Судьба, судьбою, о судьбе…

XXV

Теперь наши восстановленные дипломатические и культурные отношения с Португалией, да и читательский интерес к издаваемой в Советском Союзе португальской литературе побудили (так думаю я) Государственный комитет по печати включить меня в группу португалистов, ехавших в 1978 году на стажировку на филфак Лиссабонского университета. Группа состояла из двух преподавателей португальского языка Московского государственного института иностранных языков имени Мориса Тореза, одной сотрудницы Всесоюзной государственной библиотеки иностранной литературы и еще одного молодого человека, которого я никогда раньше как португалиста не знала и никогда позже не видела ни на каких «посиделках» ни в португальском Посольстве, ни в Московском государственном университете, где позже стали проходить «Камоэнсовские чтения».

Цели и задачи у каждого из нас, ехавших на стажировку в Лиссабонский университет, были свои, как и избранные каждым из нас лекции, семинары и практические занятия, проходившие в разных аудиториях и в разное время. Я выбрала для себя историю и литературу страны, кто-то — лингвистику, а кто-то… не помню что. Так что виделась я со своими спутниками только рано утром, когда мы вставали и, позавтракав, отправлялись пешком (в целях экономии) в университет, или поздно вечером, когда я отходила ко сну, вернувшись после вечерних встреч с португальскими писателями или знакомыми мне по работе в Москве корреспондентами Игорем Фесуненко и Владимиром Резниченко (Резниченко возглавлял тогда Международный корпункт в Лиссабоне), которые старались показать мне не только Лиссабон и его пригороды, но даже Кабо-да-Рока — самую западную точку Европы.

— Да, — сказала мне, узнав о моих поездках, Екатерина Осепян, преподававшая в те годы русский язык в Лиссабонском отделении «Общества дружбы СССР — Португалия», — за этот месяц ты повидала в Португалии столько, сколько не увидели живущие здесь годами наши посольские!

Думаю, именно это и вызывало у моих товарищей (хочу надеяться) добрую зависть. И когда они однажды попросили меня, чтобы кто-нибудь из «моих писателей» пригласил всех нас послушать фадо[39], я обратилась к Урбано, который тут же, переговорив со своими университетскими коллегами (он преподавал в Лиссабонском университете литературу), организовал нам этот «культпоход». Товарищи мои остались очень довольны, а я была тому очень рада.

В тот же 1978 год в Лиссабоне я свела знакомство не только с Жоакимом Пасо Д’Аркосом, но и с широко известным в Португалии прозаиком Фернандо Наморой.

Будучи директором «Португальского института книги и библиотек», Намора конечно же бывал в Москве, но так и не побывал в издательстве «Художественная литература», где стремился побывать каждый приезжавший к нам в страну зарубежный писатель. У него была своя переводчица, печатавшаяся в «Прогрессе», как когда-то свой — у Жоржи Амаду. Иметь своего переводчика, конечно, неплохо, даже хорошо, если он духовно близок писателю и не только понимает его, но и способен художественными средствами своего родного языка адекватно передать содержание и дух оригинала. А то ведь нередко случается, что давно известный читателю автор в переводе другого переводчика вдруг открывается как совершенно новый и никому неведомый. На эту тему можно говорить много, многолетний редакторский труд дает мне на то полное право, но сейчас о другом.

Так вот, вопросов у меня к Фернандо Наморе не было (к тому времени я перевела только один его рассказ), но желание наконец встретиться возникло как у него, так и у меня. Созвонившись со мной по телефону, Намора сказал, что только что прилетел, что в дороге у него пропал чемодан, потом еще какая-то неприятность, но все это не мешает нашей встрече. И на следующий день я уже была у него дома, двери которого для меня были широко распахнуты, что было очень приятно. С Фернандо Наморой мне было легко и просто, как и с Жоржи Амаду, который оказался у него в гостях и все время надо мной и над ним подтрунивал: «Хочешь, чтобы она тебя опубликовала в «Художественной литературе»? Опубликовать-то опубликует, а вот гонорара у нее не получишь». (Женевская конвенция, к которой мы присоединились в 1973 году, позволяла нам публиковать бесплатно все произведения иностранных авторов, появившиеся в печати до этого года.)

Конечно, Намора хотел быть опубликованным в издательстве «Художественная литература» и, конечно, сожалел, что в «Радуге» его произведения не выйдут в серии «Мастера современной прозы». «Почему, Лилиана? — спрашивал он меня позже в письме и ревниво продолжал: — А Вержилио Феррейра в серии остался!» — «Будем думать о вашем двухтомнике в «Художественной литературе», — писала я ему в ответ, — и надеяться, что все будет хорошо». И двухтомник вышел в «Худлите» в 1988 году[40], но Фернандо Наморы в этом же году не стало. Зная об остававшихся ему считанных днях, я приложила максимум усилий, чтобы как можно скорее через португальское Посольство ему отправили полученный издательством сигнальный экземпляр его двухтомника.

Спустя какое-то время пришло письмо от Зиты — супруги Фернандо. Она писала мне, что двухтомник их очень порадовал, он сделан с большим вкусом (художник-оформитель получил серебряную медаль!), но сожалела, что сам Фернандо написать мне обо всем этом уже не может: он не встает с постели, его мучают страшные боли, их глушит только морфий, от которого он все время впадает в забытье. «И все же, — продолжала Зита, — в минуту проблеска сознания Фернандо прошептал мне, глядя на книгу: «Лилиана здесь, вот она, присутствует при моей смерти».

С Вержилио Феррейрой я познакомилась тоже в год моей стажировки в Лиссабонском университете. Тогда я как раз переводила его роман «Явление», и у меня к Вержилио было много вопросов по тексту, дышавшему ароматом португальской земли, ее историей, реалиями, и изобиловавшему языковыми трудностями интеллектуального романа.

Наша встреча произошла без каких-либо сложностей: я позвонила Вержилио, сказала, кто я, в какой гостинице остановилась. Он тут же приехал, точно давно ждал меня. Все было просто, непринужденно, как между старыми добрыми друзьями: договорились поработать у него дома.

И вот, когда мы с Вержилио, сидя в его лиссабонской квартире, разбирали не понятые мною кусочки текста, он неожиданно принял решение показать мне место действия романа — древний город Эвору, его собор, храм Дианы и дать мне подышать воздухом лицея, где учительствовал герой романа, а когда-то и сам Вержилио.

«Едем завтра же, рано утром, пока не очень жарко!» — сказал он.

Из Лиссабона мы действительно выехали очень рано, выпили кофе в маленьком пригородном кафе и двинулись дальше. Миновав мост через Тежо у городка Вила-Франка-де-Шира, мы через некоторое время оказались среди моря хлебов, сохнувших под палящим солнцем провинции Алентежо — португальской житницы. Был конец июля. Жара стояла адова, плотная, недвижная, но обычная для этих мест. «Будет легче, если сбросить туфли», — сказала мне Режина, супруга Вержилио — и тут же сделала это. Я последовала ее примеру. И так мы ехали навстречу накатывающим на машину волнам солнечного света. В надежде на порыв ветерка Вержилио увеличивал скорость, но густой воздух только обжигал наши лица, а на обочинах дороги сочувственно провожали нас парализованные солнцем деревья, прятавшиеся в их кронах птицы, и тысячами мелких солнц вспыхивали желтые кусты душистого португальского дрока. И вот на холме показался город Эвора.

В Эвору — этот город с запутанной, как старые силки, сетью улиц, руинами, полуразрушенными арками, молящимися фигурками святых в нишах и потаенными глазницами готических окон — мы въехали в полдень. Поднялись по улице к церкви Святого Франциска, потом повернули к площади, на которой высятся уцелевшие колонны храма Дианы — молчаливого образа ушедших веков, — какое-то время постояли, вслушиваясь в шелест листвы древнего, давно уже не существующего здесь леса, и пошли по торопливо бегущим вниз улочкам к лицею. Лицей был пуст — каникулы, но служитель, узнав Вержилио, тут же с большим почтением провел нас во внутренний дворик, показал аудитории и то, что интересовало меня, и то, на что хотел обратить мое внимание Вержилио. Да, о подобном я, как и любой другой переводчик, могла только мечтать. Весь день мы провели в Эворе. Бродили вдоль средневековых стен и под аркадами древнего города, стояли под молчаливыми сводами главного нефа собора и сидели на его пустующих скамьях. А когда вышли, Вержилио подвел меня к каменной чаше с водой и сказал: «Смочи пальцы и поднеси ко лбу». И тут же, видя мое изумление, добавил: «Нет, нет, Лилиана, не для того, чтобы осенить себя крестом, а чтобы стало прохладнее. В Португалии давно никто не верит в Бога. Всемогущий Бог — это Человек!» К вечеру, когда спала жара, мы обедали в маленьком уютном ресторанчике, а когда стало смеркаться, поднялись на вершину Сан-Бенто, чтобы посмотреть на искрящийся, словно бриллиантовая брошь, город, и двинулись в обратный путь в Лиссабон.

Вот так началось наше знакомство и большая дружба с Вержилио Феррейрой, поддерживаемая частой перепиской, но, к сожалению, редкими встречами.

Москву Вержилио Феррейра посетил дважды. Первый раз — в 1981 году проездом на конгресс «Международной ассоциации литературных критиков», проходивший в Алма-Ате. Союз писателей попросил меня встретить его в аэропорту и проводить до гостиницы «Россия», откуда утром следующего дня в числе других приглашенных он должен был вылететь в Казахстан. Пока шофер Союза писателей вез меня в аэропорт, я почти сожалела, что надела шубу, а когда приехала и вышла из машины, обрадовалась: на улице сильно похолодало и сыпал мелкий колючий снег. Подняв воротник, я старательно высматривала Феррейру, ведь он, если бы я его не окликнула, мог, миновав турникет, пройти мимо меня.

— Я бы тебя не узнал в шубе-то, — сказал он мне, здороваясь, — как у вас холодно!

Вержилио был без головного убора и в демисезонном пальто.

— Пошли скорее в машину, — крикнула я ему.

К гостинице «Россия» мы, как казалось Вержилио, ехали бесконечно долго. Скупо освещенный длиннющий Ленинградский проспект, похоже, начинал раздражать его: «Где мы, в городе? А почему так темно?» Действительно, не в пример европейским столицам, наша тогда еще не сверкала многоцветными зазывными рекламами магазинов, ночных клубов, баров, ресторанов, игорных домов, приглашающих богато, весело и красиво провести спускавшуюся ночь. И Вержилио, чувствуя себя неуютно, набычившись, молчал почти всю дорогу.

— А вот и гостиница «Россия», приехали наконец, — обрадовал нас шофер.

Теперь, когда принимавший писателя переводчик беседовал с администратором, оформляя Вержилио номер, мы с ним, удобно устроившись в креслах, разговаривали ни о чем и обо всем сразу. Потом, посмотрев на часы, Вержилио ахнул:

— Уже половина двенадцатого ночи. Лилиана, тебе, надо ехать домой. Я здесь как-нибудь сам справлюсь. А по возвращении позвоню. Поезжай, поезжай немедленно.

По возвращении из Алма-Аты Вержилио действительно позвонил мне. А на следующий день мы с ним, получив гонорар (естественно в рублях!) в издательстве «Художественная литература», отправились в универмаг «Московский», чтобы его немедленно истратить: послезавтра Вержилио улетал в Лиссабон и сегодня хотел купить жене шубу.

— Такую же, как у тебя, — сказал он. — Этих денег хватит?

— Нет, конечно! — ответила я. — Гонорар же поощрительный, он маленький.

Пришлось Вержилио обойтись мелкими подарками: каракулевые пластины жене, каракулевую шапку невестке, сыну он вообще категорически отказался что-либо покупать.

— Прежде я хочу купить подарок тебе. Говори, что, иначе я прекращаю покупки.

Пришлось сказать, что больше всего мне нужны ортопедические ботинки для внучки.

— Ну так идем в детский отдел и покупаем!

— Нет, Вержилио, у нас в магазинах ортопедической обуви не бывает.

— Как такое может быть?! Тогда дай мне все размеры, я вышлю из Португалии.

И выслал две пары, одну поменьше, другую побольше. Не ботинки, а чудо, вернее, сотворившие чудо, — ребенок твердо встал на ноги и пошел.

Потом мы обедали у нас дома. Приготовленное мной мясо Вержилио не понравилось.

— Жестковато, Лилиана, — заявил он, — и как его можно есть без сухого вина? Да у меня желудок не переварит!

Сухого вина достать мы не смогли. То был год «сухого закона» по-горбачевски: виноградная лоза пошла под нож.

— Как такое может быть?! И никто не протестует?! — И тут же спросил, как бы воспользовавшись возможностью узнать из первых рук то, что его интересовало: — А диссиденты? У вас есть друзья диссиденты?

Нет, друзей диссидентов у нас не было, разве что один мой товарищ по театральному кружку Дома пионеров имени Павлика Морозова стал диссидентом. Тогда, принимая Вержилио у себя дома, я о нем не подумала, а сейчас, когда пишу эти строки, вспомнила, зная, что Кости уже нет в живых.

Вспомнила, как пришел он ко мне в далекой юности объясняться в любви, почему-то босиком. Дождь? Но босиком он шел от Зоопарка до Никитских ворот! И преподнес мне акростих. Невероятно, но сорок пять лет спустя в 1991 году, перед самым моим отъездом во Францию, он позвонил мне:

— Лиля, это говорит Костя…

Других знакомых с именем Костя у меня не было, но я все-таки спросила, бывают же совпадения:

— Какой Костя?!

— Бабицкий! Ты знаешь, я — почетный гражданин Праги! Какой замечательный город! Какая замечательная страна!

(Позже я прочла об этом в газетах.)

— А ты где, в Праге? — спросила я. — Чем занят? Пишешь стихи?

— Нет, я — дома, в Москве, я — инвалид. Стихов не пишу, а те, что писал, взяли при моем аресте.

— Так можно же восстановить по памяти.

— У меня с ней плохо, очень… Я снова женился, растет маленький ребенок…

— Так на что же ты живешь?

— На помощь друзей, а теперь вот и Чехословакии! Ну, а ты, ты-то что делаешь? — спросил он.

— Перевожу португальскую литературу, у меня много книг…

— Да-а-а, — оторопело произнес он и умолк.

Похоже, он звонил, чтобы сообщить, что наконец состоялся. Печально, а ведь он писал стихи, и очень неплохие стихи.

Вспомнила я и еще одного диссидента, с которым мне довелось познакомиться и общаться в издательстве «Художественная литература».

Дело было так. Однажды заведующий нашей редакцией Столбов, вызвал меня в свой кабинет.

Войдя, увидела, что он в кабинете не один, а с каким-то автором, которого я не знаю.

— Садитесь, Лилиана Эдуардовна, — сказал он мне совсем улыбчиво. — Это наш будущий автор! — И не представив мне будущего автора, продолжил: — Вот у вас там, в сборнике «Португальская поэзия XX века» есть переводы Якобсона. Нам, пока еще идет верстка, необходимо заменить их. Почему? Причина вам известна: Якобсон уехал в Израиль. Вот вам новый переводчик (кажется, тут он назвал одну из распространенных русских фамилий: Иванов, Петров, Сидоров, точно не помню). Что касается португальского, вы ему поможете, я знаю. Так что давайте ему тексты, пусть пробует. Надеюсь, вы останетесь его работой довольны.

Я внимательно посмотрела на нового автора и, отдавая себе отчет в том, что это приказ начальника, сказала:

— Хорошо, пусть попробует. Зайдите, пожалуйста, в редакцию, я дам вам тексты.

Когда новый автор вошел в редакцию, наши редакционные дивы молча улыбались: автор им явно был известен.

Тексты я дала. Новый автор ушел. Тишина в редакции стояла гробовая.

Почесав в затылке (иносказательно, конечно), я пошла в кабинет к заведующему.

— Валерий Сергеевич, что Якобсон уехал в Израиль, мы все знаем, а этот что, не уедет? Не пришлось бы нам на стадии сверки давать подстрочник еще кому-нибудь!

— Нет, Лилиана Эдуардовна, этот уже приехал, из ссылки. Это Юлий Маркович Даниэль, но мы в содержании книги дадим: перевод Ю. Петрова. Таков приказ директора.

Позже, будучи в дружеских отношениях, мы с Даниэлем неоднократно встречались не только в издательстве, но и в Доме творчества «Коктебель».

Так вот, не услышав ничего о диссидентах, Вержилио Феррейра высказал свое недоумение по поводу голых стен нашей квартиры.

— Где же картины художника?

Да, тогда в нашем доме картин мужа еще не было. Он говорил, что не может их видеть дома, глаз должен дома отдыхать.

— Он — монументалист, — сказала я, и мы показали Вержилио книгу «Монументальное искусство СССР», слайды и фотографии его работ в разных городах страны. — Потом, у него мастерская на Юго-Западе, и все работы там.

Вержилио этот ответ не удовлетворил.

— Ну а фотографии семьи, родителей, дедов?

Не было на стенах и фотографий: мы только что сделали ремонт, и наши достойные предки не обрели еще своих мест на стенах и не взирали с них на неожиданно объявившегося у нас требовательного португальского гостя.

Разговор о литературе шел трудно: муж никакого языка, кроме русского, не знал, а я, не будучи устным переводчиком, не успевала переводить их умные речи; так что они не очень-то понимали друг друга.

А вот в 1977 году у меня в гостях был португальский новеллист Урбано Таварес Родригес. В издательстве «Художественная литература» в 1977 году вышел в свет его сборник «Новеллы». Так он и мой муж, когда я ушла на кухню, прекрасно общались: эмоциональность и хорошее знание произведений европейского изобразительного искусства помогали им обходиться без переводчика. И ко мне на кухню, где я готовила нам ужин, то и дело доносились слова: «Desastres de la Guerra!»[41], Ван-Гог! Гоген! Эль Греко! И смех людей, довольных, что они понимают друг друга.

Конечно, понимать эмоциональные всплески собеседника или его философию — вещи разные. А разговор с Вержилио шел о современном романе, Хемингуэе, Ремарке и самом Вержилио Феррейре, считавшем себя учеником Достоевского.

— Нет, — сказал Вержилио, — все это очень интересно, но о таких вещах нужно говорить на одном языке.

Улетал Вержилио утром следующего дня, но мы простились с ним накануне, проводив его до «России» и пожелав счастливого пути и скорой встречи в Москве.

Урбано же вообще был очень легок в общении, он считал себя моим другом: я — первая перевела его рассказы, он — первый из португальских писателей приехал в Советский Союз. Возможно, все это и наша непринужденная переписка дали ему право считать, что он может предугадывать мои желания. А потому, когда я приехала в Лиссабонский университет, Урбано выдвинул свою программу нашей встречи, от первого пункта которой я тут же решительно отказалась, и к нему мы больше никогда не возвращались, хотя по дороге на обед (обед был вторым пунктом) он вдруг завернул в бассейн. «Зачем?» — спросила я. «Хочу искупаться». Усадил меня в шезлонг против вышки, с которой прыгнул, проплыл (все очень красиво), вышел из воды, подошел ко мне еще в плавках, потом быстро оделся и, уже сидя в машине, сказал:

— Как видишь, я еще вполне молод!

— А я и не сомневалась, — ответила я.

В университете мы пробыли какое-то время, а когда стемнело, поехали смотреть вечерний Лиссабон — вначале из окна его машины: мы ездили по центральным улицам и площадям города, затем поднялись на смотровую площадку замка Сан-Жорже и оттуда сверху смотрели на залитый светом, искрящийся город, реку Тежо и стоящие на ней пароходы. Около полуночи мы отправились слушать фадо.

Заведение находилось в уютном подвальчике, живо напомнившем мне подвальчики Вильнюса. Три или четыре, а может и больше, небольшие комнаты с низким сводчатым потолком и сводчатыми дверными проемами, столики на двоих, троих, четверых, бар, стойка. В избытке португальские вина, фрукты и все прочее. Столик, похоже, Урбано заказал заранее, так как, когда мы вошли, ни одного свободного, кроме этого, не было. Царившая обстановка говорила, что до нашего прихода уже немало было выпито и спето: на небольшом возвышении отдыхали музыканты. Как только мы сели, появился певец, поклонился нам с Урбано (они были знакомы) и запел. Запел протяжное тоскливое фадо, звуки которого тут же заполнили все уголки помещения — потрясающая в этом подвальчике была акустика! и, казалось, рвались наружу.

Присутствовавшие безумствовали: хлопали в ладоши и по столам, что-то выкрикивали и тут же затихали, как только фадист начинал петь снова. В два часа ночи, когда накал страстей достиг апогея и было спето фадо «Lisboa menina е moca»[42], которое я хотела услышать, мы потихоньку вышли и уехали.

Второй раз Вержилио посетил Москву в 1986 году в составе группы деятелей культуры, сопровождавших его Превосходительство Президента Португальской республики, доктора Марио Соареша.

По этому случаю я с супругом была приглашена в Музей изобразительных искусств им. Пушкина, где открывалась выставка «Современная португальская живопись», и на прием в Посольство. Когда же в португальском Посольстве меня в числе других приглашенных знакомили с президентом и представили как переводчицу произведений Вержилио Феррейры, его превосходительство просто, непринужденно крикнул: «Вержилио, где вы?! Здесь Лилиана!»

— Вы уже виделись? — спросил он меня.

— Да, — ответила я, — мы виделись еще в Музее имени Пушкина.

Здесь же, в Посольстве, я преподнесла Вержилио том его произведений, только что изданный в издательстве «Радуга» в серии «Мастера современной прозы». Он очень обрадовался, но, сказав, что устал, сел в сторонке и с удовольствием стал листать книгу, в которую вошли: романы «Явление», «Краткая радость» (в моем переводе), «Знамение-знак» (в переводе В. Федорова) и рассказы.

Никак не думала, что эта наша встреча с Вержилио окажется последней, тем более что предполагалась моя новая поездка в Португалию. Но человек предполагает, а Бог располагает… В 1997 году Вержилио Феррейра ушел из жизни, а я до сих пор продолжаю бороться за жизнь его произведений в нашей стране.

Во время моей стажировки в Лиссабоне я встретилась и с уже знакомым мне по Москве переводчиком русской литературы Мануэлом Сеаброй.

— Сегодня я без машины, — сказал мне Мануэл, поджидавший меня у гостиницы, где мы поселились с моими товарищами по стажировке, — так что поедем ко мне на португальской электричке, будешь набираться опыта, как ездить ко мне в гости на общественном транспорте.

Ради практики он предпочитал разговаривать со мной по-русски (кстати, говорил неплохо), и наш русский всю дорогу до Каскайса — красивого курортного городка на берегу Атлантики, где жил Мануэл Сеабра, — вызывал явное любопытство у сидевших рядом пассажиров.

— Ну вот, сейчас увидишь мою двухкомнатную квартиру, очень похожую на московские двухкомнатные, в которых мне довелось бывать во время моих визитов в СССР, — сказал он, открывая дверь.

В Барселоне у него была другая квартира. Переводя русскую литературу на португальский язык, Мануэл еще был и корреспондентом одной из барселонских газет, в которой каждую неделю вел свою колонку.

Мы говорили о замкнутом образе жизни писателя-пе-реводчика и его сознательном самозаточении, без которого не переведешь и не напишешь ни строки, особенно если переводишь классику. (Тогда я переводила новеллы португальского классика XIX века Эсы де Кейроша.)

— Но это самозаточение подчас становится для меня уж очень мучительным, — сказала я.

— Когда такое со мной случается в Португалии, — ответил мне Мануэл Сеабра, — я сажусь в поезд и еду в Испанию.

Зная, что я перевожу Феррейру, Намору, Тавареса Родригеса и других современных писателей, он, с нарочитым возмущением спрашивал:

— Кто такие?! Из современных — самый талантливый Мануэл Сеабра! Слушай, а сколько страниц ты переводишь в час?

— Зависит от автора, — отвечала я, — от сложности его текста, стилистики, наконец, созвучности вещи мне, переводчице…

— А для меня закон, — сказал он, — час — страница! И прямо на машинку!

Минутой раньше я сказала ему, что не перевожу на машинку: ее ритм сбивает меня с ритма переводимого текста. Я не стала говорить ему о русских переводческих школах, искусстве перевода и муках творчества: ведь за какие-то муки он получил в СССР «Премию имени Горького». Потом, возможно, сказанное было бравадой, ведь Мануэл хорошо понимал, что переводчику нужно знать страну, литературу которой он переводит, ее культуру, особенности быта и нравов.

— Тебе надо бы сходить на бой быков, — сказал Мануэл, — увидеть все своими глазами. У нас он, конечно, не такой, как у испанцев, но тебе нужно видеть наш, португальский.

Услышав сказанное Мануэлом, я тут же вспомнила, как два дня назад президент Лиссабонской академии наук Жасинто до Прадо Коэльо (мы в обеденное время сидели с ним в одном из ресторанчиков Лиссабона, находящегося неподалеку от Кампо-Пекено, где проходит португальская коррида) спросил меня не без тревоги в голосе:

— Неужели и вы, Лилиана, пойдете смотреть это чудовищно безвкусное зрелище?

— Конечно, пойду! (Билет уже лежал у меня в сумочке.) Мне же нужно видеть все своими глазами, чтобы безошибочно переводить португальскую литературу.

— А еще, — сказал Мануэл, неплохо бы тебе побывать в таверне рыбаков и, конечно, съездить на Кабо-да-Рока — самую западную точку Европы — она ведь у нас, в Португалии.

В таверне мы с ним посидели в тот же вечер.

— Ты с Пасо Д’Аркосом ела бакалао[43], приготовленный для аристократов, а вот попробуй-ка то, что едят рыбаки, ты же переводишь Редола[44].

Не могу сказать, что треска по-рыбацки мне понравилась. Правда, именно из романа Редола «Яма слепых» я знала, что она готовится не из свежей, а из вяленой рыбы. Но, даже сдобренная оливковым маслом и запиваемая португальским вином, она просто застревала у меня в горле.

Позже, не помню, какой это был год, Мануэл был в Москве у меня в гостях, и я потчевала его теми блюдами, знать которые ему было необходимо для его переводов: борщом, солеными огурцами, гречневой кашей и прочим.

— А где галушки? — сказал он и уставился на меня своим стеклянным глазом (один глаз у него был искусственный).

— Галушки — блюдо украинское, — сказала я ему.

Потом, увидев висящий у меня на стене сертификат о посещении мной самой западной точки Европы, воскликнул:

— Все-таки съездила!

— Да, съездила.

Тот день, когда Игорь Фесуненко повез меня на Кабо-да-Рока, солнечным не был. Всю дорогу небо хмурилось и дул хоть и слабый, но нестихающий ветерок. Потом его сменил порывистый ветер, который крепчал с каждой минутой и гнал черные, тяжелые тучи, быстро закрывавшие горизонт. Когда же мы достигли края земли («Земля достигла там предела…» — писал португальский поэт-романтик XIX века Алмейда Гарретт), то ничего, кроме простирающегося во все стороны Атлантического океана, волны которого с яростью бросались на вторгшуюся в его пределы дыбившуюся скалу, да свирепо воющего шквального ветра, не было ни видно, ни слышно.

Как мы добирались с Игорем на его машине обратно в Лиссабон, помню плохо. Но сертификат, скрепленный сургучной печатью, свидетельствующий о том, что я, Лилиана Бреверн, посетила Кабо-да-Рока — самую западную точку Европы, где кончается земля и начинается море, откуда вера и жажда приключений влекли португальские каравеллы на поиски новых, еще не открытых земель, — висит на стене у моего письменного стола.

Из Лиссабона по окончании стажировки я уезжала с чемоданом, набитым книгами. Мы с моими товарищами с трудом сумели закрыть его. А когда я вернулась в Москву, то ко мне пачками стали приходить письма португальских писателей. Писали мне все — как старые заслуженные прозаики и поэты: Жозе Гомес Феррейра, Ромуло Карвальо, Жоаким Пасо Д’Аркос, София де Мело Брайнер Андресен (кстати, во время своей стажировки я была приглашена к ней на домашний обед. В сборе была вся семья, кроме мужа Софии, члена правительства, который, как я подумала, решил избежать встречи с коммунисткой, каковой я не являлась), так и молодые (относительно, конечно): Вержилио Феррейра и Жасинто до Прадо Коэльо, Урбано Таварес Родригес и Марио Клаудио, и будущий нобелевский лауреат Жозе Сарамаго, ну и, конечно, Жоржи Амаду, который по пол года блаженствовал в Лиссабоне, где купил себе дом.

Писем и бандеролей было так много, что на Главпочтамте, похоже, уже наизусть знали мой адрес и всегда исправляли вкравшиеся в его индекс ошибки.

Все письма были деловые и, как правило, сопровождали только что вышедшие в свет и отправленные мне книги. И почти каждое письмо дышало дружбой, ну и, естественно, надеждой на мои издательские возможности.

Переписывалась я со всеми по-португальски. Получив мое первое письмо, Фернандо Намора тут же незамедлительно мне ответил в своем, что приятно удивлен «флюэнсией» моего португальского даже в письме. Это было, как я поняла, наивысшей похвалой моему перу. Мне же, в свою очередь, в своих ответных письмах частенько приходилось смирять писательскую зависть к тому или другому собрату по профессии, произведения которого издавались (как кому-то из них казалось) много чаще, чем его, объясняя, что во всех случаях при составлении издательского плана я руководствовалась интересами русского читателя.

Много позже, где-то в начале 2002 года, меня в моем доме посетили первый секретарь посольства Португалии (она же советник по культуре) Анна София Карвальоза и Фатима Пиньейро, представительница Института Камоэнса, желая воочию увидеть все изданные в издательстве «Художественная литература» португальские книги. А увидев их: отдельные издания, двухтомники, собрания сочинений и художественно иллюстрированные издания, например, «Сказки и легенды Португалии», и поэзию Луиса де Камоэнса (XVI в.), Мануэла Марии Барбоза ду Бокаже (XVIII в.), Фернандо Пессоа (XX в.), сборники «Лузитанская лира», «Португальская поэзия XX века», двуязычный двухтомник «Поэзия Европы XIX–XX вв.», а также пачки писательских писем, которых оказалось более двухсот, — они были потрясены всем тем, что было сделано мною и издательством «Художественная литература» в советское время.

В постсоветское время я, уйдя в 1989 году на вольные хлеба, сотрудничала как переводчик с португальского с издательствами «Локид», «Олма-Пресс», «Аграф», «Б.С.Г.-Пресс» и «АСТ», где у меня вышли произведения Жоржи Амаду, Жозе Родригеса Мигейса, Вержилио Феррейры и всю жизнь любимого Эсы де Кейроша.

Сегодня я почти не получаю писем из Португалии. Большинства работавших со мной писателей уже давно нет в живых. Это так! Но они продолжают жить в своих книгах, стоящих на полках Всероссийской государственной библиотеки иностранной литературы имени М. И. Рудомино и российских читателей, включая, естественно, и меня.