Суд короля

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

— Вот видите, каким искусным мастером он был, Барлинг. — Осмонд повел рукой над свежеположенным полом алтаря в пустой клэршемской церкви.

Снаружи шумел ливень, но, в отличие от усадьбы Эдгара, внутрь не просачивалось ни капли.

— У Дина были золотые руки, — кивнул Барлинг. — Я рассмотрел все это еще вчера на похоронах. Какая жестокая нелепость, что на этот пол поставили гроб с его же телом.

Осмонд поджал губы и закивал, отчего щеки его затряслись.

— Воистину нелепость. Хотя должен признаться, что сам я на вчерашней заупокойной мессе мало что замечал. Ну, кроме причитаний Агнес Смит — их мудрено было не услышать.

— Да уж, хотя этого стоило ожидать. Столько смертей близких за такой краткий срок…

— Господь посылает нам испытания, Барлинг, — Осмонд изобразил на лице скорбь, — а почему, мы и не знаем. — Он жеманно перекрестился. — Однако вы сказали, что хотите поговорить со мной наедине. Может, пойдем в дом?

— Мы здесь одни, сэр священник.

— Да, пожалуй. — Однако Осмонд все равно направился к дверям. — У меня дома будет удобней, да и перекусить можно.

Барлинг пошел следом, бросив последний взгляд на пол. Он знал, как сильно многие камнетесы гордятся тем, что созданное ими переживет их самих и будет прославлять Господа спустя годы после того, как их не станет. Клерк мысленно пожелал, чтобы плоды трудов Томаса Дина еще долго радовали людей.

Выйдя из церкви, он застал Осмонда под сводом крыльца, укрывшим священника от яростного ливня, который громко молотил по листьям обрамляющих кладбище деревьев.

Настоятель заметно повеселел:

— Очень рад, что вы наконец-то посетите мой дом. Вон там наш десятинный амбар. Полнехонек, кстати.

— Отличное здание, сэр священник. Как и ваш дом.

Выстроенное из камня строение венчала дорогая сланцевая кровля.

Осмонд широко улыбнулся:

— Тогда давайте постараемся побыстрее туда добраться. Не хочу, чтобы переодеваться пришлось.

Они спешно зашагали по вымокшей дорожке из аккуратно насыпанного гравия к широко распахнутым входным дверям.

— Но вообще-то все достаточно непритязательно, — добавил Осмонд на ходу, — дабы соответствовать избранному призванию.

Барлинг не ответил. Войдя, они первым делом стряхнули воду с одежды.

Хотя усадьба Эдгара была гораздо больше, она пребывала в упадке, хаосе и разладе. В доме племянника лорда все было иначе.

Главное помещение с высокими потолками было сухим и просторным. Камыш на пол, судя по всему, положили совсем недавно, и он еще не утратил своего запаха. Штукатурку стен украшал замысловатый узор из красных и желтых квадратов со вписанными в центр каждого голубыми цветами. Над огромным камином висели большие картины со сценами из жизни святых. Богато расписанные холсты поблескивали золотом, как и висящее по центру между ними массивное распятие. Длинный резной сундук мягко светился отполированной воском поверхностью — в ней отражалась большая ваза с несколькими пучками свежих ароматных роз. Расставленные вокруг длинного стола кресла были обиты прекрасной тканью. Осмонд опустился в одно из них, жестом приглашая сесть и Барлинга.

— От такой жары я совсем плох стал. — Священник лихорадочно обмахивал свое лицо рукой. — И дядя наверняка от нее же слег.

Барлинг воздержался от прямого ответа. Он уже успел привыкнуть к утренним похмельям Эдгара.

— И правда жарковато, сэр священник, — сказал клерк, рассматривая убранство стола. — Даже дождь жары не поубавил.

Мало того что стол буквально ломился от самого разного мяса и сыров, пудингов и отличного хлеба, так еще и каждая тарелка, блюдо и кубок мягко поблескивали серебром. Даже тазы для омовения рук с плавающими в них лепестками. Сэр священник явно предпочитал в этой жизни все лучшее.

Стоило клерку со священником вымыть руки, вбежал слуга в бурой тунике из домотканой холстины и брэ.

Барлинг склонил голову для молитвы, Осмонд последовал его примеру, но свое быстрое бормотание завершил первым.

Слуга подошел к Барлингу, чтобы наполнить вином его кубок, но клерк жестом остановил его и кивнул на другой кувшин:

— Я выпью воды.

— Вы не пьете вина, Барлинг? — Глаза священника превратились в щелочки на мясистом лице, когда он припал к своему кубку.

— Нет, сэр священник, но это и не так уж важно, — клерк отломил кусок хлеба и выразительно взглянул на слугу. — Как я уже говорил, мне хотелось бы поговорить с вами наедине.

— Оставь нас, — кивнул Осмонд слуге, который немедля удалился с поклоном. — Добрый слуга. Работящий. Надежный. И хозяина своего в обиду не даст. — Он вновь помрачнел. — А это по нынешним временам особо важно. В жизни не думал, что доживу до такого в Клэршеме. Так о чем же вы хотели говорить со мной наедине? Вас что-то тревожит?

— Нет, сэр священник. Просто надеюсь, что вы сможете пролить немного света на недавние события.

— Только не я. — Осмонд комично вытаращил глаза. — Я потрясен всем этим не меньше остальных.

— Уверен, что это так, — сказал Барлинг, — и все же мне хотелось бы выслушать ваше уважаемое мнение.

Лесть сработала.

Осмонд самодовольно улыбнулся:

— Конечно-конечно, Барлинг. Спрашивайте.

— В Йорке ваш дядя сказал судьям, что раньше здесь никогда не случалось убийств. Это правда?

— И чистейшая, клянусь кровью Девы Марии! — Осмонд отправил в рот здоровенный кусок пирога с дичью, измазав жиром и без того блестящие от пота губы. — Надеюсь, вы не подозреваете его во лжи?

— Отнюдь, сэр священник, — ответил Барлинг. — Я всего лишь стараюсь ничего не упустить. — Свои следующие слова он подобрал очень аккуратно: — Ваш дядюшка большой любитель винограда.

Осмонд пожал плечами:

— Он и правда весьма любит вино. — Тут священник воздел бокал: — Как и я.

— Как и многие другие, — подхватил клерк, — и в большинстве случаев любовь эта не имеет серьезных последствий. Но у некоторых вино замутняет разум и память. Иногда очень серьезно.

Осмонд отмахнулся:

— За эти годы мой дядя уже вполне приноровился к выпивке. Бывает гораздо хуже.

— Несомненно. Итак, вам неизвестно о любых других убийствах в этих краях.

— Боже милостивый, Барлинг. — Осмонд недовольно уставился на него. — Вы же не думаете, что я открою вам нерушимую тайну исповеди?

От одной мысли об этом кровь отхлынула от лица Барлинга.

— Нет, сэр священник, ни в коем случае.

— Хорошо. — На лице у Осмонда появилась неприятная ухмылка. — Признаюсь, иногда мне ужасно хочется поделиться услышанным — кумушки потом целый гол лясы точить будут. Но я, конечно, не могу. — Он откусил еще пирога. — Скажу лишь, что ни один человек не исповедовался в грехе убийства, — священник жевал быстро и энергично, — ни один за все те годы, что я поставлен здесь дядюшкой в качестве настоятеля. Да и не в чем исповедоваться-то было. Убийство Джеффри Смита положило начало кровавой бане, что устроил Линдли. С нетерпением жду, когда же его схватят. Вот тогда я с удовольствием выслушаю его исповедь, а потом мы его вздернем. И затягивать с этим никак нельзя. Чрезвычайно удобно, что вы уже здесь, Барлинг.

— Не припомню, чтобы кто-нибудь так характеризовал мое присутствие, сэр священник.

— Вы понимаете, о чем я, — махнул рукой Осмонд. — К тому же это большая честь. Я очень ценю то, как наш король Генри вершит закон. Отрадно видеть такое действенное правосудие. — Он вытер жир с пальцев. — Однажды и мне понадобится прибегнуть к правосудию его величества, но я молю Бога, дабы это случилось еще не скоро.

— О чем именно вы говорите, сэр священник? — спросил Барлинг, озадаченный неожиданными признаниями Осмонда в любви к закону. — Возможно, я смогу помочь вам или что-то посоветовать.

— О процедуре наследования, Барлинг, — ответил священник. — Когда мой дядя умрет, я буду претендовать на его владения. Он никогда не был женат и детей не имеет. Я уже составил весьма объемное прошение. — Маленькие глазки Осмонда уставились на Барлинга. — Но, конечно, я надеюсь, что оно не понадобится еще много-много лет. Мой дядя, лорд Клэршема, еще в полной силе. Если Господь будет милостив, сэру Реджинальду Эдгару еще нескоро придется лежать в этой церкви, — с этими словами Осмонд зачерпнул полную ложку миндального пудинга.

Стук дождя по крыше заметно усилился.

Барлинг нахмурился. Путешествия по непогоде занимали гораздо больше времени и были опасней обычных. Он надеялся, что Стэнтон не заставит себя долго ждать. К собственному удивлению, клерк понял, что ему не хватает присутствия молодого посыльного, хотя обычно он никогда не искал ничьей компании.

— А славный пудинг! Возьму-ка еще, пожалуй. — Осмонд облизнул губы, а потом кивнул на камин и вздохнул: — А ведь Дин должен был вырезать мне новую каминную доску. Теперь придется искать другого мастера. — Он снова вздохнул. — Страшные времена, Барлинг. Страшные.

— Страшные, — согласился Барлинг.

Потому что страшна была обнажившаяся перед ним алчность Уильяма Осмонда, клэршемского настоятеля, — алчность гораздо бóльшая, чем та, с которой тот зачерпывал сейчас студенистый пудинг.

Второй приезд Стэнтона в Клэршем был совершенно не похож на первый, шесть дней тому назад.

Тогда он въезжал сюда за Эдгаром и Барлингом в полудреме, убаюканный палящей жарой и мерным шагом коня, а в залитых солнцем полях окрест было полно народа.

Теперь же кругом царили тьма и тишина, если не считать шума ветра в вымокших кронах деревьев вдоль дороги да переклички сов. Хотя сейчас дождь стих, он явно еще долго поливал Клэршем после его отъезда. Все вокруг набухло влагой, а поля и дороги были усеяны глубокими лужами.

Плеск из-под копыт одинокого животного далеко разносился над безмолвными просторами.

Шесть дней назад он еще в глаза не видел кровавого лгуна Николаса Линдли. Шесть дней назад Бартоломью Тикер был еще жив. И Томас Дин тоже. А Кэтрин Дин еще была замужней женщиной — такой же, какой тогда еще мечтала стать Агнес Смит.

Стэнтон провел рукой по лицу, пытаясь стряхнуть накопившуюся усталость, а потом сдвинул колени, подгоняя изможденного Сморчка.

Он должен рассказать Барлингу о жене и детях Дина. Клерк узнает все первым. Он, несомненно, будет недоволен, что Стэнтон ничего не рассказал родным Дина про Агнес, — и пусть. Это было бы уже слишком. Барлинга-то там не было. Да, слишком. Стэнтон расскажет ему все поутру, а сейчас — спать. Он устал, как же он устал… И конь. Но все же посыльный понукал и понукал Сморчка, оглаживал потную шею дрожащего животного. Они были почти на месте. А потом Сморчок рухнул на дорогу.

Стэнтон вылетел через правое плечо коня и с треском впечатался в каменистую мокрую дорогу — лицом, вывернутой рукой и коленом.

Проклятье.

Воздуха в груди не стало. Отчаянно задыхаясь, он откатился от молотящих воздух копыт, хотя казалось, что его грудь безжалостно сдавливает огромная невидимая рука. А потом лежал навзничь под шелестящими деревьями, уставившись в затянутое облаками ночное небо.

Будь оно все проклято.

Но ведь виновата в этом его собственная глупость. Он слишком долго гнал измученного коня, а ночь скрыла усеивающие дорогу неровности и пустоты. Думать надо было. Стэнтон смог втянуть немного воздуха, оперся на оставшееся целым колено и ощупал лицо. Оно было мокрым, но вроде бы целым.

И тут он обмер.

Сморчок споткнулся не сам по себе.

Над дорогой была туго натянута толстая веревка. Готовая ловушка для коня и его наездника.

Бежать. Быстро. Стэнтон вскочил на ноги и с воплем боли едва не шлепнулся обратно из-за предательски подвернувшегося колена. Бежать он не мог.

Оставалось прятаться. Посыльный неуклюже заковылял в лес, цепляясь за тугие колючие ветки. Перед ним высился густой кустарник, и Стэнтон стал продираться сквозь самую гущу, стараясь двигаться как можно тише и быстрее, но с ужасом осознавая полную тщетность этих усилий. Он оглянулся на коня, по-прежнему бьющегося на дороге. Судя по стонам, несчастное животное испытывало страшную боль. По крайней мере, одна из его ног точно была сломана.

Внезапно Стэнтона накрыло приступом ярости. Да только поделать Стэнтон ничего не мог — разве что возблагодарить Бога за то, что не сломал при падении шею или ногу. Посыльный аккуратно ступил на ушибленное колено, тут же отозвавшееся болью. Похоже, он застрял здесь. Думай, Хьюго, думай.

Ну да, застрял. Но, по крайней мере, спрятался. А это безопасность. Он постарался утишить дыхание. Тишина — тоже безопасность. Он просидит здесь до утра, пока на дороге не покажутся люди, и тогда…

Господи Иисусе.

На дороге кто-то был. Из леса совершенно бесшумно выступила фигура в длинном черном плаще с закрытым повязкой лицом. Повернула голову вправо и влево, даже не задержав взгляд на несчастном бьющемся Сморчке.

Этот взгляд искал наездника. Отчаянно вглядываясь в сумрак, Стэнтон едва улавливал быстрые скользящие движения.

В своем облачении эта фигура казалась лишь еще одной из неверных теней в порожденном низкими облаками сумраке.

А потом облака разошлись под порывом ветра, приоткрыв краешек луны.

В ее блеклом свете Стэнтон увидел, что фигура застыла над его искалеченной лошадью со вскинутой рукой.

Облаченные в перчатку пальцы сжимали что-то, и в следующий миг этот предмет обрушился на голову Сморчка. Стэнтон готов был поклясться, что не только услышал, но и почувствовал этот страшный удар.

Линдли. Стэнтон втолкнул себе в рот кулак, чтобы сдержать крик. Нет.

Но Сморчок не умер, и тогда удары один за другим стали обрушиваться на него, превращая голову коня в страшное тошнотворное месиво.

Когда все было кончено, Стэнтон почувствовал на пальцах теплую влагу и понял, что вонзил в кулак зубы, стремясь сдержать рвущийся из горла крик ужаса.

Линдли выпрямился. Отбросил камень.

И снова принялся озираться. Влево и вправо, словно принюхиваясь, словно надеясь учуять Стэнтона и запах его ужаса.

А потом он сорвался с места и вновь принялся метаться по дороге быстрыми беззвучными шагами, похожий на призрака.

Но тот, кого он искал, затаился в кустарнике. Стэнтон напряженно вглядывался в сумрак, пытаясь по шороху сучка, по дрожи задетой ветки не упустить едва заметную фигуру.

А потом с шумным порывом ветра все вновь накрыло тьмой, словно сама луна отвела взгляд от творящегося на дороге ужаса.

Стэнтон взмок от напряжения. Его руки судорожно и бесшумно зашарили по земле в отчаянной попытке найти хоть какое-то оружие. Он не смел отвести взгляда от дороги.

Хотя не видел ни зги.

Пальцы шарили по сучкам и сырым листьям.

Ничего.

У него не было ничего против человека, сумевшего размозжить конский череп с помощью камня и своей страшной силы.

Раздался хруст сучка. Точно. И еще раз, уже чуть ближе. Стэнтон был готов поклясться, что не ослышался.

Ему захотелось расхохотаться в голос над своей дурацкой идеей просидеть здесь до утра.

Линдли искал его, подбираясь все ближе, а этот человек знал здешние леса и умел ходить по ним почти в полной темноте.

Думай, Хьюго, думай.

Прятаться не было смысла. Но и убежать от Линдли по дороге он теперь не мог. Здоровому можно было бы еще попытаться — бегуном Стэнтон был отличным, — но только не с таким коленом.

Думай, Хьюго, думай.

Он вспомнил день, когда они выехали из усадьбы вместе с Барлингом — когда клерк велел ему рассказывать о деревне и окружающих ее полях.

Стэнтон стал лихорадочно вспоминать пейзаж. Дорога огибала несколько длинных полей, но напрямую через лес добраться до деревенских домиков можно было гораздо быстрее.

Вновь шорох. Этот как будто чуть подальше. Или показалось?

Неважно. Надо было действовать. Немедленно.

Стэнтон вскочил и, пригнувшись, кинулся вперед. Колено взрывалось болью при каждом шаге и предательски подламывалось, но он изо всех сил старался об этом не думать.

Ветки хлестали по лицу и царапали руки, пока он вслепую несся сквозь лес, всхлипывая от боли и ужаса.

И тут сквозь собственный шум он услышал, как кто-то еще тяжело ломится сквозь лес. Сзади ли это было, спереди или рядом с ним. Стэнтон не понимал — он знал только, что ему нужно добраться до дома, любого дома. И он увидел дом.

Камышовая крыша над деревьями, стоящий рядом сарай — это был дом Вэббов, слава Господу! — Вэббов. Там три живых души, Линдли не сможет убить всех.

И вновь шум преследования, заметно более громкий.

Стэнтон завопил. Пускай Вэббы услышат его — пусть!

Он пробежал через двор и с воплями принялся колотить по тяжелой двери:

— Пустите! Ради всего святого, пустите!