— Я ошиблась. Мы действительно общались.

— В самом деле?

— Он поздоровался. Сказал, что я прекрасно выгляжу.

— И все?

— Спросил, встречаюсь ли я с кем-нибудь?

— Что вы ему ответили?

Я промолчала и вытерла пот с верхней губы.

— Миз Глассер, вы что-нибудь сказали Хью Уокеру?

— Да. Я сказала, чтобы он поджег факел и сунул сами знаете куда.

Рош чуть улыбнулся.

— Не знаю, — сказал он.

Я покраснела.

— Себе в задницу, — тихо сказала я.

— Громче, пожалуйста, для записи.

— Себе в задницу.

Тьфу ты!

— Значит, вы были в напряженных отношениях?

— Мы не были ни в каких отношениях.

Рош внимательно посмотрел на меня. Выложил перед собой руки, расставил пальцы.

— Миз Гласер, вы знаете, кто мог хотеть зла вашему бывшему мужу или его жене?

Я обрадовалась, что дело тронулось, и немного расслабилась.

— Есть одна идея, — сказала я.

Рош пододвинул стул вперед и сцепил пальцы.

— Говорите.

— Продавец наркотиков. Может, он решил, что его обманули или плохо с ним обошлись.

— Вы хотите сказать, что Уокеры были наркоманами?

Он что, хочет заставить меня сказать то, чего я не говорила?

— Не то чтобы наркоманами. Но они наверняка употребляли, и давно.

— Вы это точно знаете?

— Нет.

Я сказала «идея», о фактах речи не было. Может быть, это ловушка? У меня закружилась голова. Я постаралась выровнять дыхание. Злость. Грусть. Радость. Горечь. Горечь.

— Почему же вы решили, что они принимали наркотики?

— У богемы это обычное дело. Когда мы жили вместе, Хью иногда принимал понемногу. Но если у наркомана есть деньги, он катится по наклонной. А у Хью деньги были, много.

О, черт. Это прозвучало довольно злобно. Я не ожесточусь и не озлоблюсь. Или уже озлобилось? Пожалуй, я в самом деле считала, что Хью обошелся со мной несправедливо, но Рошу об этом знать незачем.

— Понимаю, — сказал он, снова откинулся на спинку стула и скрестил руки. — Это интересно. Мы проработаем эту версию, миз Глассер.

— Я бы на вашем месте так и поступила.

— У него были враги? Может быть, кто-нибудь был на него очень зол за дурное обращение?

Ясно было: он намекает на меня. Я принялась обшаривать память в поисках альтернативных вариантов.

— Ну… однажды он уволил бухгалтера, потому что решил, будто тот напортачил с налогами. Но это было давно.

Кого еще назвать? Кого?

— Может, это его экономка? Ну, та, которая их нашла. Может быть, он плохо обращался с прислугой?

Рош кивнул, помолчал несколько секунд, убрал со стола скрещенные руки и пощипал себя за подбородок.

— Как я понял, Хью и Хелен Уокер прошлой весной купили дом в Пекод-Пойнт. Полагаю, вы испытывали по этому поводу некоторые чувства?

Я заерзала на стуле, и Рош это заметил.

— Мы живем в свободной стране, — сказала я, но прозвучало это так, словно я защищалась. Все шло наперекосяк. Я заметила, что ладони мои блестят от пота. — Я имела в виду…

— А где вы были сегодня ночью между полуночью и тремя часами утра? — перебил меня Рош.

— Я? — нервно заморгала я. Он явно меня подозревал.

Он кивнул.

— Дома. Я спала.

— У вас есть свидетели? Кто-нибудь может это подтвердить?

— Намекайте на что хотите, но я спала одна.

— Откуда у вас царапина на лице?

Чувствуя, как кровь отхлынула у меня от лица, я коснулась пореза под глазом:

— Ота?

Покуда я лихорадочно искала ответ, дверь у меня за спиной внезапно открылась, и Рош, поглядев через мое плечо, недовольно поморщился:

— Что такое?

— Говорит, он ее адвокат.

Я уже ничего не понимала.

— Кто говорит?

Обернувшись, я увидела сержанта Клиша с кофе в руках. Чуть сбоку и сзади стоял Дуглас Губбинс, адвокат, который снимал офис над редакцией «Курьера». Губбинс был в костюме, при галстуке, в руках — солидный кожаный портфель. Худой и высокий, лет шестидесяти с небольшим, он аккуратно стриг седеющие темные волосы, носил очки в прозрачной оправе и был на диво светлокож — «бесцветный тип», как выразилась бы тетя Лада. Адвокат шагнул вперед.

— Миз Глассер, я прибыл так быстро, как только мог.

Он протянул мне руку ладонью вверх, словно приглашая на танец. Рош застонал. Я застыла как громом пораженная. Как здесь оказался Губбинс? Мы едва были знакомы — все наше общение сводилось к вежливому приветствию у входа в здание редакции или в «Кофейне Эдена», где Губбинс частенько завтракал и обедал. Но внутренний голос подсказывал: не надо вопросов, прими приглашение и танцуй. Я отодвинула стул, встала и вложила свою руку в его ладонь. Губбинс повел меня к двери, но перед этим — клянусь! — отвесил мне поклон.

— Все действия миз Глассер до настоящего момента подпадают под определение добросовестного сотрудничества, детектив. Но теперь я настоятельно советую ей воспользоваться правом не отвечать на ваши вопросы. Благодарю вас за потраченное время.

Детектив Рош выругался, но Губбинс проворно вывел меня из комнаты для допросов. Когда дверь за нами закрылась, я на мгновение оперлась на его плечо и почувствовала облегчение.

— Спасибо вам большое. Кто вас прислал?

Он взял меня под руку.

— Давайте пройдемся и поговорим, — сказал он и повел меня по коридору к стойке у входа. — Мне позвонил Бен Викштейн. Он беспокоился за вас. Надеюсь, мое неожиданна явление не доставило вам неудобства.

— Но зачем Бен вам позвонил?

— Вам требовался адвокат — и быстро. У них ничего против вас нет, но вы явно заинтересовали полицию и являетесь кандидатом в обвиняемые по самой тяжкой статье.

— То есть как — кандидатом? — Мой голос прервался. — Господи! Они меня даже не предупредили!

— Если хотите, я буду представлять ваши интересы до тех пор, пока вы не наведете справки и не подберете себе другого адвоката, — предложил он.

— Подождите. — Я остановилась и повернулась к нему. Меня затопило адреналином. — У них ведь нет никаких улик. Если меня подозревают только потому, что я бывшая Хью, это просто глупо. Это… это какое-то предубеждение против разведенных.

— Да, вероятно. Но так уж обстоят дела. И мы не знаем, как далеко они зайдут в своих построениях. До того как открыть практику, я работал в офисе окружного прокурора, и могу сказать вам точно: такие дела непредсказуемы. Без юриста вам не обойтись.

— Этого просто не может быть, — хрипло каркнула я.

Но серьезное выражение лица Губбинса говорило — может.

— Будем надеяться, что у них появятся другие подозреваемые, — сказал он.

— Пусть лучше убийцу найдут.

Губбинс закивал так истово, что у него даже очки сползли.

— Убийцу, да-да. Конечно.

Он вновь увлек меня вперед, и уже у самой стойки я заметила Грейс, которая сидела в углу за пальмой и говорила по телефону. Меня она еще не заметила. Заметил Бен, который сидел рядом с мексиканкой и щекотал ее малышу пальчики на ногах. На лице Бена проступило облегчение. Он быстро похлопал малыша по ножке, встал и торопливо пошел к нам. От неловкости и благодарности я покраснела.

— Нора! Как ты? Я примчался, как только Грейс мне позвонила.

Я понизила голос:

— Неужели я в самом деле числюсь подозреваемой? Это официально?

— Да. Но пока полиция занята сбором фактов. Они собирались закинуть удочку насчет тебя, но теперь мы их выведем на чистую воду.

Он положил руку на плечо Губбинсу:

— Дуг, на два слова.

— Конечно.

Они отошли в сторону, и тут Грейс подняла взгляд и бросилась ко мне:

— Нор! Слава богу, тебя отпустили. Совсем замучили, да?

Я оглянулась на Бена и Губбинса, которые стояли голова к голове и о чем-то торопливо перешептывались.

— Давай найдем поблизости бар, и я все расскажу. Знаешь здесь какие-нибудь местечки?

Она вздохнула с расстроенным видом:

— Я бы с удовольствием с тобой посидела, но не могу.

— Что случилось?

— Мак позвонил. У Отиса разболелся животик. Он просит маму. Мне надо домой поскорее.

Конечно, она была права. Все это время Грейс была рядом со мной. Маленькому Отису нужна мама. Мне было ужасно неловко удерживать ее еще хотя бы минуту.

— Прости, Грейси. Я и так тебе весь день испортила этой своей историей. Поезжай домой, только закинь меня по дороге, ладно? У меня в холодильнике есть водка. Напьюсь хорошенько и приду в себя.

— Не глупи. Ты поедешь к нам. Мальчики будут счастливы. Сегодня готовит бабуля.

— Нет. У тебя Отис нездоров. Я буду только мешать. И потом, вряд ли твоим свекрам понравится, если ты привезешь домой… — Я задохнулась и прижала руку ко рту, чтобы не всхлипнуть. Грейс тут же схватила меня за свободную руку и сжала, ожидая, пока я снова смогу говорить. — Им не понравится, если ты привезешь домой подозреваемую в убийстве.

— Не подозреваемую, а лицо, интересующее полицию, — вмешался Бен. — Первое правило репортера, Глассер, — говори все как есть. Не заставляй меня напоминать тебе, сколько так называемых журналистов на этом погорело.

Бен сам предложил отвезти меня в Курятник. Я твердо сказала, что Грейс должна поехать домой и заняться семьей, и она в кои-то веки не стала возражать. Бен ушел на парковку, а я осталась стоять на ступенях у входа в участок и слушать советы моего нового адвоката. Губбинс говорил и говорил, а я только и думала о том, что у адвокатов почасовая ставка и где мне теперь взять денег на оплату его услуг.

— Вам следует придерживаться определенных правил, миз Глассер. Правило номер один: не покидайте округ. Не потому, что закон это запрещает, нет; просто, если вы попытаетесь, после этого полиция, скорее всего, установит за вами наблюдение, круглосуточное и без выходных.

— Но как они узнают о том, что я выехала за пределы округа?

— Узнают, поверьте. Скорее всего, они уже отслеживают операции по вашим платежным картам и подключились к системе геопозиционирования в вашем автомобиле.

— Неужели это законно?

Он пожал плечами.

— Если они начнут следить за вами на постоянной основе, любое ваше действие будет казаться им подозрительным. Эффект наблюдателя. Наблюдение влияет на объект наблюдения. Правило номер два: никаких разговоров с представителями прессы.

— Бен — представитель прессы.

— Бен исключение — он уже в деле, и он поклялся, что в печать не попадет ни слова. Знаете, лучше всего вам вообще не говорить с теми, кому вы не можете доверять на все сто, в том числе с друзьями и родными — особенно с друзьями и родными. Вы себе не представляете, какие от этого могут быть проблемы. У меня была клиентка, которая обвинялась в страховом мошенничестве, а показания против нее дала сестра, нацелившаяся на семейный бизнес. И муж клиентки. Что вы знаете о своей подруге Грейс и ее семье? Можете ли вы им доверять?

Я вновь почувствовала, что задыхаюсь, не в силах об этом думать. Я откашлялась и кивнула:

— Они болтать не станут. А из родственников у меня только тетушка. О ней можете не беспокоиться.

Откладывать звонок тетушке я больше не могла. Лучше уж пусть она по голосу услышит, что я расстроена, потому что, не услышав голоса вовсе, перепугается еще больше.

Губбинс нахмурился.

— Осмотрительность, осмотрительность и еще раз осмотрительность.

Он полез в карман верблюжьего пальто и достал ключи.

— Завтра во второй половине дня приезжайте ко мне в офис. Я подготовлю документы, чтобы вы их подписали, и обсудим дальнейшую стратегию.

— Вы об этом говорили там с Беном, да? О стратегии?

— Нет-нет-нет. — Он нервно улыбнулся. — Мы говорили совсем о другом.

Я ему не поверила. А это, наверное, плохо, когда не веришь собственному адвокату. Но Бен-то ему доверял, а Бен был далеко не глуп.

— Постарайтесь не слишком переживать, — посоветовал Губбинс.

Он пожал мне руку и шустро сбежал вниз по лестнице. В животе у меня забурчало. Я уселась на низкую бетонную ограду у ступеней лестницы. Напряженные мускулы шеи отозвались тупой болью. Как тут, спрашивается, не переживать? Тут я вспомнила о тетушке и о ее нервах, которые наверняка разыгрываются с каждой минутой все сильнее, вытащила телефон и позвонила в «Кедры».

«Кедры» — это комплекс, предоставляющий пожилым людям проживание с уходом; я нашла его всего в шестнадцати милях от Пекода. После выхода на пенсию тетушка еще долгое время работала в фотоархивах Ассошиэйтед Пресс, но артрит, которым она страдала, мало-помалу брал свое, и в конце концов она уже не могла выезжать в город. Городские дома престарелых — в чистом виде кошмар клаустрофоба, и по сравнению с ними «Кедры» выглядели очень даже неплохо. Тетушке Ладе там, кажется, нравилось, а поскольку нас разделяли всего шестнадцать миль, я могла бывать у нее каждую неделю.

Единственный недостаток всего этого заключался в том, что страховка и собственные средства тетушки не покрывали стоимость ее проживания целиком, и мне приходилось доплачивать разницу. Но я была рада, что теперь за ней есть присмотр.

В последнее время она начала сдавать.

Гудки шли один за другим, и наконец меня автоматически переключило на дежурную по имени Ивонн. Я попросила ее сообщить тетушке, что у меня все в порядке и что я приеду, как только смогу. Где-то неподалеку взревел мотоцикл, и последние слова мне пришлось буквально кричать в трубку.

Темно-зеленый с серебром мотоцикл — винтажная модель — с ревом пронесся вокруг парковки и остановился у подножия ступеней. За рулем был не кто иной, как Бен. Недоверчиво на него глядя, я спустилась вниз.

— С каких это пор ты разъезжаешь на этой штуке? — громко спросила я, чтобы перекрыть шум мотора.

Бен поднял щиток шлема.

— Мой автомобиль в ремонте. — Он похлопал по логотипу «Триумф» на бензобаке. — А это подарок Сэму на выпускной. Байк Стива Макквина, серийная копия девяносто второго года. С ним надо было повозиться, поэтому Сэм не стал сразу забирать его с собой в колледж. Теперь работает как часы.

Он достал из сумки у седла второй шлем и протянул его мне:

— Запрыгивай.

Я заколебалась.

— Не бойся. Я умею водить мотоциклы. У меня в колледже был «харлей».

— Не в этом дело. Просто я… я пока не хочу домой.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, словно пытаясь прочесть что-то на моем лице.

— Ясно, — сказал он наконец. — Тогда давай подыщем в Массамате какой-нибудь бар, или вообще вернемся в Пекод и заглянем в…

— «Уютный уголок», — хором закончили мы. Я улыбнулась. Мне сразу стало легче.

Я надела шлем и села Бену за спину. Спина у него была на удивление сильная. Я обхватила его руками за талию. Ни намека на пивное брюшко. Для своих сорока семи лет он был в очень приличной форме. Странно было после стольких лет снова обнимать мужчину, причем собственного начальника. У меня он ассоциировался с редакционными заданиями и редакторской правкой, но никак не с катанием на мотоцикле. Он на мгновение положил ладонь на мою руку и мимолетно сжал. Мне было странно и приятно.

— Держись крепче, — сказал он.

Он ударил ногой по подножке, мотоцикл словно присел и тут же с ревом рванулся вперед. Бен вырулил с парковки и свернул на восток, к Пекоду, но маршрут выбирал странный, незнакомый. Мы летели зигзагом, сворачивая на одну живописную улочку за другой, минуя приземистые дома, нестриженые газоны и крошащиеся, заросшие сорняками дорожки, и вдруг вылетели на узкую проселочную дорогу, которая обнимала берег.

Дорога виляла туда-сюда. Бен прибавил скорость. На ухабах и поворотах я прижималась к нему, наслаждаясь движением и дрожью мотора, который то взрыкивал, то урчал у меня между ног. Я глубоко вдыхала соленый морской воздух. Облетевшие древесные кроны были пронизаны лучами вечернего солнца, и их мелькание погружало меня в приятное подобие транса. Спрятавшись за спиной у Бена, я почти не чувствовала ветра, тепло его тела согревало мне грудь. Мерзли только руки: я позабыла надеть перчатки.

Словно прочитав мои мысли, Бен взял мою правую руку и сунул ее в карман своей парки. Это показалось мне очень интимным — впору влюбленному мальчишке, — но я инстинктивно отдалась этому чувству, и левая рука очутилась во втором кармане. Мои пальцы коснулись чего-то металлического.

Около четырех дюймов в длину, дюйма или двух в толщину, гладкое по сторонам, со впадиной по торцу. Складной нож. Большой складной нож.

Я в страхе выдернула руку и почувствовала, что тело Бена напряглось. Зачем он носит с собой нож, да еще такой? «Успокойся. Сейчас тебе что угодно покажется подозрительным». Я сунула руку обратно в карман.

Мы вывернули на прямой участок, по которому можно было срезать путь через бухту и попасть прямо к Пекоду — узкая полоса песка с землей, окруженная лишь водорослями и водой. В угасающем алом и оранжевом свете заката пейзаж выглядел волшебно — я написала бы его, будь у меня хоть толика таланта Хью.

Нет больше ни Хью, ни его таланта, горько подумала я, чувствуя, что начинаю сползать в тоску. Ничего он больше не напишет. Однако я быстро взяла себя в руки, выпрямилась и покрепче обхватила ногами седло. Я вытащила руки из карманов Бена и раскинула их в стороны, вбирая в себя красоту окружающего мира. Я не боялась потерять равновесие — спасибо пилатесу. Я чувствовала себя гибкой и сильной. Бен поддал газу, и мы полетели по дороге, и ветер подгонял нас в спину. На несколько кратких волшебных мгновений я позабыла обо всех своих бедах. И все же в мое сознание прокралась темная мыслишка.

Может быть, мне никогда больше не суждено почувствовать такой свободы.

В «Уютном уголке» как раз начинался час «два по цене одного». Клюквенно-красный домик у дороги считался чайной, но в поднесенной вам чашке вполне мог плескаться и более крепкий налиток. В годы сухого закона это заведение пользовалось покровительством полицейского департамента, которому платил сам Голландец Шульц, известный гангстер, и считалось самым популярным из многочисленных питейных заведений, которые в те годы располагались вдоль побережья, получая спиртное с кораблей, чинно стоявших на якоре у самой границы территориальных вод. Популярностью своей оно было обязано в основном капитану Вильяму Маккою — все знали, что на его корабле бормотухи не держат. Жители города до сих пор утверждали, что выражение «настоящий Маккой» возникло именно благодаря предприимчивому капитану и его первоклассному товару.

«Уютный уголок» полностью соответствовал своему названию. В главной зале имелся сложенный из камня очаг, балки потолка нависали над полами, крытыми широкой сосновой доской, и закутками, в каждом из которых на столе стояла лампа под абажуром. И все же ни огонь в камине, ни уютная обстановка не помогали — я дрожала от холода всем телом и даже не сняла плащ.

В баре было людно, и, когда мы вошли, его владелец — афроамериканец Кевин Коутс, бывший чемпион штата по борьбе, — помахал нам от дальнего конца стойки. Кевин был одним из лидеров небольшого сообщества афроамериканцев в нашем городе. История его семьи уходила корнями во времена, когда беглые рабы приезжали на север и нанимались на тяжелый и опасный китобойный промысел, выходя в море на кораблях бок о бок с индейцами и белыми. Один из таких рабов, впоследствии дослужившийся до капитана китобойного судна, и стал предком Кевина. Семейство Коутс жило в Пекоде уже больше двухсот лет, и за это время повидало немало подъемов и спадов как общественного, так и экономического толка. Кевину хотелось поговорить об убийстве.

— Что там полицейские между собой говорят? Грабеж это был? Или проникновение? А может, у кого-то был на него здоровенный зуб?

Мы с Беном только головами покачали. По молчаливому уговору мы делали вид, будто не знаем ничего сверх официально объявленного. И уж конечно, не стали рассказывать Кевину о том, как меня возили на допрос.

— Полиция как воды в рот набрала, Кев, — ответил Бен.

Кев продолжал сыпать догадками, а Бен тем временем заказал две водки с тоником.

— А если это серийный убийца, ну мало ли, надо всем договориться и дежурить по очереди — помните, как с тем киллером, Зодиаком?

В разговор вмешалась подвыпившая женщина, сидевшая чуть дальше от нас:

— Лично я прямо завтра еду в приют и беру себе там питбуля.

Выслушав еще несколько замечаний такого же толка, мы с Беном сбежали в закуток в глубине бара.

— Все напуганы, — сказала я.

Бен потемнел лицом.

— Еще бы. После убийства шума всегда много, даже если убийцу уже поймали. У нас маленький городок. Мы привыкли к безопасности, а безопасности больше нет.

Тут он прищурился и указал на царапину у меня под глазом:

— Кстати, все хотел спросить: где ты так поцарапалась?

Я коснулась припухшего места.

— Да нигде. Просто ногтем задела.

Если бы только знать, что это правда! Тогда я дергалась бы куда меньше.

— Кажется, она немного воспалилась. Смажь чем-нибудь.

— Смажу.

На мгновение между нами повисло напряженное молчание. Но тут. к моему облегчению, рядом со столиком возникла Шинейд О’Халлоран-Рудински с нашим заказом. Мускулистая, широкая в кости богатырша ирландских кровей, она носила черную форму официантки, а прямые каштановые волосы стригла под горшок. К сожалению, в этом виде она слегка смахивала на тюремную надзирательницу. Она приехала из Дублина работать няней с проживанием, но однажды в доме ее хозяев сломалась гидромассажная ванна, чинить которую приехал Эл-чистильщик из «Чистого бассейна», и Шинейд влюбилась в него с первого взгляда. Старшие их дети, близнецы, уже учились в колледже, а двое младших вот-вот должны были поступать, поэтому на неделе Шинейд работала в Сберегательном банке Пекода, а по выходным подрабатывала в кафе. И при этом еще и пилатесом успевала заниматься.

— Привет, Шинейд, — хором сказали мы.

— Привет, Бен, Нора, привет, — ответила она, ставя на стол стаканы. — Жуть какая творится, правда? Убийство в Пекоде — кто бы мог подумать!

Она протянула руку и коснулась моего плеча:

— Тебе, наверное, очень тяжело, Нора. Даже после того дерьма, что натворил твой бывший. Да еще эта Хелен на пилатесе! Ни стыда ни совести у человека. Я хотела сказать ей пару ласковых, но посмотрела, как ты держишься, и передумала. Ты была прямо как королева.

Я почувствовала, что краснею.

— Значит, ты знала про Хелен, еще когда она пришла на занятия? И про нее, и про мой развод?

Шинейд кивнула:

— Да. Мне сказала Лиззи Лэтэм, когда Уокеры сюда переехали.

Побледнев, я повернулась к Бену:

— Нет, ты представляешь?

— Тише, Нора, — предостерегающе сказал Бен.

Я сделала медленный глубокий вдох.

— Ну просто зашибись.

— А что я такого сказала? — спросила Шинейд, залившись краской.

Мой голос стал громче.

— Да что же это такое, черт побери!

К нам стали поворачиваться другие посетители.

— Господи боженька, — шепотом выпалила Шинейд, подхватила поднос и торопливо ушла к стойке.

— Нора, на твоем месте я бы постарался успокоиться, и поскорее, — сказал Бен.

— Я же специально просила вас с Лиззи никому не рассказывать!

Бен молча смотрел, как я злюсь.

— Мне жаль, что она не сдержала своего слова, — сказал он наконец. — Теперь об этом будут говорить без конца, имей в виду. Когда умерла моя жена, ко мне только ленивый не приставал с разговорами. А у тебя все еще круче. И пресса тоже явится, увы.

— Я помню, каково это — быть выставленной на всеобщее обозрение. Терпеть этого не могу.

— Слава и убийство — это всегда из ряда вон. Крепись, Нора. Они станут виться вокруг как падальщики, а вопросы будут задавать такие, что лучше бы, кажется, ломом треснули.

Бен был прав. Я знала, что, когда речь идет о том, что ветеран журналистики Пит Хэмилл называл «убийствами в приличном доме», общественность становится ненасытна. История Клауса фон Бюлова или О. Джей Симпсона будет будоражить их любопытство до бесконечности. А тот банкир, Тэд Эммон, которого нашли в собственном доме в Ист-Хэмптоне, обнаженным и забитым до смерти? Об этом судачили не один месяц. Как ни была я обескуражена предательством Лиззи, я понимала, что нужно успокоиться и отстраниться от проблемы.

— Ты прав, — сказала я. — Кстати, у меня к тебе тоже есть вопрос, Бен.

Бен отпил из стакана.

— Давай.

— О чем вы с Дугласом Губбинсом говорили в участке? Мне показалось, что речь шла обо мне.

Он с серьезным видом кивнул и пододвинул стакан ко мне ближе.

— Ты пить будешь?

— Хочешь сказать, что без рюмки такое не вынести?

— Что-то в этом роде.

Я медленно сделала щедрый глоток водки с тоником. Бен огляделся, проверяя, не подслушивают ли нас. Убедившись, что мы можем говорить свободно, он наклонился ко мне ближе:

— Помнишь мой анонимный источник в окружном полицейском управлении?

— Это который подкинул тебе информацию о том, что главу дорожной службы округа будут судить за растрату?

— Его, его. Так вот, он рассказал мне, что у них есть по двойному убийству в Пойнте.

— Значит, вот как они это называют? Двойное убийство в Пойнте?

— Это, конечно, неофициально. В прессу это попасть не должно. — Бен постучал пальцем по моему стакану: — Пей еще. Я за рулем.

Я отпила, но поторопилась, и водка ударила мне в нос.

Я схватила бумажную салфетку с нарисованной на ней чашкой и чихнула.

— Будь здорова.

— Спасибо.

Прежде чем снова заговорить, Бен глубоко вздохнул.

— Преступник проник в дом совершенно легально. Либо Хью, либо Хелен — а может быть, оба сразу — знали своего убийцу. Орудие убийства еще не найдено, но оба были застрелены в упор из пистолета двадцать второго калибра, — сказал он и, помолчав, добавил: — В постели.

Снова пауза.

— Им выстрелили в лицо.

Я ахнула и зажмурилась. Облегчение смешивалось с чувством тошноты. Значит, их застрелили. Из пистолета. А у меня пистолета нет. Но перед глазами у меня неотрывно стоял образ головы Хью на пушистой белой подушке, залитой густой темно-красной массой, вытекающей из развороченного обугленного кратера на месте носа.

— Нора, не смотри.

Неужели он так хорошо понимает, о чем я думаю?

— Представь, что опускаешь занавес, — посоветовал он.

Я попыталась последовать совету Бена. Плюшевый синий занавес, очень похожий на занавес в актовом зале старшей школы Пекода, опустился у меня в сознании, закрывая страшную картину. Мне стало легче. Я открыла глаза и встретила взгляд Бена. Я чувствовала, что он всем своим существом находится здесь. Со мной. Рядом. Не начальник — друг.

— Это еще не все.

Я поерзала и обхватила себя руками.

— Сначала допей водку, — сказал он.

Я осушила стакан.

— У них в спальне на стене висела картина. Беременная Хелен Уокер, и Хью ее обнимает. Ты ее видела?

Я кивнула, сконфузившись от одного воспоминания об изуродованном полотне.

— Да, к сожалению.

— Ее порезали их собственным кухонным ножом.

— О господи. — Я изобразила глубочайшее удивление.

— Как будто мало было убийства. — Он поколебался. — А потом их телам придали нужную позу.

— Какую позу? — сглотнула я.

— Прямо там, в кровати. Они были обнажены. Их разложили как на картине.

По рукам у меня побежали мурашки, волоски на затылке встали дыбом. Я снова закрыла глаза и вообразила себе сцену так живо, словно сама была там: вот мои руки в перчатках тянут и укладывают безвольное тело и конечности Хью, придавая ему позу эмбриона; вот они передвигают его лишенную лица голову; раскладывают на белоснежной простыне волосы Хелен, словно готовя фото на разворот безумного журнала. Стена за кроватью испещрена кровавыми кляксами в стиле Поллока. Почему я вижу это так ясно? Неужели я была там? Я испустила дрожащий вздох.

— Занавес, Нора. Не думай об этом.

Я быстро опустила занавес и скрыла тела. Подняв дрожащие веки, я встретила тревожный взгляд Бена.

Бен напряженно улыбнулся:

— Все, вернулась?

— Вроде бы. Откуда ты знаешь про занавес?

— У меня в голове вечно стоял образ Джуди. В больнице.

Она была страшно худая, потеряла все волосы, в каких-то трубочках… Пришлось как-то справляться, чтоб не мучиться.

— Ты и сейчас ее вспоминаешь?

— Дa, но уже другой, в счастливые моменты.

Он вновь огляделся, убеждаясь, что мы не привлекаем ничьего внимания.

— Кто-то пытается подставить тебя, Нора.

Я нахмурилась:

— Это же глупо.

— Нет, не глупо. Ты идеальный кандидат.

— Чтобы полиция поверила, что я совершила двойное убийство, оставила кучу улик, которые указывают прямо на меня, и после этого осталась где была? Для этого надо быть идиоткой.

— Или очень умной. Допустим, ты специально делаешь все настолько очевидным, что полицейские начинают сомневаться: слишком уж все просто. Человек, который тебя подставляет, надеется, что полиция решит, будто ты хочешь их перехитрить. Убийца — человек, который знает твою историю, — тут он покосился на Шинейд. — Мы не знаем, кому еще Лиззи и Шинейд успели рассказать о тебе за прошедшие пару месяцев. Не говоря уже о том, что о вашем браке писали в газетах. Думаю, знают очень многие.

Я подумала, что Бен может быть прав.

— Неужели ты и в самом деле веришь, что меня хотят подставить?

— Очень уж похоже на то. Извини.

— И что же мне делать?

— Если полиция выдвинет обвинение, у меня в Нью-Йорке есть отличный адвокат по криминальным делам. А пока держись Губбинса. У него есть связи. И в прокуратуре округа его знают. Если ты обратишься к городскому юристу, это только убедит их в твоей виновности.

— Извини, я отойду на минутку.

— Конечно.

Я выбралась из закутка, лавируя между посетителями, добралась до женского туалета, пошатываясь, ввалилась в дверь и юркнула в кабинку. Заперла за собой дверь, села на унитаз, опустила голову между коленей и стала глубоко дышать. Обретя наконец способность мыслить, я вновь перебрала все, что узнала от Бена: жертвы были жестоко убиты, а затем разложе ны как на картине, которая, в свою очередь, была изрезана ножом. Все это наводило на мысли о мести. Добавим тот факт, что Хью и Хелен знали своего убийцу, — и теперь все указывает на меня, ибо, как известно, «в самом аду нет фурии страшнее». Возможно, убийца действительно этого добивается.

«Лучше уж так, чем самой оказаться убийцей». Но как все было на самом деле?

Я лихорадочно перебирала прочие возможности. Допустим, Хью изображает счастливого мужа только на публике, а сам вновь взялся за старое. Тогда убийцей может быть другая женщина, его любовница, ревнивая и «психическая». Она вполне могла изрезать картину и разложить трупы. А может, это все же наркотики, и дилер решил поиграть в «Лицо со шрамом», да заигрался? Тоже ничего невероятного. Нет, я далеко не единственный человек с мотивом, и не меня одну Уокеры могли впустить в дом по доброй воле.

Я посмотрела вниз и увидела, что на полу лежит предмет, выпавший из моего кармана. Опять это письмо. Инстинкт подсказывал, что тот же Рош наверняка сочтет его уликой против меня.

Я подняла письмо, и тут дверь туалета со скрипом открылась. Я сунула письмо поглубже в карман. По полу процокали каблуки, захлопнулась дверь кабинки. Я встала, вышла и умылась, поплескав водой в лицо. Зрелище в зеркале окончательно меня добило. Неудивительно, что Бен заметил царапину. Она распухла и покраснела. В центре виднелось пятнышко гноя — верный признак инфекции. Все вместе походило на небольшое извержение вулкана. Морщась, я протерла царапину влажным полотенцем и прокляла свои острые ногти.

«А если ногти тут ни при чем? Царапина, веточки, листья в волосах — что, если все это следы ночной прогулки по лесу? Что, если в ночь убийства ты добралась до Пекод-Пойнт во сне? Не стоит совсем отбрасывать эту вероятность».

Я бросила полотенце в корзину и уставилась на себя в зеркало. Мой ответ был тверд и беззвучен.

«Значит, так, Нора: состриги ногти, пока все лицо не расцарапала».

Я вышла из туалета, натянутая как струна, и стала пробираться в свой закуток, как вдруг на экране телевизора над стойкой появилась Сью Микельсон, соседка Хью. Она успела сменить спортивный костюм на черные бриджи и красную шелковую рубашку и красиво сидела теперь на обширном белом диване — должно быть, у себя в гостиной, догадалась я.

— Они были такой красивой парой, так любили друг друга, — услышала я, втискиваясь на свое место напротив Бена. Бен смотрел в телефон и был мрачен.

— Что случилось? — спросила я.

— Проверил редакционную почту.

Он передал телефон мне. Я прочла:

Уважаемая редакция.

Почему вы не напечатали мое письмо? Боитесь, что читатели догадаются, какая помойка эти ваши «Советы на каждый день»? Хотите и дальше насмехаться над нашими проблемами? Хватит делать вид, будто вы лучше всех. Предупреждаю вас во второй раз: остановитесь. Если будете продолжать в том же духе — пожалеете.

Зол Как Черт

— Второе письмо за неделю! Этот парень наш фанат, — ровным голосом сказала я, хотя в глубине души была расстроена тем, что нападки продолжались.

— Этот «фанат» написал уже три письма. Он чокнутый.

И тон мне не нравится. Закрываем колонку.

— Но ведь тогда получится, что он смог нас запугать, — возразила я.

— Это не обсуждается.

— Навсегда закрываем?

— Поживем — увидим.

У меня упало сердце.

— Ты хочешь закрыть целую колонку из-за одного недовольного читателя?

— Я уже говорил: Пекод — городишко небольшой. Не стоит подогревать нынешние настроения еще больше. Особенно сейчас, когда убит твой бывший муж, — зачем тебе еще и чужая ненависть? Напиши лучше снова о «Собаках для героев».

Прошлая статья на эту тему была шесть месяцев назад, — сказал он и встал. — Я отвезу тебя домой. У тебя усталый вид.

И не спорь.

Он снова вел себя как начальник, и почему-то это было смешно.

Я влезла на мотоцикл, покрепче вцепилась в Бена, и мы понеслись по темноте, ловя ледяные укусы ветра. Не было еще и шести, однако солнце уже давно село. К счастью, путь от «Уютного уголка» до моего дома занял считаные минуты, не то я так и окоченела бы с растопыренными ногами. Мы свернули на Крукд-Бич-роуд. Мотоцикл с треском запрыгал по проселочной дороге. Луна еще не взошла, и, когда мы подъехали к Курятнику, единственным источником света нам служил фонарь «триумфа». Я неловко слезла и отдала Бену шлем. Бен бросил его в сумку.

— Послушай, насчет «Советов», — сказала я. — Я понимаю, что ты хочешь как лучше. Для меня, для города. Я только об одном тебя прошу: не зацикливайся на этом типе.

Он кивнул. Я чувствовала, что на уме у него еще что-то есть, и оно гнетет Бена, но вслух он ничего не сказал. Лицо его было полностью скрыто темным забралом шлема.

— Ну, спасибо за все, — сказала я. — За то, что позвонил Губбинсу, за поездку, за выпивку. И за информацию.

Он ничего не ответил. Мотоцикл урчал двигателем на холостых, а Бен смотрел на меня непроницаемым взглядом Дарта Вейдера. Да что это с ним?

— Доброй ночи, — сказала я.

Я повернулась, чтобы идти к двери, но тут Бен выбросил руку, поймал мою ладонь и развернул меня к себе. Что он делает? Он рывком поднял шлем и посмотрел мне прямо в глаза. Воздух между нами зазвенел. Он притянул меня ближе. Сердце бросилось вскачь. Его теплое тело дрожало. Я чувствовала исходящий от него острый запах. Он приподнял мой подбородок и крепко поцеловал меня в губы. От этого поцелуя, глубокого, страстного, у меня захватило дух. Непередаваемое ощущение.

— Выспись хорошенько, — сказал он и быстро захлопнул забрало.

Он ударил ногой по подножке, выехал с дорожки и с ревом унесся в ночь прежде, чем я успела понять, что происходит. Мне больше не было холодно. Я стояла на дорожке, щеки мои полыхали, сердце билось часто-часто, а я пыталась понять, что со мной произошло. Он был моим начальником. И другом. Начальником — и мужчиной. И начальником. И с ним так приятно целоваться.

Что означал этот поцелуй? Давно ли Бена влечет ко мне? Может быть, я этого просто не замечала? Или же он поддался порыву? Но почему именно сейчас, после того как полиция явственно заинтересовалась мною в связи с убийством моего бывшего мужа? Разум твердил мне, что все случившееся только что было ошибкой, но тело с ним было не согласно.

Я услышала за спиной легкий шорох гравия и, испугавшись, резко обернулась. Ничего — только темнота. Еще один шорох — и все стихло. Я прислушалась. Ничего. Потом опять шорох. Я выхватила ключ и бросилась к двери. Очутившись в безопасности, я включила свет снаружи и выглянула в окно. В темноте у мусорных баков я уловила какое-то движение, которое тут же исчезло. Должно быть, это енот устроил себе пирушку.

Я проверила замок, стащила с себя плащ и стряхнула сапоги. Все еще находясь во власти адреналина, я прошла на кухню, достала из морозилки водки, налила рюмку и выпила залпом. Обвела пальцем влажные губы, закрыла глаза и вызвала в памяти поцелуй Бена. Я и забыла, как порой трепещет сердце при мысли о мужчине. Глаза Бена. Мягкий взгляд доброго пса. Почему я никогда не замечала этот взгляд?

Нет, постой. Не о том надо думать. Все и без того сложно. Разве Бен уже позабыл свою жену? Сколько еще груза у него на душе?

Злость. Грусть. Радость. Горечь. Смятение — вот что я сейчас ощущала. Одна часть меня хотела залезть под одеяло и предаться мечтам о Бене. Но другая твердила, что так нельзя.

В итоге я отправилась в спальню, надеясь, что смогу уснуть покрепче.

Может быть, мне приснится он.