Советы на каждый день

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

— Бах! — В первый миг он застыл как громом пораженный. Потом его отбросило назад. Он попытался удержаться на ногах, но не сумел и грудой осел к моим ногам. Судорога, другая, и его карие миндалевидные глаза закрылись, и сам он обмяк и застыл, как игрушка. Мертвый пес.

— Ра-а… вняйсь! — Заслышав команду, веселый джек-рассел-терьер вскочил как пружина, запрыгал вокруг массивного кресла, требуя хозяйской ласки, а потом снова запрыгнул на диван рядом со мной.

— Какой ты умный, Серпико! — сказала я и почесала его за острыми треугольными ушами.

Не меньшее впечатление произвел на меня и сидящий напротив юноша, крепкий и светловолосый, — он светился буквально отцовской гордостью. Шесть месяцев назад, в день первого нашего интервью, Эрик Варшук получил собаку, и с тех пор изменился до неузнаваемости.

— Неплохо у него получается, а? — широко улыбнулся он.

Полгода назад он, бывший морпех, младший капрал двадцати четырех лет от роду, страдал от серьезного нервного истощения и не поднимал глаз от пола. На прощание Афганистан послал ему мину-растяжку, и всего за месяц до окончания срока службы Эрик лишился ноги ниже колена. Вернувшись домой, он переехал к матери, которая водила школьный автобус. Мужа у нее не было. Эрик страдал от депрессии, не мог работать, проходил лечение от ПТСР. Мелани Варшук узнала о программе «Собаки для героев» и уговорила Эрика взять в дом спасенную волонтерами собаку, с которой плохо обращались хозяева и которая нуждалась в любящих руках. Джек-рассел-терьеры редко используются в качестве терапевтических собак. Как правило, для этого подбирают псов покрупнее — немецких овчарок или лабрадоров, — но этот песик был на удивление обучаем. В сердце своем он был по меньшей мере сенбернаром.

В первые часы знакомства с новым питомцем Эрик походил на человека в летаргии и на мои вопросы отвечал коротко и нечленораздельно. Однако с тех пор он очень изменился и определенно стал разговорчивее. Прежде чем показать мне этот трюк, — Эрик целился в Серпико указательным пальцем и делал «выстрел», — юноша сделал мне кофе, попутно прожужжав все уши о какой-то выдающейся девице, которую пригласил на свидание, а также о своей новой фирме по дрессировке собак. Он сказал, что все это заслуга Серпико. Я записала его слова в черно-белый блокнот, который всегда ношу с собой, отправляясь собирать материал.

«Звук, запах, косой луч света — зачастую этого достаточно. Тогда я снова оказываюсь на дороге в Кандагар. Серпико все понимает. Он бежит ко мне и лижет мне лицо. Он меня буквально выдергивает оттуда. Я назвал его Серпико потому, что он всегда прикрывает мне спину. Этот пес каждый день спасает мне жизнь».

Хорошенько начесав Серпико за ушами, я принялась гладить ему пузо. Может, мне самой нужен такой вот Серпико, чтобы выдернул меня из черноты? Мы заботились бы друг о друге. Вместо того чтобы искать смысл жизни, я могла бы создать его сама, обрести его в любви к собаке.

— Я думаю, вы хороший человек, — сказал Эрик.

Я недоуменно подняла на него глаза.

— Я видел вас в новостях. — Он покачал головой. — Вам, наверное, нелегко пришлось. Убийцы везде есть. Для этого и в Кабул не надо ехать.

Я поняла, что мы вот-вот поменяемся местами, оставила в покое Серпико, встала и протянула ему руку:

— Спасибо за то, что уделили мне время. Я сообщу вам, когда выйдет статья.

Серпико перевернулся на спину и тонко заскулил, требуя, чтобы ему чесали пузо. Я потрепала его на прощание.

— А она не любила собак, — сказал Эрик.

— Кто?

— Хелен Уокер. Она его ударила, — он кивнул на Серпико.

— Вы были знакомы? — Я поколебалась, но снова села.

— Нет.

— Тогда я вас не понимаю.

— Я все еще плохо сплю по ночам, и иногда сажусь в «Гром-баре» и смотрю, как играют в боулинг. Раньше я там здорово надирался, но потом появился Серпико. Я беру его с собой и тогда не пью ничего крепче колы. Серпико у нас борец за трезвость.

Пес потрогал меня лапой и снова подставил пузо. Я подтянула Серпико к себе на колени и стала чесать.

— В общем, было уже поздно, в баре почти никого. Кажется, это было самое начало сентября, День труда или где-то около. Стоукс закрывал кассу. Я уже расплатился и собирался идти домой, как вошла Хелен Уокер. Она сказала Стоуксу, что несколько дней назад забыла у него в баре свой любимый шарф. Спросила, помнит ли он ее, нашел ли шарф. Я еще подумал — странное она выбрала время для поисков. Когда Стоукс пошел проверить шкаф с забытыми вещами, Серпико подошел к ней и стал обнюхивать ее ногу. А она его пнула.

— Отвратительно.

— Я сказал ей, что, будь она мужчиной, я пересчитал бы ей все зубы. Она извинилась, но видно было, что не по-настоящему. Просто ей не хотелось устраивать сцен при Стоуксе.

Я прижала к себе Серпико и принялась с удвоенной силой чесать ему брюшко, чтобы загладить память о случившемся.

— Знаете, после Афганистана я неплохо научился распознавать людей, которые что-то скрывают…

— Вы это к чему?

— После этого я еще несколько раз видел ее в «Гром-баре». Она всегда была одна, и одета так откровенно. Обычно я уходил домой раньше ее. А до каких она оставалась — не знаю, если вы понимаете, о чем я.

— Вы имеете в виду, что Хелен… и Стоукс?..

— На прошлой неделе она приходила еще раз. У вашего бывшего был день рождения, и они решили сыграть в боулинг. С ними была еще одна пара, вроде художников. Они напились вдрызг, а потом стали выделываться — то бросали мяч на одной ноге, то задом наперед. Бесплатный цирк. Так вот между Стоуксом и этой теткой только что не искрило.

— А вы уверены, что в боулинг приходил Хью Уокер? — Я недоверчиво покачала головой. — Он ни за что бы не согласился играть в боулинг, да еще в день рождения.

Когда у Хью был день рождения, я бронировала столики в лучших ресторанах Нью-Йорка; он особенно любил «Одеон» и «Орео». А бывало, мы заказывали банкет на дом. Еще за несколько недель мы начинали спорить о том, кого пригласим. Однако сроки совпадали — день рождения Хью приходился на десятое ноября. Неужели Хью настолько изменился? Или, может быть, ему всегда хотелось именно в боулинг, а я этого просто не знала? И его не знала.

— У вас грустный голос. Простите. Может, я вам зря рассказал, — произнес Эрик.

— Нет-нет, продолжайте.

— Это были Уокеры, я точно знаю. Мы с Серпико сидели за столиком в углу. Где-то через полчаса Хелен подошла к бару и сказала Стоуксу, что у них кончился арахис. Стоукс насыпал им целую плошку, а сам смотрел только на Хелен. Она так наклонилась, прямо легла на стойку, выставила указательный палец и так… так его, знаете, пососала. А когда Стоукс отдал ей плошку с орехами, то повернулась, чтобы другим не было видно, наклонилась еще ниже и провела его рукой у себя… там, — с этими словами Эрик указал мне на правую грудь. — Ваш бывший точно что-то подозревал. Он с нее глаз не сводил. А она засмеялась, ушла к игрокам и села ему на колени.

Если Хелен действительно крутила со Стоуксом, становится понятно, почему она не уезжала из города даже в будние дни по окончании сезона. Хью работал в Нью-Йорке, а Хелен развлекалась здесь. Интересно, как она пристраивала в такие вечера Кэлли, подумала я. Наверное, приглашала бебиситтера.

— Ваш муж, то есть бывший, после этого знай гонял Стоукса: «Эй, парень, неси еще пива!», «Еще пиццу, приятель!», «Эта пицца давно остыла, разогрей!». И каждый раз, когда Стоукс им что-то приносил, мистер Уокер тут же начинал лапать за задницу свою жену и все в таком духе. Унижение — страшная ведь. Для мужика страшнее нет. Что угодно, только не унижение. Посмотрите хоть на Афган.

— Так ему и надо, — пробормотала я. Серпико вывернулся из-под моей руки, сел и уставился на меня, смешно наклонив голову. Вдруг он прыгнул мне на грудь и принялся облизывать лицо. — Ой! Серпико, нуты что!

— Видите? Серпико все понимает. Он знает, когда надо отвлечь человека.

Выйдя из дома Варшуков на темную улицу, я немедленно замерзла, обхватила себя руками, и тут же со смачным чавканьем наступила в гниющие останки хеллоуинской тыквы на подъездной дорожке.

— Черт!

Я вытерла туфлю о заиндевевшую траву на лужайке. Какая гадость, подумала я. И поведение Хью и Хелен в боулинге — тоже гадость. История, которую рассказал Эрик Варшук, никак не монтировалась с образом идеальной супружеской четы на фотографиях и даже с той привязанностью, которую они выказывали друг другу, когда я подглядывала за ними. И Сью Микельсон по телевизору говорила, что Хью и Хелен безумно любили друг друга. Но если все сказанное правда, значит, брак Уокеров был омрачен изменами и ревностью? И с привкусом садомазохизма вдобавок.

За рулем, по дороге домой, я постаралась хорошенько припомнить, как вел себя Стоукс в утро убийства. Он колебался, не желая видеть место преступления, и, наконец, вовсе не пошел в дом, уехав со мной. Он сидел со мной в машине, и, зло блестя глазами, рассказывал о покойных тесте с тещей.

А что он сказал о Хелен и Хью? «Если меня так обманут, лучше бы этому человеку сдохнуть к чертям собачьим». Как он, наверное, злился, когда понял, что из него сделали перчинку для придания остроты старому браку. Игрушку в их маленькой грязной игре. Но мог ли он убить? И хватило бы ему ума перевести стрелки на меня? Он притворялся, что знать не знает о нашем браке с Хью. Но мне упорно казалось, что, если они встречались, Хелен обязательно бы ему рассказала.

Я так глубоко ушла в свои мысли, что даже не заметила яркого света, которым были залиты окрестности Курятника — будто НЛО спустился. Не будь я так сосредоточена на своем, я задумалась бы об источнике этого света и успела бы подготовиться. Но я очнулась в какой-нибудь сотне метров от дорожки, осознав, что дом и лужайка купаются в свете полудюжины ярких прожекторов, а в доме ярко горят все окна. У стены стояла лестница, и полицейский, подсвечивая себе фонариком, заглядывал в водосток. Двое полицейских прочесывали граблями окрестности домика. Дверь стояла нараспашку.

Ну вот, новая неожиданность. Я стиснула зубы, в животе заурчало. Мне захотелось развернуться и уехать, но я понимала, что нужно доехать до дома и войти. Я свернула на дорожку и принялась лавировать между полицейских автомобилей и фургонов, одной рукой держась за руль, а другой нашаривая в сумочке телефон, чтобы позвонить Губбинсу. Но тут мне в окно постучала плотная женщина в полицейской форме и жестом велела остановиться и открыть окно.

— Оставьте ключ зажигания и выйдите из машины.

— Что здесь происходит? — спросила непонимающе.

— Держите руки так, чтобы я их видела. Выполняйте.

— Но…

— Сейчас же.

Я уронила телефон обратно в сумочку, выключила двигатель и открыла дверь машины.

— А сумочку взять можно?

Она окинула сумочку оценивающим взглядом и кивнула.

— Кто у вас главный? — спросила я, выходя.

Ответить она не успела. В открытую дверь я увидела свою гостиную, а в ней — полицейского, который как раз убирал в толстый пластиковый пакет мой макбук.

— Эй! Не троньте компьютер! У меня в нем все данные!

Не помня себя от возмущения, я попыталась поднырнуть под руку женщины в полицейской форме и броситься в дом. Но женщина твердой рукой остановила меня.

— Давайте войдем вместе и спокойно, ладно?

Я схватила ртом воздух, кивнула и выпрямилась. Еще один полицейский навел прожектор на мою машину. В его ярком свете я застыла как парализованная, и стояла, пока моя дуэнья не потянула меня за собой. У дверей я окончательно потеряла всякое представление о происходящем и заколебалась. Женщина подтолкнула меня вперед:

— Входите, пожалуйста.

Я пошатнулась и уцепилась за косяк.

Гостиная выглядела так, будто в ней устроили гаражную распродажу. Свернутый ковер лежал вдоль стены. Мебель выволокли на середину комнаты, с дивана и кресел сняли подушки. Полосатые бело-голубые чехлы их грудой лежали на кресле-качалке. Книжные полки опустели, книги были уложены стопками на полу. Из ящика письменного стола кто-то достал открытки, присланные благотворительными организациями, которым я собиралась сделать небольшие пожертвования, и выложил их на кофейном столике вместе с банковскими выписками, блокнотами, старыми открытками и россыпью разнообразных ручек, карандашей и ключей. Рамка с фотографией осталась стоять на столе, и теперь пристальный взгляд отца был устремлен на выложенные вещи.

Убрав мой компьютер в пакет, полицейский встал на колени у дровяной плиты и стал ворошить кочергой золу. Да что он там ищет, в самом деле? Я опустила глаза, разглядела на стопке книг «Моби Дика», и тут из кухни вышел мой личный Ахав. Он был в очередном твидовом пиджаке, на руках — голубые пластиковые перчатки.

— Давайте сюда сумку, — сказал Рош.

Женщина принялась снимать у меня с плеча лямку сумки.

— Вы что делаете! — Я вцепилась и не дала.

— Вам ведь не нужны неприятности, — предостерегла меня женщина.

Я отпустила сумку, сделала глубокий вдох и заставила себя думать. Лучше я буду спокойно смотреть на Роша как на человека, который просто делает свое дело.

— Я так понимаю, ордер у вас есть, — сказала я.

— Само собой. — Рош достал из кармана какие-то сложенные бумаги. Женщина поднесла ему мою сумку. — Вот: разрешение на обыск жилища и личных вещей, в том числе электронного оборудования и автомобиля.

— Вы зря тратите деньги налогоплательщиков и время. Вы ничего не найдете, потому что я никого не убивала, — сказала я, стараясь говорить как можно тверже.

— Значит, вам и бояться нечего, — сказал он и ушел обратно в кухню. На руке у него покачивалась моя сумка.

Обойдя груду мебели, я последовала за ним. Он поставил мою сумку на кухонный стол. Достал сотовый телефон и стал запихивать его в пакет. Мое хладнокровие разом испарилось.

— Оставьте мне телефон! — взмолилась я. — У меня нет городской линии. Я же никому даже позвонить не смогу.

— Мне очень жаль. Но это необходимо.

— А как же мое право позвонить адвокату?

— Мы дадим вам такую возможность очень скоро.

Потом он извлек мой черно-белый блокнот. Не писала ли я в нем ничего криминального? Я никак не могла сообразить.

— Не открывайте.

— Да? — Он остановился и посмотрел мне в лицо: — Понему?

— Потому что это наброски для моих статей. Они конфиденциальны. Это нарушение законов о журналистике.

— Да что вы говорите. — Он принялся листать блокнот. Я лихорадочно оглядывала кухню. Кухонные шкафы стояли нараспашку. Коробки с овсянкой и макаронами выстроились на рабочем столе рядом с выложенной для просмотра почтой.

Конверты были вскрыты, с их содержимым явно успели ознакомиться. — Любите дразнить полицию? — спросил Рош, закрывая блокнот.

— Что?

— Vive la Resistance. Вы там писали в статье о превышении скорости.

— Я пошутила. — Я нервно сглотнула.

— А-а.

Не найдя в блокноте ничего подозрительного, Рош с удовлетворенным видом положил его на стол. Затем он снова полез в сумку и достал блокнот с принцессой Леей на обложке. У меня бешено заколотилось сердце. Что подумает полиция, если увидит, что я таскаю с собой блокнот, в котором Хью рисовал меня обнаженной? Надо что-то придумать, скорее…

— Это тоже мои записи. Для статьи о том, как менялись женские прически, — сказала я.

Заинтригованный, он хотел было открыть блокнот, но тут вошел сержант Клиш. Рукой в резиновой перчатке он держал мои черные джинсы. В другой руке у него был покоробившийся и выцветший клочок бумаги.

— Нашел, — сказал он. — Джинсы были в сушилке. В заднем кармане чек из «Мао», еда навынос. Его постирали вместе с джинсами, но дату и время еще видно. Субботний вечер. Она стирала их в субботу вечером.

Я не помнила, как стирала джинсы. Наверное, это было, когда я… Боже мой! Колени у меня подогнулись. Мне стало плохо.

— Так-так, — протянул Рош и улыбнулся. — Все в пакет, джинсы — в лабораторию. — Он положил скетчбук с принцессой Леей на стол, полез в карман, достал собственный телефон и протянул его мне: — Если хотите, можете позвонить своему адвокату.