Суд короля

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

— Я готова ответить на все ваши вопросы, сэр, — сказала Хильда Фолкс Барлингу.

И взгляд, и голос повивальной бабки, усевшейся напротив клерка в пиршественной зале Эдгара, были исполнены должного почтения.

— И отвечать клянусь по совести, — продолжила она. — Хотя вряд ли такие, как я, могут помочь тому, кто под самим королем в суде сидит.

Ясные голубые глаза, стройная осанка и аккуратные чепец с платьем вполне позволяли назвать ее женщиной, которая достойно несет бремя своего возраста, — если бы не изуродованное глубокими оспинами лицо.

Бьющие в окна залы лучи утреннего солнца безжалостно обнажали все до единой рытвины, усеивающие кожу Хильды Фолкс.

— Я нисколько не сомневаюсь, что без вашей помощи мне не обойтись, госпожа Фолкс, — сказал Барлинг, — равно как и в правдивости ваших ответов. И будьте уверены, что все сказанное вами здесь не станет предметом пересудов для деревенских кумушек.

Она выпрямилась в кресле:

— Мне нечего скрывать, сэр. Нечего.

Барлинг вежливо улыбнулся в знак согласия, но от прямого ответа воздержался. Его многолетний опыт свидетельствовал, что именно тем, кто делает подобные заявления, зачастую и есть что скрывать.

— Итак, вы местная повивальная бабка, верно?

— Да, сэр. Тому меньше двух дней будет, как я последний раз роды принимала. Тогда еще Стэнтон этот ваш в дверь постучался. Надеюсь, он меня невежей не счел, сэр, — уж больно роды тяжелые выдались. Мне и Маргарет Вэбб звать пришлось. Я б, может, и кого другого кликнула — люди из-за сына их поговаривают, будто проклятие на ней, да только выбора не было, все в поля ушли. Без подмоги у меня бы и мать, и дитя померли. А Маргарет женщина расторопная, сильная — так что и ребенок здоровенький родился, и мать цела. Родили, слава Деве Марии. Уж сколько лет этим делом занимаюсь, а каждый раз как гора с плеч.

— Не сомневаюсь, — кивнул Барлинг, — и сколько же лет вы помогаете местным матерям с детьми?

— Двадцать три года, сэр. Я у матери училась, которая до меня здесь бабкой была. Да только она от лихоманки померла, когда мне едва двадцать стукнуло, и осталась я одна. По опытности я с ней и рядом не стояла, но со временем и сама кой-чему научилась.

— Господь избирает путь за нас, — сказал Барлинг, — хотя зачастую не тот, который мы выбрали бы сами.

Он хорошо знал это сам и чувствовал, что знает и она.

— Да уж. — По изуродованному лицу женщины скользнула угрюмая тень.

— Однако помимо того, что ваши руки привели в свет многих из живущих здесь, — продолжил Барлинг, — вы еще и обмываете усопших, а также облачаете их перед погребением. Верно?

— Да, сэр. Но не я одна, обычно женщины из родни покойника помогают. Хотя бывает, что и нет никого, когда совсем уж старик помер или чума на дворе, — она подняла на Барлинга взгляд своих ясных глаз, — я всегда стараюсь, чтобы они в землю честь по чести легли, сэр.

— Дело воистину похвальное и святое, госпожа Фолкс, — прежде чем задать следующий вопрос, клерк заглянул в свои записи. — Скажите, это ведь вы Джеффри Смита обмывали?

— Джеффри-то? Я, конечно.

— Понимаю, что моя просьба покажется непростой, но не могли бы вы описать его раны?

— Да нет тут ничего такого, сэр. — Взгляд женщины оставался спокойным. — Череп у него был раскроен, но это я повязкой поправила. А вот лицо… Лицо размозженное было, челюсть сломана, зубы повыбиты и рот порван. Я хоть и сделала что могла, чтобы он получше смотрелся, но всего там было не поправить, — тут ее голос дрогнул. — А Джеффри мужчина ладный был. — Хильда глубоко вздохнула. — Страшно такой конец в руках этого дьявола Линдли встретить.

— Если позволите, задам еще один деликатный вопрос — вы других ран на теле покойного Смита не видели?

— Других, сэр? — Хильда нахмурилась. — Неужто вы думаете, что бедному Джеффри, благослови его Господь, и этих мало?

— Тело убитого подлежит исследованию, — сказал Барлинг, — особенно если речь о тайном убийстве. Другие раны могут помочь установить, что именно произошло. Тело Бартоломью Тикера, например, я осмотрел, а вот с Джеффри Смитом такой возможности не было.

— Ясно теперь. — Ее лоб разгладился. — Простите, коли резко ответила, сэр. Нет, других ран на бедном Джеффри было не видать. Ну, кроме тех, что его и прикончили.

— Не стоит извиняться, госпожа. Дело вам выпало воистину печальное. — Барлинг сочувственно кивнул, не преминув отметить, какое волнение звучало в голосе Хильды при каждом упоминании имени Смита. — А Агнес, наверное, все это еще сложнее далось.

— Агнес? — Хильда покачала головой. — Да нет, она мне и не помогала.

— Но вы же говорили, что женская часть родни обмывает тело.

Хильда снова покачала головой:

— Не помогала она. Я еще спросила — не хочет ли, а она и говорит, что не выдержит. Это ж она тело Джеффри нашла, так потом долго в себя прийти не могла.

— Кстати, о той ночи, ничего не заметили?

— Нет, сэр. Я дома в постели была, а проснулась уже от криков и плача.

— Вместе с мужем, госпожа Фолкс?

— Мужем, сэр? — этот вопрос ее явно удивил. — И замужем-то никогда не была, — Хильда подняла пальцы к изуродованным щекам, — сами ж видите.

— Не все мужчины смотрят на лицо. У женщин есть качества и поважнее.

— Есть, конечно, — Хильда печально улыбнулась и вновь положила руки на стол, — да только никто меня замуж не звал. Одна я живу.

— Ясно. — Барлинг сделал пометку. Очередной житель деревни, которому нечего рассказать о ночи убийства. Ничего не слышала, ничего не видела. — Итак, вы приготовили тело Смита к погребению?

— Да, все сама, — на ее изрытых щеках проступил румянец, — только я тому и рада была. Мы с Джеффри погодками были. Все вместе росли — он, я да Изабель. Всегда дружили, сколько себя помню.

— Изабель?

— Изабель Смит, жена его покойная. Мать Агнес.

— Я знал, что он вдовец, но имя жены слышу впервые. — Барлинг вновь сделал запись. — А давно ее не стало?

— Да столько лет, сколько Агнес на свете живет. — Пальцы Хильды напряглись. — Изабель Смит родами померла.

— Вы на них присутствовали?

— Да, сэр. — Костяшки ее стиснутых пальцев побелели. — Это первые роды были после того, как матушки моей не стало. Я вам уже говорила, что молодая еще была, мало знала. Вы сами видела, что Агнес девка рослая, в отца пошла, а Изабель была совсем невеличка. Я-то знаю, что иногда это родам не помеха — маленькие женщины порой легче кошек рожают. Но бедняжка Изабель… — Она покачала головой. — Застряла Агнес, и что я ни пробую — все впустую. Прямо передо мной мать ее помирает, а значит, и ребенок с ней вместе. Тогда уж я взяла нож и сделала все, что требовалось.

Барлинг глубоко вздохнул.

— Непростая задача, — сказал он, прекрасно понимая, что эти слова не могут описать давний поступок сидящей перед ним женщины.

— О, вижу ваше лицо, сэр. Да только роды что смерть — в любой миг грязью и кровью могут обернуться. В общем, вытащила я Агнес, хотя она тогда уже одной ногой на том свете была. Я ее со всей силы шлепнула, и тут она как заорет — громче крика я с тех пор и не слыхала. — На губах женщины заиграла улыбка. — Бедный Джеффри, уж как он жену свою любил! Я ж говорила уже, что мы все вместе выросли. А беременность у Изабель гладко шла. Что ни день расцветала, и счастливей Джеффри мужчины в Клэршеме не было. — Она снова помрачнела. — Всегда так — по тому, как женщина дитя носит, про роды ни за что судить нельзя. Я Джеффри просто убила, когда рассказала все. А ведь он один остался, потому что я ее упустила. Очень мне тогда тяжко было. Я думала — да все думали! — что он себе другую возьмет. Молодой же еще был, деньги водились. Так нет. — Она прикусила губу. — Даже не взглянул на других. Один Агнес растил, — в ее голосе отчетливо прозвучало сожаление.

— На такое немногие мужчины решились бы.

— Это да. Джеффри не осталось времени и жену как след оплакать, пришлось дочкой заниматься. Он ей в деревне нашел кормилицу — давно уже померла, — а все остальное сам делал. Господи помилуй! — Хильда закатила глаза. — Малое дитя по кузне ползало, а потом там же ходить училось. Диву даюсь, как она не сгорела или под молот не угодила.

— Значит, можно сказать, что он всю душу в нее вложил.

— Уж как он мне ни нравился, — сердито вздохнула Хильда, — а с девкой этой Джеффри Смит был дурак дураком. Она делает все, что заблагорассудится, а он ее и пальцем не тронет. Вот ни в жисть. — Ее губы сжались. — С детьми ведь без этого никак, им твердая рука нужна. А если и руки мало, то палка. Их учить надо. Агнес всегда свое гнула, а что хотела — получала. Оттого такой нахалкой и выросла.

— Некоторые о ней и похуже говорят. — Барлинг не хотел повторять слова Вэбба, назвавшего Агнес шлюхой.

— Знаю, сэр, — Хильда снова подняла взгляд к потолку, — и не особо-то врут притом. Она приходила ко мне пару месяцев назад, про живот спрашивала.

— Про живот?

— Просила посмотреть, нет ли у нее там ребенка.

— Ага. — Барлинг сделал вид, что все понял, хотя это известие поставило его в тупик. — И он был?

Хильда покачала головой:

— Нет. Но я ей сказала, что раз она таких вещей боится, так пусть перестанет заниматься тем, чем она там занимается. Если вы понимаете, о чем я, сэр.

— Понимаю, — помолчав, кивнул Барлинг. Томас Дин приехал в Клэршем всего несколько недель тому, не больше. — Вы говорите, это пару месяцев назад было?

— Да, сэр.

— Тогда, видимо, она спозналась со своим женихом, покойным Бартоломью Тикером.

— Тикером? Нет. — Хильда покачала головой. — Мне сказала, что это Саймон Кадбек был, пахарь.

Барлинг почувствовал, как у него удивленно взлетают брови. Может статься, дурная слава об Агнес возникла отнюдь не на пустом месте.

— Да только она меня не послушалась, — продолжала Хильда, — и я с ним тогда сама потолковала. Сказала, что Джеффри его кнутом угостит, коли прознает.

— Кадбек вас послушал?

— Не знаю, сэр. Это вам он сам или Агнес могут сказать. Я только знаю, что ко мне она больше не приходила. — Хильда коротко глянула в окно. — Еще что-то, сэр? Дел у меня нынче много, а солнце высоко уже.

— Думаю, пока что все, госпожа Фолкс. Вы мне чрезвычайно помогли. Спасибо, что время уделили.

— Уж надеюсь, что пособила, сэр. Мне б только чтобы злодей за Джеффри ответил. Вы уж проследите. Ну и за Бартоломью тоже, конечно.

— Конечно. Поверьте, я делаю все, что могу, госпожа Фолкс. Доброго дня.

— Доброго дня, сэр. — Хильда поднялась и пошла к двери, однако там замерла: — И еще, сэр…

— Да, госпожа?

— Когда вы поймаете и вздернете Линдли, я его обмывать не стану, сразу говорю. Пусть прямиком в ад отправляется.

И она вышла.

Когда Барлинг просмотрел сделанные заметки, некоторые детали вновь неожиданно тронули его так же, как и когда он их услышал. Эта женщина несомненно питала глубокую любовь к Джеффри Смиту, причем любовь безответную, ну или, по крайней мере, лишенную того ответа, которого она жаждала. Барлинг и сам слишком хорошо знал, что это за пытка, — как знал и то, что такие незажившие раны имеют свойство открываться. Поэтому клерк привычным усилием воли отбросил подступившие воспоминания — необходимо было сосредоточиться на деле.

Сперва Стэнтон собирался отправиться на каменоломню к Томасу Дину пешком, но потом все же передумал. Он решил, что с высоты седла здоровяк камнетес будет выглядеть менее устрашающе. К тому же две пары копыт помогут и убраться прочь гораздо быстрее, если парень откажется идти с ним да еще, как опасался Стэнтон, решит настоять на этом отказе с помощью своих здоровенных кулаков.

Однако посыльный был доволен, получив от Барлинга распоряжение вызвать камнетеса. Мысль о том, что Дину придется пойти за ним на допрос к Барлингу, была приятна.

Впрочем, приятной она показалась Стэнтону только после нескольких кружек эля.

Следующим же утром, когда обжигающий диск солнца уже поднялся в небо, он этому заданию был уже совсем не рад. Посыльный поудобнее устроился в седле и похлопал Сморчка по шее. Этот его хоть откуда вынесет, можно не сомневаться.

Усыпанная булыжниками дорога к разработкам круто уходила вниз и явно не подходила для подкованных копыт.

Стэнтон слез и повел Сморчка в поводу. Солнце еще не осветило каменоломню, хотя подобралось уже очень близко. Посыльный видел замершую в безветренном воздухе струйку дыма от костра Дина. Отлично. Если он уже успел позавтракать, то и вести себя, возможно, станет подружелюбнее.

Тут Стэнтон поскользнулся на камне, и только поводья удержали его от падения. В конце концов они со Сморчком оказались внизу.

— И даже шеи целы, а? — сказал он, потрепав бурую холку и почувствовав, как в ладонь тычется теплый влажный нос.

Понимая, что отсюда конь никуда не денется, Стэнтон отпустил Сморчка разыскивать пучки сумевшей пробиться среди камней травы.

Когда стук копыт по камням смолк, он понял, что окружен полной тишиной. Не было слышно ни ударов кирки по камню, встретивших его в предыдущий раз, ни грохота молота У огромного валуна стоял ряд свежевырубленных плит.

— Дин? — Его голос звучал здесь, внизу, очень странно. Глухо. Эха почти не было. — Это Хьюго Стэнтон.

Он облизнул губы, на которых успела осесть каменная пыль — настолько мелкая, что в воздухе ее и вовсе не было видно.

Ответа не последовало.

— Элред Барлинг, королевский клерк, велел вам явиться к нему.

Ничего.

Видать, камнетес сейчас у себя в хижине, рядом с которой поднимался дым от костра. Больше ему быть негде.

Шагая к хижине, Стэнтон услышал донесшийся откуда-то сбоку грохот. Он обернулся:

— Дин?

Нет, всего лишь шальной камень, который сорвался с крутой стены и понесся вниз, оставляя в воздухе облачка пыли.

Посыльный дошел до хижины, обошел костер, заглянул в открытую дверь.

— Дин?

Позже он уже не мог вспомнить, что именно кричал и как дик был этот истошный вопль. Стэнтон помнил лишь, как он несся к Сморчку, видя только стройные черные ноги своего коня, которые должны были унести его прочь.

А еще в его памяти намертво отпечаталась открывшаяся ему в хижине картина. Тело Томаса Дина на полу. Головы не видно. Лишь одна из каменных плит чуть повыше шеи и расплывшаяся под камнем густая багровая лужа.