Советы на каждый день

ГЛАВА ПЕРВАЯ

За несколько недель до Дня благодарения в нашу группу по пилатесу заявилась Хелен Уэстинг — та самая, с которой мой муж — ныне бывший — закрутил роман и сделал ребенка Нет, еще раз: за несколько недель до Дня благодарения в нашу группу по пилатесу заявилась Хелен Уэстинг — та самая, с которой мой муж — ныне бывший — закрутил роман и сделал ребенка. А я пришла раньше ее и уже лежала на спине. Ну точно как в жизни.

Можете себе представить, каково мне пришлось.

Моя тренерша как раз хвалила мои денежные носки — черные с зелеными долларовыми символами, — когда открылась дверь. Носки эти с долларами я купила специально, чтобы деньги знали, что здесь их любят и ждут, потому что с самого развода, а это было три года назад, денег мне постоянно не хватало.

— Классные носки, Нора, — сказала стоявшая на коврике Келли и одним плавным движением села скрестив ноги — потрясающее зрелище, особенно если учесть, что центр тяжести у нее успел изрядно сместиться. Она дохаживала шестой месяц и буквально светилась от гормонов беременности. Даже стянутые в высокий хвост смоляные волосы сияли словно нимб. Хвост весело подпрыгнул — Келли повернулась к двери и прочирикала в микрофон на гарнитуре: — Здравствуйте! Это ведь вы вчера, наверное, звонили? Хелен, верно?

Я так и ахнула, но вовремя закашлялась, а Хелен тем временем прошла совсем близко, и я уловила исходивший от нее запах: «Жасмин» от L’Occitane, духи, которые когда-то носила я сама. На миг приостановившись, он посмотрела на меня в упор, фыркнула, улыбнулась Келли и пошла дальше.

— Простите за опоздание. Не рассчитала время на дорогу.

Если мое присутствие и доставляло Хелен какое-то неудобство, виду она не подала. Она невозмутимо развернула коврик и принялась послушно исполнять команды Келли, старательно отдаваясь процессу. Однако меня ее приход буквально потряс, и я едва могла сосредоточиться на занятии. Нахлынули мучительные воспоминания о временах, когда Хью начал мне изменять. Светлые волосы на моей подушке. Светлые? Скомканные кружевные трусики алого цвета под моим туалетным столиком. Алого. Как перевернулось все у меня внутри, когда я поняла, что Хью совсем потерял голову и увлекся до того, что уложил свою золотоволосую любовницу в нашу постель и так отделал, что она ушла домой без трусов.

Теперь-то я понимала, что звоночки были. Хью бегал налево, я могла это заметить. Он уехал в Филадельфию вести семинар по живописи, а когда вернулся, я нашла в почтовом ящике открытку — «Олимпия» Мане, обнаженная дева на ложе. На обороте — ни адреса, ни подписи, только номер телефона и два слова: «Позвони мне». Хью уверял, что понятия не имеет, кто это прислал. Открытку выбросил. Но я стала присматриваться. Он вел себя совершенно как прежде. Он больше не садил в Филадельфию. Он вообще не делал ничего такого. И я убедила себя, что он не перешел черту. Однако я стала постоянно замечать, как ловят каждое его слово девицы на вечеринках и разнообразных официальных открытиях, как смотрят на него затуманенными глазами. В точности как я и свои двадцать пять, когда отправилась в Челси на выставку его картин.

«Хью Уокер: Портреты Нью-Йорка». Так называлась его выставка. К тому времени Хью уже был на полпути к вершине. В галерее я ознакомилась с его биографией: ему сорок три года, он родом из Виргинии и уже выставлялся в Музее современного искусства. Портреты, выставленные на этот раз, представляли собой его собственные отражения в витринах самых богатых и самых бедных районов Нью-Йорка, от Трайбеки до Восточного Гарлема. Они были написаны маслом и покрыты разными лаками, отчего слегка расплывались и словно бы светились изнутри. Я решила, что они великолепны.

Насмотревшись на картины, я узнала Хью в тот самый миг, когда он вошел в галерею. Он был высок и небрежен, в брюках цвета хаки и белой оксфордской рубашке с закатанными рукавами. Послав мне очаровательную кривоватую улыбку, он подошел к стойке и заговорил с персоналом, а мне вдруг стало очень жаль, что я не догадалась надеть джинсы посексуальнее. Волосы у него были темные, вьющиеся, глаза — карие, и в этом своем наряде он был вылитый Джек Керуак с рекламного плаката Gap под слоганом «Керуак носил хаки».

Поговорив с девушкой у стойки, он направился прямиком ко мне. Сердце мое лихорадочно застучало. Он представился, — акцент у него был южный, тягучий, как мед, — и протянул мне руку. Когда наши ладони соприкоснулись, в груди у меня что-то вздрогнуло.

— Здравствуйте. Я Хью Уокер. А вы?..

— Нора Глассер.

— Позвольте спросить, что вы думаете об этих картинах, Нора Глассер?

— Они красивые и непростые. Одухотворенные и в то же время злободневные, — ответила я и тут же, поддавшись дерзкому порыву, добавила: — Но есть и плохая новость.

— Какая же?

— Они как будто слегка не в фокусе.

Не моргнув глазом Хью принял самый серьезный вид, нахмурился и кивнул:

— Да, действительно. Боюсь, все дело в моих экспериментах. Видите ли, во время работы над картинами я закладывал в глаза вазелин.

— Вы шутите, правда?

Он подмигнул и вновь улыбнулся своей неотразимой улыбкой.

— Как и вы.

Я таяла от вспыхнувшего между нами жара.

Когда мы начали спать вместе, Хью стал рисовать меня. После того как он выставил в Нью-Йорке «Серию с Норой», его карьера резко пошла вверх. Он называл меня своей музой.

— Ты моя иудейка, темная и великолепная, — говорил он.

Мне никто больше не был нужен. Больше десяти лет голос Хью был первым, что я слышала, просыпаясь, и последним — перед сном. Мы были страстной парой. По ночам мы говорили обо всем на свете — в постели, ноги переплетены.

— Начинай ты, — настаивал он. — Расскажи мне все.

Порой я признавалась, что мне не нравится, когда с Хью напропалую флиртуют незнакомые девицы, а он заверял меня, что мне не о чем волноваться. Он даже цитировал знаменитые слова Пола Ньюмана о верности: «Зачем кидаться на гамбургеры, когда дома меня ждет первоклассный стейк?»

Мы вернулись из Рима — из отпуска, куда поехали, чтобы оправиться после второго неудачного ЭКО, — и через неделю после этого у нас в спальне образовалась гремучая смесь из алых трусиков и светлых волос. Это повергло меня в такую депрессию, что следующие четыре дня я только и делала, что спала. Но наконец я восстала, подобно Лазарю, и поплелась в кухню, чтобы дать Хью возможность еще раз разразиться объяснениями, что это было «просто увлечение» и что ему «нужна только я». Оказалось, что с этой девушкой — аспиранткой школы искусств — он познакомился на открытии галереи в Остине.

— Она зашла в гости, когда ты ездила к своей тете. Она на неделю приехала в Нью-Йорк и спросила, нельзя ли ей посмотреть мою новую работу, — сказал он. — Она принесла вино. Я выпил слишком много. Я уже ничего не понимал, и тут она… Прости меня. Пожалуйста, только не разбивай то, что нас связывает. Прошу тебя. Она мне безразлична. Совершенно безразлична.

Мне хотелось верить, что мы справимся. «Пожалуйста, только не разбивай то, что нас связывает». Я читала книги о том, как справиться с травмой после измены партнера. «Не ждите чудес». «Восстанавливать доверие вам придется долго». «Что бы ни произошло, не выспрашивайте подробностей», — советовали книги. Во время наших долгих жарких бесед с Хью я старательно обходила эти ловушки. «Его подкосили наши неудачи с ребенком», — рассудительно говорила себе я, и чувствовала, что понемногу начинаю его прощать. Однако спустя шесть месяцев, обшаривая его студию в поисках пропавшего ножа для снятия цедры (Хью вечно таскал из кухни все подряд, чтобы придать краске новую интересную текстуру), я поняла, что надежды больше нет.

За антикварной японской ширмой, скрывавшей стальную раковину в пятнах краски, я нашла стоящее у стены полотно. Это было явное подражание знаменитой фотографии Энни Лейбовиц на обложке альбома «Роллинг Стоунз» — той самой, где обнаженный Джон Леннон в позе зародыша обнимает одетую Йоко. На этом полотне обнажен был Хью. А обнимал он Хелен с круглым беременным животом.

Не в силах дышать, я смотрела на картину. Мое тело рухнуло на пол и скорчилось в позе зародыша. «Этого не исправить. От этого мы уже не оправимся. Он пырнул меня ножом в живот, и я истекаю кровью. Это смерть». Потом я услышала звук открывающейся двери, за спиной проскрипели половицы.

— Я не хотел этого.

— Зато я хотела ребенка. Это был мой ребенок. Ты разбил нашу семью. Ты разбил мне сердце.

В тот день, в студии Хью я дала себе молчаливую клятву: «Я вернусь к жизни, сколько бы времени на это ни ушло, и никогда не ожесточусь и не озлоблюсь».

Пообещать проще, чем сделать. Меня мучили жестокие фантазии, в которых я садилась в автомобиль и сбивала Хью и Хелен. Потом я являлась в широком гангстерском пальто по моде сороковых, доставала из кармана пистолет и вышибала из них дух прямо в постели, in flagrante delicto[1], чувствуя удовлетворение от столь разрушительной мести. Я снова и снова проигрывала в воображении эту картину. Мне было так плохо, что я начала посещать психотерапевта. Доктор Фельд единственный, кроме Хью (и, возможно, Хелен, если Хью ей рассказал), знал, что без кровопролития действительно не обошлось.

— Постарайтесь подробно рассказать о случившемся, — попросил доктор Фельд во время нашей первой встречи, строго на меня глядя, и занес ручку над желтым линованным блокнотом.

— Я попыталась уничтожить работу Хью. В прямом смысле слова.

— Когда это произошло?

— После того как я увидела эту картину в студии. Сначала мне было так плохо, что я даже не могла встать с пола. Хью все повторял, что нам надо спокойно все обсудить. Он все время называл ребенка «ошибкой». Он сказал, что не хотел, чтобы Хелен забеременела, однако, когда это произошло, она решила рожать. Он ждал рождения ребенка, чтобы обо всем мне рассказать. Он думал, что, увидев ребенка, я пойду на «соглашение».

— Какого рода соглашение?

— Он хотел, чтобы я осталась с ним и считалась чем-то вроде мачехи. «Сама ведь ты забеременеть не можешь», — сказал он. Мы пытались. Но мои яичники устроили забастовку.

— Вам, должно быть, было очень больно.

— Я была уничтожена. Я сказала, что он садист. А он заявил, что я «узколобая» и что у меня буржуазные взгляды. Он сказал, «в Европе все так делают». Послушайте, доктор Фельд, поправьте меня, если я ошибаюсь, но ведь обычно ребенка рожает жена, правда? Не любовница, а жена?

— Боюсь, что я не специалист в этой области.

— Да, конечно.

— И вы пытались уничтожить…

— Да. В конце концов я смогла встать. И увидела, что Хью поставил чайник, как будто такие вещи можно обсуждать за чаем, как будто мы парочка британцев и сейчас все спокойно обсудим за чашечкой «эрл грея». Я опять посмотрела на картину, где он с Хелен, и вдруг все вокруг стало красным. Буквально. Оказывается, так и вправду бывает. Вся комната стала алой. Я схватила первое, что попалось под руку, что походило на оружие, — у него на столе лежал резак для бумаги, — и замахнулась. Но он схватил меня за руку, и нож даже не коснулся холста. Но я слегка порезала ему руку.

Доктор Фельд стал писать в блокноте.

— И как он отреагировал?

— Сказал «у тебя истерика». Наверное, он был прав. Что было, то было. Вот только меня до сих пор мучают разные миражи.

— Какого рода?

Я колебалась. Доктор Фельд наклонил голову.

— Я воображаю, что причиняю им боль.

Доктор Фельд снова что-то записал.

— Вы говорили, что, если я опасна для себя или для других, вы обязаны уведомить власти. Вы ведь не станете этого делать из-за каких-то моих фантазий?

— Нет. Но вам было бы полезно разобраться с этим гневом здесь, чтобы он не вырвался наружу.

— Сколько понадобится встреч, как вы думаете? Меня беспокоит финансовый вопрос. Я успела переговорить с юристом, который ведет наш бракоразводный процесс, и его слова меня повергли в шок.

— Почему?

— Мы с Хью прожили вместе двенадцать лет, но поженились всего год назад. Значит, содержание мне причитается минимальное. Хватит только оплатить услуги юриста, переехать и кое-как протянуть, пока не найду работу… — Я вздохнула и покачала головой, не желая вдаваться в подробности. — Годами судиться за выплаты по итогам гражданского брака я не стану.

— Вы хотите поскорее перелистнуть эту страницу.

— Вот именно.

Один сеанс у доктора Фельда стоил 150 долларов, поэтому ходила я к нему недолго, но, по крайней мере, он помог мне обрести душевное равновесие. Однако в мае Хью и Хелен переехали в Пекод, и мне стало казаться, что все началось сначала. В иные дни в груди у меня бушевал вулкан. Я прикладывала нечеловеческие усилия, чтобы избежать извержения, но все это страшно выматывало. Я чувствовала себя подавленно. И все-таки я каждый день повторяла свою клятву: «Я не позволю гневу разрушить мою жизнь».

— Ну и нахалка, — фыркнула Грейс, когда мы вышли из зала и пошли по длинному коридору к стоянке.

Вот уже двадцать три года, с того самого дня, как мы, две первокурсницы, поселились в одной комнате общежития Нью-Йоркского университета, Грейс была мне ближе сестры. Мы даже внешне были похожи. Одинаковые длинные каштановые волосы, овальные лица, выступающие скулы — наследие предков, некогда обитавших по соседству на другом краю мира: Грейс была родом из Чехии, а моя семья жила за чертой оседлости на западе России. Мы обе высокие, выше среднего, с удлиненной талией. «Излюбленный тип Модильяни», — заметил однажды Хью. Но у меня глаза карие, а у Грейс — ярко-голубые. Она носит распущенные волосы на косой пробор, а я люблю ерошить волосы, придавая себе диковатый вид, и ношу челку. Грейс охотно наряжается в платья и юбки. Я в девяноста процентах случаев предпочитаю джинсы.

Грейс настоящая красавица, умная и талантливая, а голос — чистый секс; этим она частенько пользуется для пущего эффекта, когда беседует с гостями передачи «Что слышно в городе», которую ведет на «Пекод-радио»; впрочем, слушают ее не только в городе, но и далеко за его пределами.

— Будь она приличным человеком, развернулась бы и ушла сразу, как увидела тебя, — прошипела Грейс.

Верность — одно из лучших качеств Грейс. Она верна как Лесси. После нашего с Хью развода она даже ни разу не попросила его об интервью. И уж поверьте, ей это решение далось нелегко — Хью человек известный. Но после всей этой истории с Хелен только Грейс, единственная из моих друзей, перестала с ним разговаривать, и плевать ей было на его славу.

— Будь я на твоем месте, я бы их убила, — кипятилась она.

Рывком застегнув молнию куртки, она подхватила меня под руку. Мы вышли из высокого серого здания и окунулись в холодное утро ноября. Наши машины стояли на соседних местах.

— И что будем делать? — спросила она.

— В каком смысле?

— Нельзя же допустить, чтобы эта женщина занималась в одной группе с тобой. Надо придумать, как от нее избавиться, — заявила Грейс и отпустила мою руку, открыла заднюю дверь своего «приуса» и бросила коврик поверх бустеров и игрушек. У Грейс два чудесных сына, шалуны каких мало, и оба — мои крестники. После рождения первенца Грейс с мужем бросили Манхэттен и уехали в Пекод, потому что не хотели растить детей в городе. К тому же Мак, муж Грейс, был родом из этих краев.

— Надо сделать так, чтобы ее выставили вон, — сказала Грейс, глядя на здание, из которого мы вышли. — Давай вернемся и расскажем Келли и остальным, кто она такая…

— Нет, — отрезала я. — Пойдут слухи. А я не вынесу, если меня снова будут обсуждать все кому не лень. Помнишь, как в «Нью-Йорк мэгэзин» напечатали фотографию Хью и Хелен, причем Хелен с животом, а рядом — наше свадебное фото. Это было ужасно унизительно. Нет, с меня хватит.

— Это все сукин сын, свадебный фотограф. Как там его назвала твоя тетушка?

Sina shluha vokzal’naja ve Siberia. Тетушка Лада так дорожила своими славянскими корнями, что даже в разгар холодной войны учила русский язык и занималась русскими народными танцами. Почти все ее присловья я знала наизусть, но в тот раз пришлось попросить перевод.

— Сын проститутки с сибирского вокзала, — вздохнула я. — Грейс, я не хочу, чтобы обо мне опять шептались. В прошлый раз мне было так стыдно, что хоть ложись и помирай.

— Ну уж нет! Это ему должно быть стыдно.

Почему же тогда именно мне хотелось залезть под стол всякий раз, когда Хью с Хелен появлялись в кафе и ресторанах, где я часто бывала, пока не уехала из Нью-Йорка? Почему я потихоньку сбегала с вечеринок и приемов в честь открытия новой галереи, едва в комнату входили Хью и Хелен? Я уехала в Пекод, чтобы начать новую жизнь. Нет, я ничего не скажу ни Келли, ни остальным. Не хочу афишировать свое прошлое.

Все еще красная от злости, Грейс уселась за руль.

— Мало ей было купить дом в Пекоде! Ну в самом деле: ты специально переехала, чтобы не натыкаться на этих двоих на каждом шагу и начать все сначала. Так теперь она явилась в твой класс пилатеса! Да она тебя сталкерит! — с этими словами Грейс с размаху захлопнула дверь.

Подозреваю, что идея купить дом в Пекоде принадлежала Хелен. Хью было под шестьдесят, начались нелады со здоровьем. Наверное, он боялся, что жена, которой двадцать семь, может его бросить, и исполнял все ее желания. А она пожелала дом рядом с моим. Я вообразила себе их беседу — честно говоря, в последнее время я воображала их разговоры слишком часто, и это начинало меня беспокоить. Должно быть, все было примерно так:

— Ты же понимаешь, что дом в Пекоде нам не годится, Хелен. Там живет Нора.

— Но это нечестно! Ты сам говорил, что в Пекоде идеальный свет для работы над картинами, — заныла она гнусавым техасским говорком. — А в этом доме такая чудесная студия, такая светлая. Неужели мы откажемся от дома своей мечты только потому, что раз-другой можем повстречать на улице твою бывшую жену?

Хью и впрямь утверждал, что в Пекоде свет «прозрачный как водка» — все потому, что воздух близ бухт и заливов был насыщен молекулами воды. Однажды мы целый август пили этот воздух — навестили Грейс и ее семейство, сняли сарай, чтобы Хью мог работать над крупными полотнами, и сами устроились там же. По вечерам мы зажигали газовые лампы, ванну принимали в старом корыте, из которого когда-то поили лошадей, и наслаждались каждой секундой такой жизни. Но уже следующей весной фермер продал свою землю застройщику, и мы сняли теплый коттедж к северу от города, намереваясь круглый год ездить туда по выходным.

По правде говоря, в Пекоде хорошо жить летом. Расположен он на северном побережье Лонг-Айленда, всего в трех часах езды на восток от Нью-Йорка. С мая по сентябрь население города вырастает вдесятеро, но в холодный сезон отдыхающие уезжают. Остаются только горожане. По последним подсчетам, 3093 человека. Не город — городишко. Хью и Хелен принадлежали к породе летних жителей, еще точнее, летне-выходных — тех самых, чванство которых так раздражало местных жителей. Газета «Курьер» в разделе «Письма редактору» опубликовала типичное гневное заявление, какие часто можно слышать в День труда:

Уважаемый редактор!

Я родился и вырос в Пекоде и вот уже пятьдесят один год с гордостью называю себя жителем своего города. Однако не так давно я столкнулся с крайне неприятным отношением со стороны тех, кто присоединяется к нашему сообществу на летние месяцы.

В прошлые выходные я стоял в длинной очереди на фермерском рынке — обычное дело в это время года, — намереваясь купить кукурузы. Я был в футболке с логотипом пожарной части Пекода, а следовательно, выглядел как обычный местный житель. Когда я наконец подошел к кассе, из очереди сзади крикнули: «Эй, горожанин! Закупался бы ты на неделе, не пришлось бы нам стоять в этих гр***ных очередях в выходные!»

Будучи государственным служащим, я воздержался от насилия. Однако, как пишут на наклейках для бампера, «зимой и летом будь человеком».

С. Эйерс

Пожарная часть Пекода

Этим летом по выходным Хью и Хелен то и дело попадались мне на глаза. Они будто специально выходили мне навстречу всякий раз, когда я шла по делам в субботу, и приходилось переходить на другую сторону улицы, чтобы избежать столкновения. Но лето окончилось, и я с облегчением подумала, что они уехали. И меньше всего на свете я ожидала увидеть Хелен Уэстинг-Уокер (слава богу, я не стала брать фамилию Хью — меньше вероятность, что горожане догадаются о нашей былой связи) на занятиях по пилатесу утром в понедельник, да еще в ноябре.

Занятия проходили трижды в неделю, но место для них было выбрано необычное: старый зал для боулинга в пригороде. Келли с мужем обнаружили, что зал был выставлен на продажу через BizQuest, выкупили его и вдохнули в него новую жизнь. Средствами для этого они были обязаны весьма трагическому событию: родители Келли умерли во сне, задохнувшись угарным газом от неисправного бойлера, и Келли получила наследство. Родом Келли и ее муж были из Кэтскилла, и потому переименовали зал в «Тропу Ван Винкля», в честь знаменитого Рипа Ван Винкля, который услышал гром в горах Кэтскилл и обнаружил, что это призраки играют в кегли. Так что коктейль-зону Келли окрестила «Гром-бар». Заправлял баром ее муж.

«Мы назвались в честь Ван Винкля, чтобы показать, что боулинг — замечательное занятие, за которым человек забывает о времени, — говорила на открытии Келли. — С тех пор как мы сменили название, наш бизнес вырос на семнадцать процентов».

Ну а по утрам, до открытия боулинга, мы занимались пилатесом прямо в зале. Обычно нас было человек пять-десять, смотря по погоде и по настроению; мы расстилали коврики и усаживались прямо на маслянисто блестящие дорожки. Если вы любите боулинг, то наверняка знаете, что поверхность дорожек пропитывают маслом, чтобы мяч катился легче. Именно масло придает дорожке такую чувственную гладкость и лоск. Ну а если вы не любите боулинг, то я вас очень хорошо понимаю. Я и сама знаю все это лишь благодаря своему отцу — его звали Натан Глассер, и, когда я была маленькой, он часто работал в боулингах и барах и порой брал меня с собой.

Я скучала по отцу. Он умер шестнадцать лет назад, незадолго до нашего знакомства с Хью. Человек он был сложный, но с большим сердцем, а меня называл «жемчужинкой». Звучит странно, но утренние занятия в зале для боулинга словно бы делали меня ближе к нему.

— Нора, проснись! — прикрикнула Грейс, опустив стекло.

Я и в самом деле застыла на месте, стояла как вкопанная у открытого кузова своей голубой «тойоты», я лишь сунула на место коврик и не отрывала глаз от дверей «Тропы Ван Винкля». Почему-то мне казалось, что надо подождать, пока выйдет Хелен, а потом сказать ей что-нибудь вроде: «Как ты посмела! Ищи себе другое место!» Но на самом деле мне больше всего хотелось заплакать.

— Ну зачем Хелен сюда явилась, зачем? — простонала я.

— Ты сможешь взять себя в руки?

— Может, она больше не придет?

Грейс нахмурилась.

— Я слышала, как она просила у Келли абонемент на тридцать занятий. Наверное, как раз расплачивается.

— А, — задохнулась на мгновение я и вцепилась в крышку багажника.

— Нора!

— Ничего, я просто слегка в шоке, — сказала я, приходя в себя. — Все будет хорошо.

— Только не говори, что ты бросишь занятия.

— Ни за что.

— Вот и хорошо. В среду я не смогу, а в пятницу постараюсь прийти. Сумасшедшая будет неделя! Я записала обоих мальчиков к стоматологу, да еще беру у мэра интервью о повышении налогов, так что надо хорошенько подготовиться. Плюс обещала показать свекрови, как выставить на eBay ее коллекцию виниловых пластинок, — целую вечность провозимся. Ну, счастливо, дорогая, люблю тебя. Будь сильной.

— И я тебя люблю.

«Приус» моей подруги выехал со стоянки. Я захлопнула багажник и села за руль. Думать о следующем занятии было страшно.

После встречи с Хелен я все никак не могла успокоиться. Вместо того чтобы ехать домой и переодеться, я отправилась прямиком на работу, в «Курьер». На пилатес я надевала черный безразмерный свитер, который вполне успешно прикрывал верхнюю часть спортивных легинсов. Я старалась думать о колонке, которую должна была написать утром, но настроение было никудышное, и получалось у меня плохо.

Когда я добралась до пристани, вид ее немного успокоил мои нервы. Вдоль всего пирса тянулись веселые лотки с угощениями, белые в зеленую полоску. Красивые кованые скамьи казались первым рядом партера, обращенного к морю. Свет плясал на волнах под ярким осенним небом. Воздух пах солью и горящей листвой. Вдохнув этот аромат, я почувствовала, что напряжение начало спадать, и свернула под написанную вручную табличку, на которой значилось: «Пекод, 1827».

Город Пекод получил свое название в честь пекотов — племени индейцев-алгонкинов, которые жили в этих краях и охотились на китов, покуда не явились белые поселенцы. Кроме того, «Пекодом» звалось китобойное судно в замечательной книге «Моби Дик», которую я решила перечитать, когда училась «управлять гневом». Мы проходили «Моби Дика» в старших классах, и я запомнила историю об одноногом капитане Ахаве. Ахав вышел в море на корабле «Пекод», дабы убить кита, который лишил его ноги, но в конце концов капитан погиб вместе с кораблем. А поскольку меня продолжали терзать фантазии о Хью и Хелен, я решила, что мне не помешает освежить в памяти историю об опасностях, которые поджидают жаждущего мести.

Я снова повернула налево, выехала на Пекод-авеню — главную городскую магистраль — и поехала мимо выстроившихся в ряд старинных домов, где кирпичных, где обшитых досками. Сердцевина нашего города возникла в 1827 году, да так почти и не изменилась. Но обе стороны улицы росли статные платаны. Живописное здание библиотеки широко распахивало деревянные двери, выкрашенные в вишневый цвет, приглашая читателей. Красивый город Пекод, хоть сейчас на открытку. Не городок — картинка (для постороннего наблюдателя). Однако, когда я пришла работать в газету, издатель и главный редактор Бен Викштейн предостерег меня: не верь тому, что видишь.

— Городишко у нас препоганый, — сказал тогда Бен. — Примерно как Салем в эпоху, когда жгли ведьм. Между прочим, за соляной фабрикой до сих пор стоят колодки. И кое-кто из здешних не прочь снова пустить их в ход. Зайдешь с собакой в кофейню выпить кофе — тут же звонок в департамент здравоохранения. Здешний люд любит, чтобы все было по правилам.

Предложить свою кандидатуру в «Курьер» меня надоумила Грейс, когда я впервые сказала, что не прочь переехать в Пекод.

— Я знаю редактора. Замолвлю за тебя словечко, — предложила Грейс. — Ему как раз нужен человек вроде тебя.

— Ты уверена? Я столько лет занималась совсем другим. Да и кто мне даст рекомендации — Хью?

Когда мы с Хью стали жить вместе, он попросил меня управлять его студией: «А я буду платить тебе зарплату».

На тот момент я получала сущие гроши в бесплатной газете «Нью-Йорк спай», которая располагалась в центре города и освещала все подряд, от хип-хоп-клубов и галерей поп-арта до забастовок квартиросъемщиков. Предложение Хью показалось мне очень выгодным для нас обоих: я буду помогать ему, зарабатывать пристойные деньги, и к тому же у меня будет время писать. Работы в студии хватало, однако я ухитрялась публиковаться. Одну статью даже удалось продать в «Нью-Йорк таймс»: это был материал о группе анонимных феминисток Guerilla Girls, которыми я искренне восхищалась. Они надевали обезьяньи маски и устраивали акции протеста перед музеями, утверждая, что в них слишком мало работ, созданных женщинами. Прохожим они раздавали листовки со слоганами вроде «Неужели женщине нужно быть голой, чтобы попасть в Метрополитен-музей?».

По правде говоря, их феминизм был для меня слишком радикален; я охотно пожертвовала своей карьерой ради карьеры Хью. Но идея Грейс открывала передо мной новые перспективы: я снова смогу начать писать.

— Я скажу Бену, что ты работала в салоне мужа. Ему это понравится — его жена тоже помогала ему издавать газету, — сказала Грейс. — Это очень грустная история: прошлой осенью она умерла от рака груди. Ей было примерно столько же, сколько тебе. Теперь Бен растит Сэма в одиночку. Сэм отличный мальчишка. Они с отцом только-только начали приходить в себя после утраты. Но не расслабляйся, Бен допросит тебя вдоль и поперек. Я скажу ему, что у тебя был тяжелый развод. Не называя имен. И без подробностей.

И все получилось. Разговор этот состоялся больше двух лет назад. С тех пор я и работала в «Курьере». Я очень уважала Бена: он умел отделять главное от второстепенного. Он предложил запретить пластиковые пакеты в городских магазинах и спонсировать жилье для малоимущих. Своей первоочередной задачей он считал борьбу с чрезмерным потреблением природных ресурсов и коррупцией в органах власти — явлениями, которые зачастую ходят рука об руку.

Я припарковалась почти точно напротив большого окна редакции. За окном работал Бен — должно быть, писал статью о новой дорожной кхмере, которая выписывала подозрительно много штрафов.

Он сидел за массивным дубовым столом, втиснутым между шкафом с папками и книжным, полки которого проседали под весом старых материалов, и смотрел в компьютер, пощипывая левое ухо. За работой Бен всегда пощипывал себя за ухо. Однажды он заметил, что я подглядываю. Ему явно было очень неудобно, потому что он тут же придумал повод, чтобы уйти. Он отличный редактор, но, когда речь заходит о личном, реагирует на это с открытостью и дружелюбием медвежьего калкана.

Вдруг Бен перестал теребить ухо, повернулся и сказал что-то Аиззи, самой младшей работнице нашего немногочисленного коллектива. Она встала из-за стола — показались шнурованные армейские ботинки — и уставилась в экран вместе с Беном. Из-за рыжих кудряшек, лукавого веснушчатого личика и хрупкой фигурки Лиззи никак не выглядела на свои двадцать три. При этом одевалась она как военный корреспондент, потому что хотела казаться солиднее.

— Будь напористей, не отступай, и тебя будут воспринимать всерьез, — посоветовала я ей. Я старалась стать ей кем-то вроде наставника.

Я вышла из машины и вошла в трехэтажное здание красного кирпича — бывшую переплетную мастерскую середины девятнадцатого века.

— Привет, — сказала я, открывая старомодную дубовую дверь со стеклом.

Бен и Лиззи разом подняли глаза от экрана и мрачно посмотрели на меня.

— Ого! Что там, авария на дороге?

— Нет. — Бен развернул кресло ко мне лицом. И вид, и голос у него были традиционно недовольные, словно их обладателя только что вытащили из постели. Торчащие вихры побитых сединой волос, залегшие под карими глазами тени и заросший щетиной подбородок с ямочкой довершали эффект.

— Так кто умер-то?

— Мы только что получили очередное письмо от читателя твоей колонки «Советы на каждый день».

Я придумала «Советы на каждый день» для того, чтобы в легкой форме озвучивать проблемы, волнующие жителей города. До переезда я просто не понимала, как сильно летние жители влияют на общество тех, кто живет здесь круглый год.

— Нам нужен новый подход, новый способ говорить о проблемах, которые касаются типичного жителя Пекода, — втолковывала я Бену.

Должна признать, что идея эта появилась у меня уже после того, как Хью и Хелен переехали в Пекод. После этого я начала очень хорошо понимать местных, которым не нравилось видеть в своем городе чужаков, да еще и недоброжелательно настроенных. Пожалуй, можно прибегнуть к легкому сарказму, чтобы стравить пар, подумала я. Колонка «Советов» успела выйти шесть раз и получить вполне пристойное количество хороших отзывов. Но случались и недовольные.

— И что пишут? — спросила я.

Бен повернулся к компьютеру и прочел:

— «Кажется, Нора Глассер думает, что она самая умная. Для того, кто едва сводит концы с концами, ее советы попросту оскорбительны. Она не знает, что такое настоящие страдания. Пусть Нора думает, что пишет, иначе она пожалеет». Подпись: Зол Как Черт.

Бен скрестил руки на груди, лохматые его брови полезли на лоб.

— Второе письмо от этого Зол Как Черт. Угрозы — это уж слишком. ПЕчатать его я не стану.

— Он даже подумывает сделать что-то с твоей колонкой, — добавила Лиззи.

Бен бросил на нее сердитый взгляд, и Лиззи, присмирев, уставилась на собственные ботинки.

Отец Лиззи — мэр Пекода, причем его избрали на этот пост четвертый раз подряд. Жизнь в атмосфере избирательной кампании приучила Лиззи вечно соревноваться со всеми и вся. Даже если она пишет прогноз погоды, она все равно обязательно проверит, кому дали больше места и на какой полосе.

Стоило мне открыть рубрику «Советов», как она немедленно потребовала собственную колонку, чтобы делать обзоры приложений для смартфонов. Впрочем, Бен на это не повелся.

Он считает, что газета должна быть ориентирована на местные проблемы и что именно в этом залог нашего успеха.

— Правда? Правда подумываешь? — расстроилась я. Мне очень нравилось писать «Советы». Они не просто придавали газете уникальности — они помогли мне воспрянуть после развода. По крайней мере, в профессиональном плане.

— Честно говоря, да. Я всегда о чем-то да подумываю, — ответил Бен. — Работа такая.

— Ты придаешь слишком много значения мелочам, Бен. Подумаешь, письмо! Их затем и пишут, чтобы дать выход недовольству, — написали и забыли.

Sobachny ne karyyty, брехливая собака не укусит, сказала бы тетушка Лада. Бойся той, что молчит и поджимает хвост, добавила бы она.

— Бояться надо тех, кто молчит, — сказала я Бену.

— Зря ты так думаешь, — возразил он. — Чем выше становится стоимость жизни в Пекоде, тем больше накаляется атмосфера — тебе ли не знать.

Он прав. Атмосфера у нас тут очень напряженная. Даже в барах стали драться чаще. В прошлом июле один перебравший водопроводчик наставил на летнего пистолет, потому что летний не заплатил за ремонт засорившегося унитаза. Раньше раздел происшествий у нас в газете неизменно состоял из двух-трех сообщений о случаях вождения в нетрезвом виде, к которым изредка прибавлялась мелкая магазинная кража. Но этой осенью мы установили рекорд — четыре кражи со взломом, и все — в сдаваемых на лето домах. Но при всем при том я была уверена, что одно недовольное письмо еще ничего не означает.

— Нам ведь и хорошие письма пишут, причем часто. И потом как насчет свободы прессы? Ты же не перестал писать о строительстве нового кондоминиума, хоть тебе и разбили окно?

После того как «Курьер» выступил против нового роскошного жилого комплекса, строительство которого угрожало экологии местных болот, вечером в окно редакции, где в тот день задержался Бен, влетел большой камень, разбив стекло. Вокруг камня была обернута записка: «Не лезь не в свое дело». Грейс даже рассказала о случившемся в своей передаче и пригласила Бена поучаствовать. С тех пор он стал держать под рукой бейсбольную биту.

Бен нахмурился и забарабанил карандашом по столу, но тут же перестал.

— Пойми меня правильно, твоя колонка мне нравится.

— Моему отцу тоже, — вставила Лиззи.

— Один раз — случайность. Несколько раз — уже закономерность, Вероятно, твоя колонка задевает совсем не те струны, которые тебе хочется. Если будут еще такие же письма, — Бен указал на экран, — колонку придется закрыть.

— Ясно.

Я не собиралась биться с призраками будущего. Я давно научилась не спорить с Беном попусту.

— А кофе еще остался? — спросила я, найдя взглядом стоящую на шкафу с папками кофеварку.

— Кончился, — виновато сказала Лиззи. — Извини. Сегодня моя очередь, но мы с мамой сегодня с утра встречались с поставщиком, по поводу свадебного банкета. — Она изобразила, будто стреляет себе в голову из пистолета. В следующем месяце Лиззи выходила замуж за своего давнего бойфренда, славного парня, с которым встречалась еще в старших классах. — Я в обеденный перерыв съезжу.

Ждать до обеда я не могла. В последнее время я отчаянно не высыпалась, будто и вовсе не спала. Прежде, чтобы раскочегарить мозги с утра, мне с лихвой хватало трех чашек кофе, но теперь я то и дело бегала к кофеварке. Да, у меня легкая депрессия, но только ли в этом дело? В детстве я, бывало, просыпалась усталой, потому что со сном у меня были определенные трудности, однако привыкла думать, что это осталось позади.

— Сбегаю к Корвину за кофе, — сказала я. И обязательно куплю себе чего-нибудь вкусненького. Раз уж Хелен испоганила мне утреннее занятие, я заслужила утешение. К тому же я уже сто лет не ела своих любимых шоколадных маффинов. — Кому что взять? Маффины? Слойку с сыром?

— Нет, спасибо. У них там до сих пор летние цены, — сказала Лиззи.

Бен перестал теребить ухо и поднял голову:

— Возьми мне у Эдена донат, ладно? С джемом.

Я вышла из офиса и пересекла улицу, направляясь к «Кофейне Эдена» — благоухающую беконом тихую пристань в городе, слишком изменчивом для местных жителей и слишком закостенелом для летних, которым подавай свежевыжатые соки и высокую кухню навынос. Из темно-зеленого «мерседеса» перед кофейней вышла женщина и двое мужчин. Вид у них был абсолютно нездешний. На женщине было черное кожаное пальто с меховой оторочкой и туфли на высоком каблуке. Мужчины щеголяли в длинных черных кашемировых пальто с шарфами. Тот, что пониже ростом, запер машину и придержал дверь, пропуская своих спутников в кофейню.

Я остановилась — я узнала его. Я не видела его несколько лет, и теперь ему должно было быть под семьдесят, однако движения его по-прежнему были исполнены энергии, и только густая грива стала реже. Под щегольским черным пальто он всегда носил черную водолазку с высоким горлом, давно ставшую частью его образа. Он всегда походил на Шона Коннери, и одевался соответственно. И выглядел безукоризненно в любой ситуации — хоть за кухонной стойкой своего лофта, где он готовил для нас с Хью что-нибудь экзотическое, хоть подкармливая чужие эго на открытии очередной галереи.

— Аббас!

Аббас Масут, ливанец из Челси и давний агент Хью, обернулся и расплылся в улыбке.

— Боже мой, Нора! — сказал он, отпустив дверь и позволив ей закрыться за его приятелями. — Девочка моя дорогая, как я рад тебя видеть.

Он подошел ближе, расцеловал меня «по-европейски», в обе щеки, а потом обнял, как всегда.

— Какими судьбами, Аббас?

— Везу в гости к Хью коллекционеров из Парижа. Он принимает у себя в студии сегодня после обеда. Им, видишь ли, хочется окунуться в местную атмосферу.

У меня в голове щелкнуло.

— Ну конечно же. Понедельник!

По понедельникам городские художественные галереи были закрыты, и в этот день Хью принимал у себя в студии. Когда я отвечала за его расписание, то всегда оставляла окно по понедельникам, потому что в этот день Аббас приводил в студию коллекционеров и кураторов. Понятно теперь, почему Хелен явилась в Пекод. Должно быть, теперь мои заботы о связях с потенциальными покупателями легли на ее плечи.

— Я слышал, ты тоже поселилась в этом очаровательном уголке? — спросил Аббас.

«Причем первой».

— Да.

Во взгляде его появилось легкое беспокойство.

— Ты справляешься?

Я вспомнила, как однажды, сразу после развода, мы столкнулись с ним в очереди на кассу в «Барнс энд Ноубл». Тогда он задал мне тот же вопрос, а потом заявил, что заплатит за книгу, которую я собиралась купить, пусть это будет подарок. Аббас был мачо, но мачо добросердечный.

Я моргнула.

— Ну конечно.

— Замечательно. Кстати, ты отлично выглядишь.

— Спасибо.

— Я пригласил бы тебя посидеть с нами, — беспомощно развел руками Аббас, — но там Хью с дочерью…

Я не удержалась и заглянула в окно кофейни, однако коллекционеры из Парижа уже расселись за столом, загородив от меня Хью и его дочь. Я читала о ней в какой-то газете. Ее назвали Кэлли.

— И Хелен вот-вот придет, — извиняющимся тоном добавил он.

— Ясно. Надо нам как-нибудь посидеть вместе, Аббас. Только сейчас я уже опаздываю.

И тут на стоянку въехал серебряный «лексус» с Хелен за рулем. Заметив меня, она надменно приподняла бровь. Я почувствовала, что дрожу. У меня закипела кровь.

— Приятно было повидаться, Аббас. Счастливо, — сказала я.

— Нам обязательно надо куда-нибудь выбраться вместе, милая.

— Обязательно, — заверила я его, кивнула и торопливо пошла прочь. — Обязательно.

Не видать мне сегодня донатов с джемом. Придется покупать дорогие маффины в магазине.

В среду утром я снова поехала на пилатес, надеясь, что Хелен со своей карточкой будет ходить только по понедельникам, в дни, когда нужно встречать заезжих коллекционеров. Но ее «лексус» уже стоял на парковке. На моем месте. Мне захотелось уехать. Но я припарковалась и вошла в здание, на каждом шагу борясь с желанием убежать, — пока не увидела Хелен. Они с Келли болтали как две старые подружки, а коврик Хелен лежал на седьмой дорожке. Там, где обычно занималась я.

Я не стала устраивать сцен. Я не размозжила ей голову мячом для боулинга. Я сделала глубокий вдох и пообещала себе: как бы тяжело и неприятно мне ни было рядом с Хелен, я никуда не уйду.

— Вы можете испытывать любые эмоции, просто не пускайте их в ход, — говорил доктор Фельд. — Запрячьте гнев поглубже, и взрыв не заставит себя ждать. В слове «эмоция» не зря есть «моция», то есть движение. Не пытайтесь удержать эмоции. Просто продышите их.

Я твердо решила, что не дам моей внутренней реке выйти из берегов. Я останусь в рамках приличий. Я дала себе клятву, что буду ходить на пилатес точно по расписанию. Хелен уже получила моего мужа, мой лофт и даже — глупо, конечно, — ребенка, которого я так и не сумела выносить. Но пилатес я ей не отдам. Ей не поколебать мое «я».

Домой я ехала в приподнятом настроении, гордясь тем, как достойно я себя держала. Однако спокойствие мое разлетелось на тысячу осколков, когда я остановилась у почтового ящика рядом с домом и извлекла из него кремового цвета тисненый конверт. Я сразу же узнала почерк Хью. Наверное, Хелен рассказала ему о том, что мы столкнулись на занятиях в понедельник. Соболезнования и извинения Хью всегда предпочитал писать от руки, а не набирать текст на телефоне или в почтовой программе. Неужели он хочет извиниться за наглое вторжение Хелен? Или вообще за переезд в Пекод? «Нора, я совершил немало ошибок…»

Дорогая Нора.

Я долго откладывал это письмо, потому что знаю, как ты на меня сердита. Однако больше я ждать не могу. я планирую выставку с ретроспективой своих работ. Там будет представлено абсолютно все. я хотел бы выставить не только картины, но и какой-нибудь из ранних скетчбуков, чтобы показать мое развитие в динамике. Лучше всего подойдет скетчбук, который я подарил тебе на день рождения, когда тебе исполнилось двадцать восемь, - он самый удачный. Первые мои наброски с тебя - одни из лучших. Надеюсь, ты не станешь препятствовать. Я прошу скетчбук лишь на время, и потом, это ведь мои работы. Пожалуйста, не злись на меня, Нора. Что было, то прошло. Дай согласие, и моя помощница свяжется с FedЕх, чтобы они приехали за скетчбуком. я по-прежнему вспоминаю тебя с теплотой.

Хью

Я буквально захлебнулась воздухом. Извинения, ха! Какая же я дура. Хью даже не понял, как тяжело мне далась эта случайная встреча. Он и написал-то лишь потому, что ему что-то было от меня надо. Когда же я наконец повзрослею? В животе у меня будто петарда взорвалась. Ах ты, скотина! Обойдешься без своего драгоценного скетчбука. Я и дома-то его не держала — отвезла к тетушке Ладе вместе с остальными вещами, напоминавшими мне о жизни с Хью. Я не стану отвечать. Нет, стоп. Может, лучше ответить и написать, что он бесстыжий эгоист? Или отдать ему этот скетчбук, пусть знает, что мне на него плевать? Я никак не могла решить, что доставит мне больше удовольствия.

«Не торопись. Тебе спешить некуда. И помни: ты никогда не ожесточишься и не озлобишься».

Вечером в четверг Келли сообщила, что в пятницу занятий не будет. Она записалась на УЗИ, только это окошко было у врача, поэтому пилатес пришлось перенести на утро воскресенья.

В половине восьмого утра в воскресенье, сонная, в очередной раз не выспавшаяся, я вылезла из постели и начала собираться на пилатес. В гостиной я подобрала пульт и включила телевизор, чтобы за кофе послушать новости. На экране замелькали полицейские мундиры и автомобили с мигалками.

Что произошло? Откуда столько полиции — и городской, и из округа? Как будто… Что? Что они говорят?

Нет. Не может быть. Боже мой. Не может быть. Это же… о господи!

Не отрывая глаз от экрана, я села на диван. В голове у меня вихрилась тысяча вопросов, и в какой-то момент мне показалось, что я вот-вот потеряю сознание. «Как это произошло? Кто это сделал? И зачем?»

Признаюсь честно: в какой-то момент в этом смятении промелькнуло удовлетворение, даже радость — ведь если по телевизору говорят правду, мне незачем больше ненавидеть ни Хелен, ни Хью.

Потому что Хью Уокер и Хелен Уэстинг-Уокер были найдены мертвыми. Кто-то пожелал им того же, чего желала я. И у кого-то, в отличие от меня, достало сил исполнить желание.