Советы на каждый день

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Проснувшись, я рывком села в постели. Который час? В голове словно вода перекатывалась. Я и не помнила, когда в последний раз столько пила. Я перекатилась на бок, взяла лежавший на столике у кровати сотовый телефон, но обнаружила, что у него села батарея. Я воткнула в телефон зарядку, и он почти сразу же зажужжал. Грейс. Похороны. Черт!

— Нора, я уже в церкви. А ты где? — зашептала Грейс.

В постели. Но я не помнила, как ложилась в постель.

— Ты прошлой ночью… не… ну, ходила гулять?

— Не знаю, — призналась я и откинула одеяло. — Вроде бы нет. Займи мне место. Уже еду, — выпалила я, выскочила из постели, запустила пальцы в воронье гнездо у себя на голове и торопливо осмотрела дом.

— Послушай, вчера вечером Келли решила вернуться домой. Я предлагала ей остаться, но она не захотела. Но ты не волнуйся. Она разрешила Маку проводить ее, а он пригрозил Стоуксу, чтобы тот с нее пылинки сдувал. Даже если Стоукс убийца, он ее и пальцем тронуть не посмеет.

На кухне было темно.

— Стоукс приходил ко мне вчера, — сказала я.

— Стоукс? — недоверчиво переспросила Грейс. — Что ему было нужно? Он тебе ничего не сделал?

Я шагнула в гостиную и остановилась. Стопки кастрюль у двери не было, они валялись по полу. Черт возьми!

— Он просто хотел поговорить. Со мной все в порядке. Я тебе потом расскажу, — ответила я. — Что там у тебя происходит?

— Я приехала пораньше и поговорила с Рут Уокер. Ты была права: они уже обратились к своему юристу и запросили опекунство над Кэлли Уокер. У тебя точно все хорошо?

— Точно. Видишь? Я так и думала. — Я прижала руку к сердцу. Новости были отличные. Тобиас действовал как по писаному. Он идеально подходил на роль убийцы.

— После похорон они сегодня же вечером улетают домой и берут с собой Кэлли, — сказала Грейс. — И еще… Тобиас что-то говорил о Фонде защиты американской семьи, который сам основал. Он сказал, что очень сожалеет о необходимости возвращаться в Линчбург так скоро, но у него назначена важная встреча с юристом фонда.

— Ясно. Будет выяснять, как бы спонсировать фонд из денег Хью.

— Вот и я так думаю, — согласилась Грейс. — Так что давай быстрей сюда, одна нога здесь — другая там.

— Пресса приехала?

— Пока нет. Я займу тебе место в задних рядах, — пообещала подруга и отключилась.

Я торопливо всыпала в кружку с водой четыре ложки быстрорастворимого кофе, бросила в рот пару таблеток ибупрофена и залпом выпила кофе. Спешно перебрав вещи в шкафу, я вытащила черную юбку-карандаш, черную водолазку и черные ботинки. В доме было холоднее обычного, а значит, на улице похолодало, поэтому я схватила еще ушанку (форменную армейскую шапку времен СССР, которую подарила мне на день рождения тетушка лет десять назад) и вязаный черный шарф. Оделась, подвела глаза, подкрасила губы, позвонила тетушке, справилась о ее здоровье и через пятнадцать минут уже выбегала из дома. Я не хотела входить в церковь последней, у всех на виду, но мне во что бы то ни стало нужно было повидаться с Тобиасом вживую. Мной владела какая-то неясная вера: я посмотрю ему в глаза и пойму, убил ли он брата.

На улице было сыро и холодно, небо затянуто сплошной пеленой тяжелых серых туч. «Как сталь пистолета», — подумала я, открывая машину. Я все время думала о пистолетах, точнее — об одном пистолете, том, что был украден из дома Мэнса. Меня по-прежнему терзали сомнения. «Проснись, Нора, выпей кофе. Вспомни про бритву Оккама. Самое простое объяснение гласит, что это ты украла пистолет у соседа, когда ходила во сне. И убила ты тоже во сне».

«Нет, я не крала. И не убивала».

Воздух дышал обещанием снега. В прошлые годы благодаря так называемому береговому эффекту снег приходил в Пекод лишь после Рождества, однако по всему выходило, что снегопад может начаться с минуты на минуту. Я подняла воротник плаща, обмотала поверх него шарф и опустила уши шапки. Можете называть меня Masha, подумала я, поймав свое отражение в зеркале заднего вида. В прошлые времена Хью немедленно схватился бы за кисти, чтобы написать непостижимую русскую ведьму, которая смотрела на меня из зеркала. А потом, конечно, потащил бы ее в постель.

Кроули был на месте — сидел в своей черно-белой патрульной машине у поворота на Крукд-Бич-роуд. Он вовсе не собирался прятаться. Полицейский автомобиль выкатился на дорогу и поехал за мной следом.

— Развернитесь, — посоветовал женский голос из навигатора. — Развернитесь.

— Может, ты и права, — согласилась я.

Чтобы не дать Кроули ни единого повода придраться, я ехала даже медленнее разрешенного. Чтобы отвлечься, я включила радио, хотя, конечно, знала, что в здешних местах сигнал все равно не пройдет. На волне пскодского радио шуршала статика. Канал классической музыки подвывал тонко и неразборчиво. Зато христианская радиостанция журчала чисто-чисто, что твоя святая вода.

— Почему мы молчим, почему не требуем, чтобы избранные нами представители принимали законы, соответствующие нашим христианским ценностям? Аборт — лишь одно из многих преступлений, покрываемых безбожниками в Вашингтоне, — ярился оратор. — А прелюбодеяние? Библия гласит, что карой за прелюбодеяние — смерть!

Я выключила радио. Почему-то эти деятели вечно ударялись в экстремизм — просто какой-то Талибан американского разлива. Интересно, Фонд защиты американской семьи тоже несет в массы идеи религиозного радикализма, которые потом могут выливаться в самое настоящее насилие? Я подозревала, что Тобиас уже нанял юристов и засадил их искать дыру, сквозь которую можно будет вытащить часть наследства Кэлли. А может, до денежек можно будет добраться, лишь когда девочке исполнится восемнадцать? Успеет ли он промыть ей мозги настолько, чтобы она своими руками отдала дядюшке миллионное наследство?

Впереди показалась развилка и поворот на бухту Шарлотты. Для прощания Тобиас выбрал старинную лютеранскую церквушку, стоявшую в полях в нескольких милях к югу отсюда (евангелической церкви в окрестностях Пекода не нашлось). Церковь бухты Шарлотты располагалась на краю владений одного из старейших фермерских семейств округа. Летом двор церкви обступали ряды кукурузы, тянувшиеся до самого берега. Церковная паства давно переместилась в церкви покрупнее и поближе к городу, после чего епархия прекратила богослужения и начала сдавать церковь в качестве помещения для проведения разнообразных церемоний. Мне случалось бывать здесь на благотворительном вечере Фонда спасения животных. Настоятеля у церкви не было, ведь и церковью она, строго говоря, не считалась. Странно, почему Тобиас не стал проводить настоящую поминальную службу по брату? Допустим, он убийца, но он религиозен. Может быть, действующие церкви были слишком велики для намеченного им скромного сборища? Или они все уже заняты?

Впереди показался белый шпиль. Кроули притормозил и поотстал. На стоянке уже стоял черно-белый патрульный автомобиль; Кроули запарковался рядом и проследил за мной взглядом. По обе стороны дороги плотно стояли машины посетителей церемонии. Черт! Пресса таки прознала про службу — перед самым входом в церковь были вкривь и вкось припаркованы целых три фургона со спутниковыми антеннами на крыше. Галдящая стая репортеров расположилась под голыми дубами, обрамлявшими кирпичную дорожку, которая вела к дверям церкви. Дорожка воскрешала в памяти старинное армейское наказание, когда виновного прогоняли сквозь строй, вооруженный шпицрутенами.

Лиззи стояла на улице — черная вязаная шапка, пальто-бушлат, фотоаппарат на шее. Устроившись между двух катафалков, она беззаботно болтала с водителем. Умная девчушка. Рассчитывает получить пару-тройку выразительных кадров, когда начнут выносить тела. Но секунд через десять она — и вся прочая журналистская братия — сделает стойку на меня.

Я подметила высокую изгородь из каких-то вечнозеленых растений, уходившую за церковь, и вспомнила, что в прошлый раз парковалась там, сбоку. И еще я вспомнила, что в церковь можно войти через задний ход и так избежать встречи с прессой. Я съехала пониже на сиденье, натянула на нижнюю часть лица шарф и поплотнее нахлобучила на лоб ушанку. Подбавив газу, я краем глаза заметила, что репортеры обернулись на звук мотора, но я уже миновала катафалки и завернула за угол, на парковку. Там уже стоял «приус» Грейс и еще несколько машин. Я припарковалась и, опередив операторов с камерами, быстро взбежала по ступенькам, ведущим в церковь.

В вестибюле пахло мебельным воском и старыми Библиями. У стены шипела и побрякивала массивная старая батарея. Ее шипение перекрывало женский голос, говоривший что-то из-за двойных дверей внутреннего зала. Я поглядела на часы: служба началась минут тридцать назад. И тут я осознала, что этот вход в зал расположен совсем рядом с кафедрой. Мое появление помешает говорящему и привлечет массу ненужного внимания. Лучше уж приоткрыть дверь и потихоньку смотреть в щелку. Только бы петли были смазаны, взмолилась я и потянула за ручку.

Прямо напротив себя я увидела Сью Микельсон — она сидела на краю скамьи и внимательно слушала говорящую (слов было по-прежнему не разобрать, слишком уж громко шипела батарея). Сью кутала плечи в меха. Светлые кольца локонов обрамляли жемчужную нить, уходившую в декольте шелкового черного платья, и в этот миг Сью походила на сексуальную модель из рекламы мехов. Нетрудно было представить ее рядом с Хью. Но тут Сью смахнула с глаз слезинку, и я заметила, что свободная ее рука лежит на колене сидящей рядом женщины, сухощавой особы в черном мужском костюме, с темными волосами и в квадратных черных очках. Позы женщин говорили сами за себя. У Хью не могло быть романа со Сью.

Чтобы расширить обзор, я чуть повернула голову и пошатнулась — теперь передо мной возникли два пышных гроба, длинные, лаково-черные, усыпанные белыми лилиями. Я знала, что в одном из них лежит Хью — накачанный формальдегидом, и наверняка в костюме, которого он никогда не носил при жизни. Мне вдруг стало его ужасно жаль. Но ведь раз мне его жалко, значит, я его не убивала, да?

За гробами возвышалась кафедра, на которой стояла сестра Хелен. Я узнала ее, потому что ее показывали в новостях. Женщина лет тридцати с небольшим, со множеством сережек в одном ухе, в высоких, по колено черных сапогах и черной мотоциклетной куртке поверх короткого, до середины бедра черного платья. Щеки с потеками туши. Пышная прядь темно-рыжих волос то и дело падала ей на глаза, и она отбрасывала волосы тыльной стороной руки, показывая бесчисленные серебряные браслеты на запястье.

За спиной у нее на стене разместился огромный экран, но я видела лишь кусочек. Понадеявшись, что меня не заметят, я приоткрыла дверь на дюйм шире. Теперь я наконец могла расслышать ее слова.

— Понимаете, я очень любила свою сестричку. Но в юности ей пришлось нелегко…

На миг умолкнув, она полезла в карман куртки за платком и стала сморкаться, а я присела на корточки, чтобы получше разглядеть экран у нее за спиной. На экране красовалась увеличенная фотография Хью и Хелен, которые торжественно поднимали бокалы на открытии галереи Масута. Фотография растаяла и сменилась другой: Хью и Хелен здесь, в Пекод-Пойнт, сидят в каноэ и обнимают Кэлли. Еще одна: Хью и Хелен в белых халатах и солнечных очках лениво улыбаются в камеру, лежа в шезлонгах у бескрайнего бассейна. При мысли о том, что и после нашего разрыва Хью жил в счастье и довольстве, мне стало больно.

— Нашей мамы здесь сегодня нет. Наверное, она слишком пьяна и ее не пустили в самолет. Отец бросил нас, когда Хелен было десять лет, и больше мы его никогда не видели. Именно тогда мама и начала пить. Я тогда училась в колледже, и сестре пришлось практически самой себя воспитывать. Может быть, именно поэтому она выросла такой решительной и такой энергичной, — голос говорящей надломился. — Она называла меня Мэггот — это было мое домашнее прозвище, потому что маленькой она не выговаривала «р» в имени Маргарет.

При этих словах Маргарет задохнулась и умолкла.

Известие о трудном детстве Хелен немало меня удивило. Я-то привыкла думать, что ее избаловали в детстве и именно избалованность эта заставляет ее брать все, чего она пожелает, без оглядки на боль, которую причиняет другим.

Маргарет быстро взяла себя в руки.

— «Мэггот, — говорила мне сестренка, — тебе нужна цель в жизни. Представь себе то, что хочешь получить, а потом сделай так, чтобы это случилось. Заяви о себе!»

На экране проступила фотография одной из картин Хью — я ее раньше не видела, — китчевый перепев «Американской готики». На картине были Хью и Хелен в рабочих комбинезонах. В одной руке Хелен держала вилы, а другой касалась выпуклого живота, явственно заявляя о себе.

— То, как вела себя моя сестра, нравилось не всем. Но для меня она навсегда осталась маленькой девочкой, решительной и несгибаемой. Когда она выросла, то решила, что у нее будет ребенок. И привела в этот мир чудесную девочку, свою дочь.

Тут Маргарет окончательно сломалась и зарыдала. Видеть ее страдания было невыносимо.

— Я люблю Кэлли. Я люблю сестру. Я просто не могу. Не могу похоронить ее.

Сбоку к кафедре торопливо подошел лысый мужчина в темном костюме, подхватил рыдающую Маргарет под руку и отвел на скамью в переднем ряду. Я не сразу узнала этого человека: меня сбила с толку лысина. Но он не был лыс — он просто побрил голову. На костистом лице залегли сизые тени. За те несколько дней, что прошли с его появления в новостной передаче, он успел изрядно похудеть. Тобиас выглядел как человек, который только что вышел из тюрьмы. Была ли то вина, пожиравшая его заживо? Отчего он сбрил волосы — в знак печали? Он вновь вышел вперед и поднялся на кафедру, но заговорил не сразу. Он не спеша обвел взглядом толпу, а потом взял с кафедры Библию и поднял ее над головой.

— Братья и сестры! Грешны не одни лишь убийцы; всякий из нас грешник. «Как написано: нет праведного ни одного», говорит нам Послание к римлянам, глава третья, стих десятый. Все мы рабы своих страстей. Плоть наша слаба и мучима плотскими желаниями. «Все мы сделались — как нечистый, и вся праведность наша — как запачканная одежда…» Каждый из нас грешен. Каждый послушен дьявольским козням. — Он опустил Библию на крышку кафедры и положил на нее ладонь. — Чего же хочет дьявол в нечестивости своей? Закрыть пред нами врата рая и низвергнуть нас в ад на веки вечные.

В глазах его блеснуло что-то дикое, жестокое, страшное.

— Обречь нас на муки вечные — вот его цель. Но милосердие Господне безгранично, и путь к нему открыт каждому. Примите того, кто умер на кресте, дабы искупить ваши грехи. Примите Христа, Спасителя своего.

Он умолк и опустил бритую голову.

Только теперь я поняла, почему Тобиас выбрал местом проведения церемонии «ненастоящую» церковь. Ему хотелось поиграть в проповедника перед слушателями, которые не могли развернуться и уйти. Выйти на кафедру, посмотреть на всех сверху вниз, ощутить себя правым. Тут Тобиас поднял голову, сошел с кафедры и остановился между двух гробов.

— Брат мой и сестра — каковы они были? — Он легонько постучал по крышкам гробов. — Они лгали. Они были мучимы завистью. Они прелюбодействовали. Мыслями и поступками их правили алчность и похоть.

Неприкрытое осуждение, звучавшее в его словах, застави ло аудиторию заворочаться и зашушукаться. Хоть бы только Кэлли не слышала эту речь. Я присмотрелась к скамьям, попавшим в поле моего зрения, но девочки там не было. На лицах слушателей было написано горе.

— Они славили нечистого и служили у его алтаря. И все же мы должны простить их, ибо они родились детьми Божьими.

И он демонстративно, напоказ, как плохой актер, наклонился и поцеловал крышку одного и другого гроба, после чего вновь повернулся к слушателям.

— Нам не дано знать, призвал ли их Господь в обитель свою. Всем сердцем я молюсь за них. Да не испытают они мук ада. Да обретут покой в любящих объятиях Господних, и да будет дарована им вечность в Царстве Его Небесном. — Он сложил ладони. — Помолитесь со мной. Помолитесь за них. И за Кэлли, их дочь. Ее нет сегодня с нами, ибо она еще слишком мала, чтобы осознать утрату.

При этом известии мне стало легче. Тобиас закрыл глаза и несколько мгновений молчал. Когда он снова посмотрел на слушателей, в его взгляде я прочла гордость. И силу.

— Господу помолимся. Встаньте.

Снова зашуршала одежда. Заскрипели скамьи. Улучив момент, я украдкой выглянула из-за двери и окинула взглядом скорбящих. Зал был заполнен всего на три четверти. Должно быть, большинство друзей Хью и Хелен жили в Нью-Йорке и не смогли приехать на церемонию прощания.

— Ибо возмездие за грех — смерть, а дар Божий — жизнь вечная в Иисусе Христе, Господе нашем. Да ниспошлет Он нам прощение. Аминь.

Нестройное «аминь» слушателей достигло крещендо и утонуло в звуках гимна «Возлюбленный Господь мой». Тобиас взялся за ручку гроба и жестом подозвал тех, кому предстояло нести гроб вместе с ним. Я отступила назад, в вестибюль, и прикрыла дверь. Шипение радиатора заглушало звуки гимна, но оно не в силах было заглушить бурлившие у меня в мозгу мысли. Они сталкивались друг с другом, словно детские автомобильчики. Мне казалось, что голова у меня вот-вот взорвется.

Тобиас Уокер — гнусный святоша, рассуждающий о грехе над чужими гробами. Вся эта церемония прощания нужна была ему лишь затем, чтобы возвыситься над окружающими. Станет ли он использовать Кэлли в собственных целях? Мог ли он хладнокровно, как охотник убивает оленя, убить брата и невестку, чтобы завладеть их деньгами? И не он ли рушит мою жизнь, планомерно перекладывая на меня вину за случившееся?

И Хелен. Бедная Хелен. Дочь алкоголички-матери и отца, который ушел и больше не появлялся. Заброшенная родителями девочка, отвергнутая и, скорее всего, живущая в обстановке постоянного эмоционального насилия. Что бы она мне ни сделала — мне было ее жаль.

Стоп, стоп! Почему это вдруг я должна жалеть Хелен? У меня тоже детство было не сахар, но я почему-то не пошла после этого соблазнять чужих мужей. Это не я сначала разрушила другой женщине жизнь, а потом, когда она начала строить новую, влезла и туда. А как ее поступки ударили по Келли? И ведь эта эгоистка знала, что Келли ждет ребенка, знала — но это ее не остановило. Ну нет. Я рада, что Хелен и Хью больше нет. Я счастлива, что мне никогда больше не придется иметь с ними дела. Мне нравится думать, что их больше нет в этом мире.

«Господи боже мой, да что со мной такое?

Кто убил Хью и Хелен — Тобиас? Или я?»

Я почувствовала себя выжатой как лимон. Мне хотелось одного: найти Грейс и уехать домой. Я снова приоткрыла дверь в зал. Гробы вынесли, и часть присутствующих уже потянулась за ними следом, туда, где ждали катафалки. Я проскользнула в зал, спряталась в тени у стены и стала высматривать Грейс. Белая шелковая роза на ее широкополой черной шляпе покачивалась над морем черных одежд у самого выхода. Еще секунда — и Грейс окажется на улице, под прицелом кинокамер. Нет, туда я за ней не побегу.

Сью Микельсон и ее подружка остались сидеть. Пошептавшись, они встали и оказались в самом конце очереди на выход, сразу за латиноамериканкой, которая вела дом Хью, и ее сыном. Кроме них да еще Грейс, Тобиаса и жены Тобиаса я не увидела ни одного знакомого лица. Но где же Аббас? Он не мог не приехать. И кто все эти люди? По всей видимости, Тобиас сдержал обещание — «родные и немногочисленные друзья из числа местных жителей». Но еще совсем недавно я знала бы здесь всех. А теперь я чувствовала себя так, словно и не было тех двенадцати лет жизни с Хью. Словно их стерли из бытия.

Высокие каблуки делали Сью Микельсон еще выше; глядя поверх головы своей подружки, она рассеянно обводила взглядом комнату и тут заметила меня. Глаза у нее вспыхнули, выражение лица разом изменилось. Она наклонилась к своей подруге и что-то ей сказала; та немедленно обернулась посмотреть. Вместе с ней обернулись экономка и экономкин сын. Стоявшая перед ними пара зашепталась, украдкой поглядывая на меня. Шепоток бежал от человека к человеку, и все они один за другим поворачивались ко мне. Лицо у меня горело, на глаза наворачивались слезы. Я дрожала от ярости. Мне хотелось закричать: «Вы вообще знали Хью? Он терпеть не мог всю эту ахинею! Он и в Бога-то не верил!»

Но вместо этого я промолчала, развернулась и вышла — в вестибюль, а оттуда на улицу, чтобы дождаться Грейс на парковке. На лестнице у входа я остановилась, все еще дрожа. Из-за церкви доносились голоса — должно быть, репортеры выкрикивали вопросы.

Кроули теперь стоял на противоположной стороне улицы, наблюдая за мной сквозь просвет в живой изгороди. Ну нет, решила я, хватит на меня глазеть. Демонстративно ушла к машине, влезла внутрь и захлопнула дверь.

Злобно поглядывая в сторону церкви, я включила обогреватель и радио. По радио грозно завывал орган. Я выключила музыку. Наступила тишина, и в этой тишине я услышала знакомый голос, привычно коверкавший английский язык.

— Теперь слышно?

А вот и он — Аббас Масут собственной персоной вышел из-за угла по дорожке, которая начиналась от главного входа и вела на стоянку. На ходу он говорил по телефону, то и дело изгибаясь и вставая на цыпочки в попытке поймать соединение.

— А теперь?

На нем была черная водолазка, а поверх водолазки — некое подобие черной шерстяной кофты, в каких ходят художники, и черный же кашемировый шарф. Аббас умел быть элегантным.

— Да, приходи на поминальную службу в галерее завтра. В три часа дня. Увидимся!

Ну конечно же, Аббас непременно проведет в галерее поминальную службу. Как же я не подумала.

— Прости, у меия еще один вызов. Я побежал. До завтра!

Аббас переложил телефон в другую руку и вытянул шею.

— Алло, Анина? Анина, ты видела мое сообщение? Я тебе звонил. Извини, я сейчас в Пекоде. Да. Очень скромная. Нет, я тут до вечера: брат Хью попросил оценить его картины.

Так, значит, Тобиас уже выясняет, чего стоит наследство, оставленное Хью. Вот это наглость! И еще одно подтверждение его вины.

— Да. Спасибо, Анина. Стараюсь. Как же иначе? Завтра в галерее поминальная служба. Придешь? Отлично. А потом я в Лондон, несколько недель. После Лондона договоримся.

Он наклонился вправо, но перестарался и чуть не упал.

— Алло! Анина! Алло! Черт побери!

И Аббас принялся бранить плохую связь, и бранил до тех пор, пока не увидел меня сквозь ветровое стекло.

— Нора!

— Привет, Аббас, — сказала я, опустив стекло.

— Господи, Нора!

Он обошел машину и подошел к окну со стороны водителя. Сунул голову в окно и всмотрелся в мое лицо сквозь поднимавшийся пар нашего дыхания. Мне было приятно видеть Аббаса. Интересно, как он отнесся к этой отвратительной надгробной речи?

— Девочка моя дорогая, так ты приехала. Я не видел тебя в церкви. — Он покачал головой. — Этот брат… Ужасно говорил, нет?

— Не речь, а кошмар, — согласилась я.

— Обязательно приезжай завтра в город. В галерее будет служба, очень милая. В три часа.

И он снова начал рассматривать меня, как много раз на моих глазах рассматривал картину или скульптуру. Губы плотно сжаты. Близко посаженные глаза щурятся и смотрят пронзительно, словно оценивая действие картины на зрителя, вычисляя, годный ли это товар, какую прибыль можно из него извлечь.

— Ты потрясающе выглядишь. Принцесса казаков.

— Спасибо, — сказала я, но про себя не смогла удержаться от улыбки. Аббас был неподражаем в своем шовинизме — даже на похоронах.

Он поднял бровь:

— Я думаю, тебе пора завести нового мужчину.

Бен. Вечером у нас ужин, и мне столько всего надо ему рассказать! Я только надеялась, что не струшу.

— Я уже завела.

— Я очень рад за тебя, Нора. — Он вздохнул. — Ты же знаешь, как я к тебе отношусь. Хью зря от тебя ушел. Лучше бы он сделал ребенка с тобой. Ты была ему хорошей женой.

Так вот как он ко всему этому относится. Вероятно, Хелен ему не нравилась. Но был ли Хью хорошим мужем для меня?

— Спасибо… Так, для справки: это я от него ушла.

— Ах да, конечно. Но… — Он отвел взгляд и погрустнел. Потер лицо. На глазах у него появились слезы. — Какая длинная история. Вижу тебя и вспоминаю. Сколько времени мы с Хью провели вместе. Как мы любили спорить. Как я готовил баба-гануш. Хью его очень любил. — Аббас заморгал, сдерживая слезы. — Мы так много с ним говорили. Три раза, четыре за неделю, все эти годы. Я даже сейчас все время говорю с ним.

Я полезла в бардачок, достала коричневую салфетку из переработанной бумаги и протянула Аббасу. Его скорбь тронула меня. И одновременно с этим я позавидовала Аббасу, потому что он мог горевать о Хью искренне и с чистым сердцем. Его-то Хью не предавал.

— Его больше нет, — сказал Аббас, высморкавшись. — А почему? Это ужасно. Кто мог это сделать?

— Хотела бы я знать.

Мне очень хотелось сказать ему, что человек, с которым он собирается сегодня работать, и есть убийца. Но я сдержалась.

Сначала надо обзвонить прокатные конторы, найти доказательства и передать их в полицию. Так… а что, если Тобиас мог как-то выдать себя перед Аббасом?

— Так ты сегодня будешь оценивать картины Хью? А где — в студии?

— Откуда ты знаешь? — Аббас наклонил голову.

— Ты же сам только что говорил по телефону. Я случайно услышала. Извини за вопрос, но к чему такая спешка?

— Тобиас просто попросил меня помочь, — словно защищаясь, ответил Аббас. — Он берет девочку под опеку. Он будет управлять ее финансами. Они с женой и девочкой улетают домой сегодня после похорон. Он попросил меня перед отъездом в Лондон заглянуть в студию Хью и оценить стоимость картин. Потом меня не будет. Почти месяц.

У него снова зажужжал телефон. Аббас посмотрел на экран.

— Надо ответить. Так ты едешь сейчас на кладбище?

— Нет.

— Тогда обязательно приезжай завтра на поминальную службу. Девочка моя дорогая, мы так редко с тобой говорим. — Он потянулся вперед, схватил мою руку, поцеловал и тут же прижал к уху телефон. — Анина! Анина, теперь слышно? — И пошел прочь, крича в телефон.

Сражаясь со связью, он пересек парковку и сел в темно-зеленый «БМВ». Автомобиль задом выехал с парковочного места, и тут ко мне в машину скользнула Грейс. Я подняла руку, призывая ее к молчанию.

— Я почти уверена, что это Тобиас. Он уже вовсю считает деньги.

Когда мы отъехали от церкви, пошел снег — большие пушистые хлопья. Вот вам и весь береговой эффект — с этим глобальным потеплением даже холода теперь наступали не в свой черед. К тому времени, как два наших автомобиля достигли дома Грейс и Мака, снег уже успел толстой пеленой укрыть лужайку. Семейство Грейс обитало в низком просторном доме середины девятнадцатого века, выходившем на одну из самых красивых улиц Пекода. Перед домом Мак, Отис и Леон в темных шерстяных шапочках и шерстяных пальто с крупными пуговицами играли в снежки — открывали сезон. Словно сценка из старой литографии, если только вырезать из нее автомобиль волонтерской скорой помощи, припаркованный у края тротуара и готовый в любую секунду ринуться на вызов.

Мы поприветствовали Мака и мальчиков и ушли в дом. Насколько традиционно выглядел он снаружи, настолько же необычным было его внутреннее убранство. По стенам висели бесчисленные картины с цветами — добыча с блошиных рынков: розы, циннии, подсолнухи, в бутонах и в полном цвету. Кремовые кушетки с наброшенными на них разноцветными покрывалами и подушками. Этническая мебель со всех концов света и яркие турецкие ковры на полу.

— Тебе бы прилечь, — сказала Грейс, а сама тут же пошла на кухню приготовить нам перекусить.

Я устроилась в шезлонге у окна и стала смотреть на полки, уставленные книгами и семейными фотографиями. Взгляд мой задержался на свадебном фото Грейс и Мака. Я уже не раз видела эту картину, но сейчас всматривалась в нее с новым интересом. Беловолосый красавчик Мак стоял за спиной у невесты, сильными руками обнимая ее за талию. Грейс льнула к нему, накрывая его руки своими, не отпуская. На лицах их сияли улыбки, и новобрачные выглядели очень счастливыми.

У меня в голове замелькали картины собственной свадьбы. Леон, старший сын Грейс, на нетвердых еще ногах ковыляет по проходу, подбрасывая в воздух лепестки роз. Разноцветные солнечные лучи проникают в окна нашего лофта и играют на высоких бокалах с шампанским. Улыбки и нетерпение на лицах гостей, когда в мэрии нас объявляют мужем и женой.

Но были ли они, эти улыбки? Или я сама придумала их, потому что мне так хотелось? Потому что теперь у меня в памяти всплывали лица Грейс, Мака, тетушки Лады, и на них была написана тревога. Они знали, что брак с Хью принесет мне столько несчастья? Уже тогда подозревали его в неверности?

Теперь я вспоминала, что даже шафер жениха вел себя как-то скованно. Может быть, Хью уже тогда овладела паника? Может быть, у него просто не хватило духу отменить свадьбу? Вот в чем беда: когда твой партнер тебя обманывает, начинаешь во всем подозревать подвох.

Прошло двадцать минут. Снег все падал и падал. Леон и Отис играли на улице, плюхались в снег и махали руками, рисуя снежных ангелов. Грейс на кухне говорила по телефону с сестрой. Маку, как типичному эсдэвэгэшнику, снежки быстро наскучили, и он ушел в подвал смотреть «Смертельный улов», налаживать рыболовные снасти и следить за биржевыми котировками, все одновременно.

Я уже рассказала Грейс о том, что у тети Лады был микроинсульт, об отчаявшемся Стоуксе и — неохотно — о появлении детектива Роша с новостями об украденном пистолете.

— Опять обнесли летний дом! Да еще совсем рядом с тобой. И конечно, унесли пистолет, как же без этого. Господи, да когда же это кончится! — возмущалась Грейс, ни на секунду не усомнившись в моей невиновности.

Когда я сказала, что, по мнению Губбинса, должна со дня на день ждать ареста, Грейс твердо заявила, что я должна остаться у них с Маком. Я попыталась спорить, говоря, что мне надо еще разок съездить к тетушке, но Грейс была непоколебима:

— О ней есть кому позаботиться. А уж мы позаботимся о тебе.

Не вставая с шезлонга, я принялась обзванивать компании по прокату автомобилей, краем глаза поглядывая в окно на играющих мальчишек. Из кухни тянуло свежемолотым кофе, запах его смешивался с ароматом брауни, от которого у меня просто слюнки текли. Самый обычный день в доме Грейс и Мака — если бы не хлопья снега за окном. И полицейский автомобиль через дорогу. И тот факт, что я была занята поиском улик в связи с двойным убийством.

Пять минут подряд я висела на линии компании «Авис», слушая гершвиновскую «Рапсодию в стиле блюз», но наконец мне ответили. Я откашлялась.

— Добрый день! Я из «Линчбург медиа». В прошлые выходные мой начальник брал у вас напрокат автомобиль в Нью-Йорке, но, к сожалению, потерял чек. Мне нужно восстановить данные для отчета по расходам. Его фамилия Уокер, имя — Тобиас. Не могли бы вы мне помочь?

Агентесса не заподозрила подвоха.

— Да, конечно, сейчас я подниму данные. Подождите минутку, — сказала она, и в трубке снова заиграла «Расподия».

Вошла Грейс с подносом восхитительных шоколадных квадратиков. Она поставила поднос на маленький бамбуковый столик рядом с шезлонгом, присовокупив к угощению пачку бумажных салфеток.

— Вот, поешь. А то дети вечно ими объедаются. Нашла что-нибудь?

— В «Херце» ничего. Сейчас звоню в «Авис». Если Тобиас у них не был, остается еще шесть компаний.

Грейс собралась было уходить. Мое сердце обратилось в камень и рухнуло. Я потянулась и схватила ее за руку, с трудом выговаривая слова:

— Грейс, это… этого же просто не может быть. Я как во сне. Как будто мир сошел с ума.

— Я знаю.

— Я все время стараюсь не думать о Хью — о том, как это было, о чем он успел подумать перед выстрелом. Видел ли он, как убили Хелен, или сначала…

— Не думай об этом.

Грейс сжала мою руку. Я судорожно втянула воздух.

— А если убийцу так и не найдут? И меня посадят в тюрьму… или хуже. А даже если и не посадят, все равно все вокруг будут думать — а вдруг это все-таки я их убила?

И сама я буду задаваться тем же вопросом.

— У меня просто руки опускаются, — сказала я.

— Ты не убивала, Нора, — сказала Грейс и, не отпуская моей руки, села на подлокотник кресла. — И мы сделаем все, чтобы это доказать.

Своей веры во мне не осталось, и я уцепилась за ее убежденность.

— Мне так нужно было это услышать. Ты моя скала, Грейс.

— Бедная ты моя…

Грейс отпустила мою ладонь и погладила меня по голове.

Наш разговор был прерван голосом Мака. I.

— Съезжу-ка я, пожалуй, в магазин, куплю соли посыпать дорожку, — объявил он.

Когда он поднялся из подвала, я уже перестала киснуть и села прямо.

— О, брауни! — оживился Мак, заложил крюк и подцепил угощение. — Синоптики передают, что к утру наметет целых четырнадцать дюймов. Рекорд, однако. Хотите, я заодно прихвачу у Мао ужин навынос? — Он откусил от брауни. — М-м-м, обалденно. Я вынесу штучку Кроули, ладно?

— А ему-то зачем? — сердито спросила я.

— Жалко парня. Ну что это за работа? — отозвался Мак, заворачивая брауни в салфетку. — Ходит за тобой как привязанный, пока остальные бегают за убийцей. — С этими словами Мак шагнул к вешалке и снял с нее куртку и шапку. — Поймать-то они его поймают, это вопрос времени, — а бедолага Кроули так и пропустит все самое интересное.

Меня тронула его забота о полицейском. И вера в мою невиновность.

— Хотите, привезу какой-нибудь диск из библиотеки? Или лучше тайской еды, если не хотите китайской? Или, может, итальянской? — предложил он, укутываясь перед тем, как выйти в бурю.

Грейс, которая давно привыкла к такому шквалу вопросов, только плечами пожала.

— Выбери на свой вкус, — сказала она.

— А почему ты так уверен, что убийцу поймают, Мак? — спросила я.

— Я стараюсь мыслить позитивно. — Он шагнул к Грейс и чмокнул ее в щеку. — А может, не буду ничего покупать, лучше вместе приготовим чили? Могу в магазин заехать… Нора, ты останешься на ужин?

Нет. Вечером меня ждал ужин с Беном. Как мне хотелось, чтобы Бен оказался здесь, рядом со мной, как Грейс и Мак. Я твердо решила, что признаюсь в лунатизме. Расскажу ему о пистолете и о том, что меня могут арестовать. Грейс знала все это, но верила в мою невиновность. Может быть, и Бен поверит. Грейс сказала, что если он не поверит, значит, ему нет места в моей жизни.

— Спасибо, но я ужинаю с одним другом. — На меня снизошло умиротворение, но ненадолго — ровно до того момента, покуда я не посмотрела в окно, за которым кружились белые снежные вихри. Бен может просто не доехать. — Если, конечно, погода не помешает, — добавила я.

— Ну что ты опять, — упрекнул меня Мак, остановившись у двери. — Не думай о плохом. У Бена «лендровер». Доберется как-нибудь.

Нахмурившись, я повернулась к Грейс:

— Ты рассказала ему про Бена?

— Ой, ну чего не скажешь в постели… — Грейс смутилась и торопливо затолкала в рот кусочек брауни.

— А по-моему, это вы молодцы, — сказал Мак. — Так, я беру джип. Буду где-то через час. Если что-то вспомните — звоните. — И вышел, бросив через плечо: — Побольше позитива, Нора!

Уж не знаю, позитивным мышлением я руководствовалась или негативным, но я взялась за брауни, решив, что стоит мне откусить кусок, и женщина из проката немедленно возьмет трубку. Так оно и вышло. Я быстро проглотила брауни.

— Мэм, я все проверила. Простите за вынужденное ожидание. У меня…

— Алло! Алло!

Грейс присела на ручку шезлонга, чтобы послушать.

— Алло! Алло! Алло! — заорала я и в бешенстве уставилась на телефон. — Черт!

— Что случилось?

— Связь прервалась.

Распахнулась входная дверь, и в дом с порывом холодного ветра вбежали мальчики.

— Мама! Тетя Нора! — закричал Леон. — Я сделал снежного чертика! С рогами!

— Ух ты! — восхитилась я, чтобы сделать ему приятно.

— Брауни! — закричал Отис.

— Брауни только для тех, кто снял мокрые ботинки и переоделся в сухое, — объявила Грейс.

Она помогла мальчикам снять куртки и разуться, а потом увела в спальню. Я хотела было снова позвонить в прокат, но тут телефон зажужжал. Я нажала на кнопку.

— Это Губбинс. Боюсь, у меня плохие новости.

— Что случилось? — Меня словно кипятком окатило. Я села прямо и приготовилась к худшему.

— Мне позвонил Томас О’Доннел. Дружеская услуга. Канцелярия прокурора штата готовит ордер на ваш арест. Через несколько часов ордер поступит в суд. Вас арестуют еще до захода солнца. Слушание о залоге состоится утром.

— Нет! Господи, нет!

— Мы с этим справимся, Нора. Вас выпустят под залог так скоро, как только это будет возможно, — заверил меня он. — Думаю, будет лучше, если за вами приедут ко мне в офис. Это их немного остудит. И простите за напоминание, но по возможности привезите чек.

В унынии я повесила трубку. Я знала, что к этому идет. Знала — но не была готова. Да и как к такому подготовишься? Что мне делать? Так, первым делом надо подумать о вещах практических: где взять денег, чтобы заплатить Губбинсу, выплатить залог, покрыть счет из клиники, где лежит тетушка, и счет из «Кедров», не говоря уже о налогах, платить которые я должна на следующей неделе. Да, я хочу продать скетчбук Хью, но вести переговоры с аукционными домами, сидя в тюрьме, у меня вряд ли получится. Попросить в долг у Грейс и Мака? Но они и сами затянули пояса. Я знала, что они наскребут сколько смогут, но для этого им, скорее всего, придется брать вторую ипотеку. Это дело небыстрое, а времени у меня нет, и потом, я не могла их на это обречь. А если обратиться к Бену? Попросить его? При одной мысли об этом мне захотелось превратиться в пылинку и исчезнуть.

Я так и сидела, невидящим взглядом уставившись в тарелку с брауни. Есть мне не хотелось. В комнату вбежал Отис в трусиках и в майке. Он размахивал альбомом для рисования.

— Тетя Нора! Посмотри, что я вчера нарисовал! Это обезьянка, и она загадывает желание на радугу, — объявил он, схватил брауни и плюхнул открытый альбом мне на колени.

В альбоме коричневыми восковыми карандашами был нарисован волосатый кружок с улыбающейся мордочкой и ножками-палочками, а рядом — высокая разноцветная дуга.

— Очень красиво, — тихо сказала я и взъерошила ему мягкие каштановые кудри. Может быть, я никогда больше его не увижу.

Он улыбнулся. На зубах у него были крошки. Что он подумает, если узнает, что меня обвинили в убийстве? Я стану страшной сказкой, персонажем легенды «моя крестная — убийца из Пекод-Пойнт». Нет. Это не смешно. У него будет травма. Это может подорвать его доверие к людям. Я оставлю им с братом страшное наследство, а сама сгнию в тюрьме.

Отис схватил оставшиеся два кусочка брауни — по одному в каждую пухлую ручку, — но тут вошла Грейс.

— Зайка, не ешь так много сладкого.

Я закрыла альбом Отиса. На обложке была нарисована Большая Птица из «Улицы Сезам». Я посмотрела на нее пустым взглядом. В голове у меня снова закружился хоровод. Который час? Я посмотрела на экран телефона. Два шестнадцать. Надо действовать быстро. Но как мне выбраться из дому, чтобы этого не заметил Кроули? Я бросила взгляд на Грейс. Она терла салфеткой Отисовы пальчики, перемазанные в шоколаде. «Думай, Нора. Думай. Как поступил бы Натан Глассер?»

— Грейс…

— Мм?

— Я хочу попросить тебя о большом одолжении.

— Все, что хочешь, — сказала Грейс, подняв взгляд.

— Я хочу украсть тебя на несколько часов. Только ни о чем не спрашивай.

Я вышла из дому прямо под носом у Кроули, кивнула ему и помахала рукой. Он опустил окно и крикнул:

— Спасибо за брауни!

Он видел Грейс, одетую в то же самое пальто, что было на ней в церкви, которая чистила автомобиль от снега. Вот только это была никакая не Грейс. Я надела ее пальто и подняла воротник. Нижнюю половину лица скрыл длинный шерстяной шарф черного цвета, а волосы я убрала под черную шляпу с белой шелковой розой. Широкие поля шляпы отбрасывали тень на лицо. Мы и сумочками обменялись, переложив содержимое из одной в другую. Большая прямоугольная сумка черной кожи, которую носила Грейс, висела теперь у меня на плече.

Кроули видел, как уехал Мак. Пусть думает, что Нора Глассер осталась у подруги и сидит с ее детьми. Он ничего не заподозрил, а я тем временем отряхнулась от снега, села за руль и бросила щетку на заднее сиденье. Первый этап плана завершился успешно. Оставалось надеяться, что Мак не слишком разозлится, когда узнает, что Грейс помогла мне обвести полицию вокруг пальца.

Часы на приборной панели показывали два часа тридцать три минуты пополудни. Где-то там, за снежными тучами, высоко стояло солнце. До заката еще часа два. Значит, времени у меня предостаточно. Шарф царапал губы, в нем было жарко, но я не спешила избавляться от маскировки, поэтому выехала задним ходом с дорожки и поехала прочь, туда, где меня не достанет взгляд Кроули. Мир вокруг тоже обрел непривычный облик. Снег превратил кусты в подушки, а лужайки — в пуховые перины. Хлопья снега, словно в замедленной съемке, опускались вниз, укрывали молчаливые улицы. Я держала путь к центру города.

На Пекод-авеню царила совсем иная атмосфера, почти суматоха — люди торопливо бежали в магазины запасаться всем необходимым перед снежной бурей. Только прачечная закрылась раньше времени. За мостом дорога обледенела, и колеса «приуса» на подъеме проскальзывали. За снежным великолепием скрывалась угроза. Ком снега упал с козырька прямиком на ветровое стекло, но дворники смели его прочь. Остаток пути я крепко держалась за руль. Несмотря на бурю, домой я добралась довольно быстро, припарковалась и по нетронутому снегу добралась до двери Курятника. В доме я направилась прямиком в спальню, махнув рукой на комья снега, сыпавшиеся с ботинок на пол и на ковры.

Я переоделась в джинсы, свитер и теплые носки — юбка для моего дела не годилась, — порылась в шкафу и нашла коробку для головных уборов. В коробке лежала еще одна ушанка, близнец той, что осталась у Грейс. Вторую ушанку мне подарила в прошлом году на день рождения тетушка Лада, забыв о первой. Я затолкала подарок подальше, не желая видеть в нем признак подступающей тетушкиной деменции.

Я сняла неудобную шляпу Грейс, нахлобучила ушанку, снова надела ботинки, но вместо парки вновь натянула длинное черное пальто Грейс — ничего такого же теплого у меня в гардеробе не имелось. А теплая одежда мне ох как понадобится.

Затем я приподняла край матраса, наклонилась и сунула под него руку, продвигая ее все дальше и дальше, пока мои пальцы не коснулись обложки скетчбука.