Судьба, судьбою, о судьбе…

V

Жорж позвонил мне, как обещал, вечером в день прилета.

— Лилиана, это — Жорж, вечер добрый! Я в Москве и уже в гостинице «Балчуг». Завтра с утра я занят, рабочие дела. А вечером, согласно нашей договоренности, буду готов встретиться с вами, где прикажете.

— Приезжайте к нам!

— Спа-си-бо.

В этом произнесенном по слогам слове я почувствовала искреннюю благодарность за то, в чем он уверен не был.

— В семь, хорошо?

— Хорошо, — ответил Жорж.

— Тогда записывайте адрес и как нас найти.

Я продиктовала адрес, включая код и этаж, и дала все варианты, как до нас доехать.

— Можете и на метро, — сказала я, — до «Университета», где живет Владимир, вам привычнее. Только от «Университета» сядете на трамвай и по Вавилова — четвертая остановка.

— Еще раз спасибо за домашний прием. И до завтра.

Вот и подтверждение того, что он не ожидал, что будет принят дома. Европейцы стараются этого не делать. У них «кафе» — лучшее место для встреч по самым разным поводам.

— До завтра! — ответила я и положила трубку.

Так, завтра у меня трудный день: я должна выглядеть на все сто, дом — тоже и муж — тоже! Выйти из мастерской он должен заблаговременно, чтобы быть дома за час до прихода гостя! Нет, раньше назначенного часа гость не придет. Это у европейцев тоже не принято. Но лучше быть ко всему готовой.

С утра я испекла свой фирменный торт, убрала квартиру и села перед зеркалом. Что известно обо мне Жоржу из Интернета, кроме того, что я писала сама о своей литературной деятельности? Адрес, телефон и… год рождения! «Да, старушке за семьдесят, — думала я, ставя себя на его место, — и хотя голос молодой (мне всегда говорят, что у меня молодой голос) и человек она с юмором… но возраст есть возраст!» И пока я сражалась с ним, пустив, как обычно, в ход магию косметики, я все время думала о том, почему и с какой целью Владимир сказал Жоржу, что отец был репрессирован. Ведь вполне можно было сказать: умер, и все! Да, рано. Да, внезапно, да, очень жалко. Не вызывая у неожиданно объявившегося родственника (и родственника ли?) никаких эмоций, как, скажем, сочувствия к пострадавшему и его семье или негодования по поводу карательных акций тоталитарного советского государства. А может, имея такую фамилию, как наша, Владимир теперь хотел быть мучеником тоталитаризма, что сегодня у нас так модно? А может, у него был какой другой дальний прицел? Все та же реституция! Чем черт не шутит?! Ведь он даже не позвонил мне и не сказал, что объявился некто по имени Жорж — возможно, наш близкий родственник. Кстати, как давно он у них объявился? Не позвонил ни он, ни его жена, ни сын, мой племянник, которому я двадцать лет назад говорила, что в Париже на Сент-Оноре живет некто Жорж фон Бреверн, вот так. Нет, как-то жена брата позвонила мне и в свойственной ей конспиративной манере сказала: «Надо поговорить!» «О чем?» — с изумлением спросила я. «Разговор не телефонный!» — ответила она.

Боже! На дворе двухтысячный год, какая-никакая, но демократия. Да и все мы уже лет десять, как говорим по телефону обо всем, о чем заблагорассудится, а тут такая конспирация!

Что случилось? О чем ей надо поговорить со мной? А может, ему? Тогда почему звонит она? «Ты что-то хочешь спросить у меня, чего не можешь спросить у Вовы? — поинтересовалась я у невестки. — Но я ведь ничего нового не скажу. Потом, я не предатель по натуре!»

В каком году был этот разговор? Похоже, в девяносто девятом… потому что в девяносто восьмом я ездила с докладом в Италию, а в девяносто девятом в Испанию. И по возвращении из Испании, где-то в июне, неожиданно встретила на остановке трамвая ее и брата. И, естественно, поздоровалась с обоими, но мне ответил только брат. Жена его стояла, крепко сомкнув губы, и не раскрыла рта, даже когда я выходила из трамвая у рынка. «Ну, пока, будь здоров!» — сказала я брату. В ответ по его лицу поплыла плаксивая извиняющаяся улыбка. Но он и тут не обмолвился о том, что общается с Жоржем. Я же его пожалела (про себя, конечно): совсем плох. Но только теперь, кажется, поняла его извиняющуюся улыбку и то, о чем его жена, а скорее, они оба, хотели со мной поговорить, а вернее, договориться.

В шесть вечера я открыла дверь мужу.

— Ну ты даешь, — сказал он мне с порога. — Больше сорока тебе никто…

— Не шути, ради бога! Мне, честное слово, не до шуток.

— Ну, сорока пяти, от силы пятидесяти… Проверим на объявившемся родственнике. И как это у тебя получается?

Он переоделся, поел, и мы стали ждать гостя.

— Если он придет ровно в семь, то это точно твой родственник, — продолжал муж, подшучивая надо мной, намекая на мою пунктуальность и отвлекая от тревожащих меня мыслей.

— Знаешь, — сказала я, — поддерживать то, что отец был репрессирован, я не буду. Ты знаешь, я врать не умею, и учиться на старости лет этой науке не собираюсь. И что случилось, то случилось. Могло случиться и худшее, и нас никого не было бы в живых. И это более серьезное оправдание тому, что случилось. Потом, если завязывать отношения с объявившимся родственником, то они должны быть честными или никакими. Ты знаешь, что этим принципом я руководствуюсь всю жизнь. Во лжи человек вязнет, как в трясине, а правда все равно всплывает на поверхность.

— И что же, ты так все это прямо и выложишь Жоржу?

— Да нет, сначала посмотрим на него, что он из себя представляет. Послушаем, что он расскажет о себе, о своей работе в России, что захочет узнать о нас, нашей работе, нашей сегодняшней жизни. Может, вообще на беспокоящую меня тему и разговор не возникнет, хотя вряд ли. Если, конечно, он близкий родственник, то сходство по мужской линии с отцом должно быть обязательно. Он даже сказал мне, что Владимир очень похож на его дядю Николая.

— А ведь уже семь, — сказал муж, взглянув на часы.

Я встала, подошла к окну и с высоты своего тринадцатого этажа стала смотреть на лежащую внизу заснеженную Москву. Был канун старого Нового года. Шел снег. Мела поземка. К соседнему корпусу подъехала машина. Какой-то мужчина в красной куртке вылез из нее и быстро пошел к нашему подъезду.

— Уже десять минут восьмого, а его все нет! — сказал муж.

— Сейчас явится, — сказала я почти уверенно. И вскоре услышала шаги за дверью. Потом вытирание ног о коврик и короткий осторожный звонок. Распахнув дверь, я какое-то время, не двигаясь с места и ничего не говоря, сверлила глазами пришельца, держа его у двери, чем явно смутила гостя. Потом широким жестом пригласила войти.

— Прошу вас.

— Спасибо, — ответил он, делая шаг вперед.

— Проходите, раздевайтесь и знакомьтесь: мой муж — Юрий.

— Очень приятно!

— Мне тоже, — ответил муж.

— Так, где нам лучше устроиться… в моем кабинете? Или…

— Простите, — сказал гость, — я только возьму из портфеля кое-какие бумаги, которые я привез вам, Лилиана.

Увидев пачку бумаг и, похоже, фотографий, я сказала:

— Пожалуй, лучше сесть в столовой за большой стол, чтобы всем было видно. Берите стул и располагайтесь.

— Извините меня, Лилиана, — гость произнес мое имя так неуверенно, словно все еще сомневался, что оно принадлежит именно мне и что он попал туда, куда шел. — Я искренне потрясен: вы прекрасно выглядите. Ведь, когда вы открыли мне дверь, я был почти уверен, что ошибся адресом, поскольку ваш возраст мне был известен из Интернета.

— Спасибо, — сказала я, — это приятно слышать. — Но тут же подумала: «Естественно, ждал, что увидит старушку, а увидел подтянутую женщину в брючном костюме и на высоких каблуках». — Можете класть прямо на стол, — подбадривала я его.

И на столе появились ксерокопии листов из «Genealogisches Handbuch der baltischen Ritterschaften»[6], «Genealogisches Handbuch der estländischen Ritterschaften»[7], потом «Genealogisches Handbuch des Adels»[8], из которых с очевидностью и хронологической последовательностью явствовало (в чем я убедилась, быстро перелистав несколько страниц), что в Прибалтике на берегах Финского залива, сначала в Лифляндии[9], а чуть позже в Эстляндии[10], задолго до шведского владычества появились потомки некоего Иоганна Бревера родом из Верхней Силезии, у которого от брака с Барбарой Меллин родился сын Иоганнес, потом у Иоганнеса от брака с Магдаленой Хаппах родился сын Иоганн, а у Иоганна в 1616 году еще один Иоганнес Бревер, который поселился в Риге на всю оставшуюся жизнь, где произвел на свет десятерых детей, среди которых в 1663 году (от второго брака с Софией Дюнтен) родился сын Герман, которого шведский король Карл XI возвел 5 октября 1694 года в дворянское достоинство под фамилией фон Бреверн, добавив в конце фамилии букву «н».

— Вот так, Лилиана, мы, Бреверны, обретя приставку фон и букву «н» в конце фамилии, стали шведскими дворянами, что было вписано в Матрикул лифляндский в 1742 году и в Матрикул эстляндский в 1745 году. Да, а с присоединением Лифляндии к России, что, как известно, произошло в 1721 году, — и русскими дворянами. И сегодня дворянскому роду Бревернов в России уже без малого 300 лет.

— Да, да, Жорж, первый фон Бреверн Герман мне известен. О нем мне в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году в день моего сорокалетия рассказал известный журналист Юрий Федосюк, много писавший о происхождении фамилий. Он преподнес мне бумагу о Бре-вернах, в которой грамотно, основываясь на энциклопедии Брокгауза и Ефрона и других документах, рассказал мне, как поется в песне: «Кто я родом и откуда я». И там же написал, что в начале своего пути Герман фон Бреверн был вице-президентом рижского Гофгерихта[11]. Однако позже, пользуясь большим доверием Петра Великого, был назначен им вице-президентом российской Юстиц-Коллегии[12] сразу же после ее образования, а потом и статским советником. Он владел землями Вайнсель и Кегелн в Лифляндии. Умер в Санкт-Петербурге в 1721 году.

Быстро заглянув вперед, я тут же заметила Жоржу, что и дальше на листках ксерокопии я вижу знакомые имена и лица. И среди прочих — президента Российской академии наук Карла Германовича фон Бреверна, с которым мне довелось «свести знакомство» где-то в году семидесятом (теперь уже ушедшего XX века) в Этнографическом музее Ленинграда.

— Случай анекдотический, ей-богу, Жорж! — сказала я.

— Да, действительно, — поддержал меня муж, — расскажи!

— Подожди, чуть позже. Так вот, Карл Германович служил по дипломатической части. Но… с тысяча семьсот сорокового года, как написал мне Юрий Федосюк, стал президентом Российской академии наук, что подтвердил мне Виктор Сергеевич Вавилов (сын президента — с тысяча девятьсот сорок пятого года — Академии наук СССР Сергея Ивановича Вавилова, на даче которого в Мозжинке мы с мужем прожили несколько лет).

«Да, да, все так, — сказал мне Виктор Сергеевич, — вот вам первый том Ежегодника личного состава АН СССР, вышедшего в издательстве «Наука» в тысяча девятьсот семьдесят четвертом году, в котором Карл Германович поименован президентом Российской академии наук. А Дашкова Екатерина Романовна стала президентом позже, с тысяча семьсот восемьдесят третьего года».

Потом я взяла в руки родословную гостя, сопровождаемую фотографиями его отца, деда, прадеда и самого Жоржа при парадном мундире и регалиях, который смотрел на нас с фотографии с сознанием своего достоинства и заслуг. «Как же он был непохож на своих дедов, особенно на маленького и хлипкого Николая Георга Дитриха, действительно смахивавшего на моего брата Владимира. Да, коррективы в фигуру Жоржа и его самооценку, скорее всего, внесла полнокровная и осанистая мать Мария Бауэр, а может, и русская бабушка», — подумала я.

А вот и поименный список всех здравствующих в 2000 году Бревернов в разных странах мира и на всех континентах с их адресами, факсами, имейлами и телефонами.

Вот так, в одночасье, я, никогда не имевшая со стороны отца не только родственников, но и однофамильцев, обрела всех сразу, и живых и мертвых, оптом.

— Да, — сказала я Жоржу, — похоже, не зря я сохранила фамилию отца, а то бы вы никогда не нашли меня, а я не только вас, но и всех их!

Жорж рассмеялся.

— Так, давайте-ка сейчас вот что сделаем: уберем со стола все эти досточтимые бумаги. Я внимательней посмотрю их позже. А сейчас я буду накрывать на стол. А ты, — сказала я, обращаясь к мужу, — покажи-ка Жоржу свои картины, мои книги, словом, погуляйте по квартире.

К живописи Жорж остался равнодушным, возможно, слон наступил ему не на ухо, а на глаза, но зато разохался, увидев обилие книг, и особенно в моих переводах. Скорее всего потому, что увидел мою (свою) фамилию на титуле тех, что были переведены мной. Ну а картины?! Ах да! Ведь фамилия художника (моего мужа), как это бывает на выставках, под каждой не значилась, а снимать и переворачивать картины он не решился. Это, конечно, шутка! И, честно говоря, злая: не очень я верю во всестороннее образование эмигрантов.

Когда же, наконец, я пригласила гостя и мужа в столовую, на скатерти цвета спелой вишни в окружении сервиза из белого фарфора, изящных хрустальных бокалов, рюмок, розеток и старинного позолоченного серебра красовался мой фирменный торт с черной смородиной, грецкими орехами и белой шапкой безе, вишневый ликер и клубничное варенье (собственного приготовления).

— О-о! Какая красота! — воскликнул Жорж, умолчав, правда, что он диабетик.

— Так, — сказала я, — кто будет чай, а кто кофе? Чай — «Выбор императора». Кофе — Carte noir!

— И мы дома пьем Carte noir, — сказал Жорж. — Так что, мне, пожалуй, кофе.

— Я тоже выпью кофе, — сказал муж.

— Вот и прекрасно, все готово, наливаю. Жорж, если вы хотите что-нибудь поплотнее, я сделаю бутерброды…

— Нет, нет, на столе всего более чем достаточно! — ответил он, беря кусок пирога.

Муж налил ликер.

— Тогда по-русски, — сказал он, — со свиданьицем!

Мы выпили.

— Ой, как это вкусно! Что это такое? Вишня?

— Это ее рук дело, — ответил муж, — как и все остальное, что стоит на столе!

— Боже, а какой вкусный торт!

— Берите, берите… К тому же с днем рождения, Жорж! У вас ведь двенадцатого января, так?

— Откуда вы знаете?

— Да все оттуда же. Мне же выдали все ваши данные…

— A-а, в Дворянском собрании!

Мы чокнулись.

— А вы буржуи, Лилиана. Какая квартира! Четыре комнаты, картины, книги. Боже, сколько книг!

— А мои книги видели, я имею в виду переводы португальской литературы?

— Толком не успел, вы позвали к столу.

Позже я показала ему свои переводы. И последний, только что вышедший в издательстве «Аграф» перевод романа Жозе Родригеса Мигейса «Николай, Николай!»

— Это о русском царе Николае Втором? — спросил Жорж, глядя на обложку с портретом последнего русского императора.

— Нет, о вас!

— Не понимаю, — сказал Жорж.

— Да о русских эмигрантах первой волны, — ответила я.

— Интересно.

— Да, португальский писатель Жозе Родригес Мигейс сам был эмигрантом и представителем литературы изгнания и всю свою жизнь прожил в Брюсселе, за пределами родной Португалии, а умер в одиночестве в одном из госпиталей Нью-Йорка в тысяча девятьсот восьмидесятом году.

— Да, грустная эмигрантская история, — сказал Жорж и, уходя от возникшей вдруг темы, еще раз похвалил нашу квартиру. — Замечательная!

— Стоила больших денег. Кооперативная. Первый послевоенный кооператив, строительство которого подписал Сталин. Наша собственность. А у вас?

— А у нас… Мы снимаем двухкомнатную квартиру на троих, небольшую, но надеемся найти еще меньше, на двоих, отселив сына, и на окраине Парижа, чтобы было дешевле…

— И это при ваших-то регалиях? — спросила я.

— Такова участь эмигранта, Лилиана. И не только дешевле, но и чтобы можно было, не опасаясь, выйти из дома в любое время суток.

— Даже так?

— Конечно!

— Да, один из Португальских Послов, Фернандо Магальяэнс Крус, говорил мне как-то в частной беседе, что не боится за дочь, которая иногда возвращается домой поздно. «В Москве я спокоен (он был Послом при Брежневе) и даже не испугался, когда дочь, накануне седьмого ноября не сумев попасть домой (шла репетиция парада), заночевала у своей русской подруги по школе».

— Да, — в задумчивости поддакнул Жорж. — А вы, Лилиана, собирались рассказать мне о вашей мистической встрече с Карлом Германовичем фон Бреверном, жившим, как известно нам с вами, на этом свете в начале восемнадцатого века.

— A-а, да, да. Но мистики никакой, Жорж. А дело было так: с тысяча девятьсот шестьдесят третьего года я уже работала в издательстве «Художественная литература» в должности редактора. И вот однажды, на редсовете, ко мне подсела сотрудница нашего Ленинградского отделения. Обычно мы с ней почти не общались: она — испанистка, я — португалистка, то есть мы занимались разными литературами. А тут вдруг, подсев ко мне, она сказала: «Вот смотрю на вас и думаю: как же вы похожи на своего дальнего предка! Просто невероятно. Одно лицо».

«А где вы видели моего предка?» — спросила я ее.

«Да у нас в Ленинграде, в Этнографическом музее висит портрет президента Российской академии наук Карла Германовича фон Бреверна. Будете в Ленинграде — не поленитесь заглянуть в музей, — сказала она. — Удивительное сходство, а ведь вас разделяют два с половиной века. Вот это генетика!» Года через два мы с мужем оказались в Ленинграде. Зашли в музей. С трудом, надо сказать, нашли портрет. Он висел не в залах, а в служебном помещении (как сказали нам, временно), правда, не в одиночестве, а в компании с Лопухиной (думаю, чтобы было не скучно, несмотря на разницу в возрасте).

Жорж хихикнул.

— На вопрос сотрудницы, что же мы хотим, муж ответил: «Я художник из Москвы и хотел бы узнать: кому принадлежит портрет первого президента Российской академии наук?»

«Я этого не знаю, — ответила сотрудница, — но сейчас придет директор музея и все вам расскажет».

Вошел директор. Сотрудница представила ему моего мужа. Они пожали друг другу руки и муж назвал себя: «Кафенгауз Юрий Бернгардович». — «Очень приятно», — ответил директор. — «А это — моя жена», — продолжил муж. Я протянула руку директору и произнесла: «Бреверн Лилиана Иоганнес…» И тут же увидела на лице директора судорожную работу мысли.

«Вот-вот, — поспешила на помощь директору его сотрудница. — Они как раз пришли по поводу портрета нашего президента Карла Германовича фон Бреверна».

«Господи, — вздохнул директор с облегчением, — а я мучительно думаю, глядя на вас, откуда я вас знаю?!»

— Вот так, Жорж! А в случае с вами о сходстве не скажешь! Не похожи мы, хоть и разделяет нас не два с половиной века, а всего пятнадцать лет. Вы видели фотографию нашего с Владимиром отца?

— Нет, он не показывал.

— Тогда я вам покажу.

И я принесла несколько фотографий отца и матери.

— Вот отец еще в царской солдатской форме. Это апрель пятнадцатого года. Вот в форме прапорщика с Георгиевским крестом (как я понимаю, в Горийской школе прапорщиков), а вот в штатском… с бабочкой. Это двадцать седьмой год, когда они с мамой уже были женаты и Владимиру было три года. А вот и мама, приблизительно в эти же годы. Даты нет. Нет, в балетной пачке и русском костюме — это до замужества. Мама до замужества была балериной театра Зимина[13]. А вот они в год свадьбы. А вот на этой — отец при полном параде, с бабочкой, сидит прямо на земле. Это на даче в тысяча девятьсот тридцать первом году. Меня он держит на правом колене, а брат вполне самостоятельно, как видите, сидит слева. И еще одна фотография. Тысяча девятьсот тридцать седьмой год. Хлебниково. КУКС — Курсы усовершенствования комсостава запаса РККА. Отец был руководителем учебной группы. Преподавал военную тактику. Вот, пожалуйста, на фотографии восемнадцать человек — все при трех, нет, есть вот при двух шпалах в петлицах. Одного я помню. Он справа от отца. Это Кац. Может, тоже немец? Он частенько бывал у нас дома. Конечно, их уже никого нет в живых. И это естественно.

— Однако, — сказал Жорж, — помня печальную участь вашего отца, трудно говорить с уверенностью, что все они ушли из жизни естественной смертью.

— И это, конечно возможно, — сказала я, — но сегодня на дворе уже две тысячи первый год! Однако, Жорж, если мы с вами и впредь… Вам это слово понятно?

— Да, да, — поспешил заверить он.

— Так вот, если мы и впредь с вами собираемся поддерживать добрые дружеские отношения, то они должны быть открытыми и правдивыми. Нет, я не говорю без утайки, понятно, о чем я?

— Да, да, без тайн! Понимаю.

— Нет! — продолжала я в раздражении. — Скрывать что-то может каждый, это его личное дело! Но говорить друг другу неправду давайте не будем! Извините меня за вспышку.

— Вспышка гнева — это наша семейная отличительная черта, и она только подтверждает, что вы — Бреверн! Не извиняйтесь. Я принимаю ваши условия.

— Тогда что же вам сказал Владимир об отце?

— Да он мало что говорил о нем, больше плакал и особенно, когда я привез ему книгу: «Die Familie v. Brevem», изданную в Ганновере. Я ее очень хотел привезти и вам, но у меня не получилось. Олаф, ее составитель, сказал мне, что Владимиру был отдан последний остававшийся у него экземпляр. Кстати, Олаф фон Бреверн — глава нашей большой немецкой семьи.

— A-а, теперь мне понятно, что такое большая немецкая семья!

— И Олаф, кроме меня, конечно, — последний русско-говорящий немец. К большому сожалению, он очень стар. Ему девяносто два года. Но он со мной согласился, что вам наша большая немецкая семья обязана много больше, чем вашему брату. Вы своим трудом гораздо больше…

— Жорж, извините, ну если он, я говорю о брате, при встрече с вами только плакал и ничего не говорил, то почему вы решили, что наш отец был репрессирован?

— Нет, Владимир это сказал. Он сказал, что ваш отец был репрессирован.

— Но это неправда. У нас тяжелейшая семейная трагедия, разыгравшаяся, естественно, на фоне событий тридцать седьмого — тридцать девятого годов, но… — сказала я.

— Лилиана, вообще о Владимире я знаю больше от его сына Андрея, который мне еще при первой встрече в Париже…

— А интересно, где вы с ним встречались в Париже: у вас дома?

— Нет, в кафе. Я же его совершенно не знал. И вот, сидя в кафе, мы с ним долго разговаривали. Он рассказывал мне о себе, но больше о своем отце, о его высоких моральных качествах, воспитании, уме. И даже геройстве…

При слове «геройство» лицо мое исказилось. Передо мной возник образ матери в тот далекий теперь тридцать девятый год, когда она всеми правдами и неправдами, стараясь сохранить психику пятнадцатилетнего подростка, назвала его героем.

— Как сказал мне ваш племянник Андрей, в жизни его отца был такой случай, когда он защищал…

— Кого? — перебила я Жоржа, вспомнив о том, как однажды пятнадцатилетний племянник позволил себе сказать мне, что его отец очень пострадал, защищая меня.

— Он точно не сказал кого, — ответил Жорж, — но, как я понял, Владимир вроде бы убил человека! И Андрей, одобряя его поступок, сказал, что, окажись он в подобной ситуации, он поступил бы так же!

— Хорошо бы знать ситуацию, о которой говоришь! — снова вспыхнула я. — А то, что Владимир позже по другому поводу угодил в тюрьму, племянник вам тоже сказал?

— Нет, — несколько растерянно произнес Жорж, — о тюрьме от него я ничего не слышал.

— Тогда я отказываюсь что-либо понимать! А вы, Жорж, мне кажется, уже кое-что начинаете… Так?! Во всяком случае, наши непростые отношения с братом и его семьей. И поскольку брат и его семья не поставили меня в известность о вашем появлении у них и своем общении с вами, я прошу вас до поры до времени не ставить и их в известность о том, что вы нашли меня в Интернете и общались со мной. Я предпочитаю правду, какой бы она ни была, и привыкла жить прежде всего в согласии с самой собой.

— Послушай, может, на сегодня… — начал муж.

— Да, да, конечно, хватит! Ты прав. И все-таки, как давно вы их навещаете?

— Да уже три года, — ответил Жорж.

— Еще чашечку кофе? — спросила я.

— Не откажусь! Уж очень вкусный торт! Да и ликер тоже.

Эти слова Жоржа прозвучали финальными аккордами начавшему было разворачиваться детективу.

— Прекрасно! Вот под торт, ликер и кофе я и расскажу вам об одном jour fixe, на котором я имела честь присутствовать.

— Так вы все-таки член Дворянского собрания? — спросил Жорж.

— Да нет! Для этого еще надо было много кудаходить…

— Вот это сказала! Вы поняли, Жорж? — спросил муж.

— Сейчас поймет. Ходить, вернее, идти в Государственный военный архив и другие учреждения и организации, чтобы получить разные бумажки, которые должны были свидетельствовать, что я дочь своего отца и, наверное, дворянина, состоявшего в законном браке с моей матерью. Во всяком случае, первый мой визит в Дворянское собрание заставил меня усомниться, что там знают даже по энциклопедии Брокгауза и Ефрона о Бревернах и Бревернах де ла Гарди, их шведском и русском дворянстве. Хотя кто у нас в советское время обращался без особой надобности к этой энциклопедии, кроме издательских работников? Все открывали Большую Советскую, единственно верную и всеохватывающую, в которой все было так, как должно было быть.

— А интересно, какой возраст был у членов той приемной комиссии, в числе которых была та старушенция, что вела с тобой беседу о Христе? — спросил муж.

— Да знаешь, мне и сегодня это неинтересно. А уж тогда и подавно. Тогда мне нож острый было идти в Военный архив и бередить и без того не заживающую рану, после случившегося в тридцать девятом. И я даже почти решила плюнуть на все это, тем более что я им мало подхожу «по профилю». Ну какая я для них верующая? Заповеди чту, но в церковь не хожу, нет! И в потуги восстановить монархию (а какие же дворяне без двора Его Величества!) не верю, хотя не слишком близкие родственники царя, продолжающие жить в изгнании (там все-таки для них спокойнее!), похоже, как ни тяжела шапка Мономаха, мечтают о русском престоле и исподволь готовят преуспевающего во всех науках наследника. Он вроде бы, точно не знаю, даже учится в Суворовском училище Санкт-Петербурга.

— Да-а-а? — с изумлением воскликнул Жорж.

— А моя преданность отечеству, за которое я, естественно, болею, особенно сегодня, когда оно порушено, при всех прочих моих ущербных данных (не хожу в церковь и т. д. и т. п.), возможно, и недостаточна для вступления в Дворянское собрание.

И все^гаки после моего разговора (разговор был хороший) с предводителем русского дворянства Андреем Голицыным (мы с ним, как оказалось, заочно были знакомы, поскольку он, будучи художником, сотрудничал с издательством «Художественная литература», в котором я работала) я решила познакомиться и с его подопечными, если в случае моего «причисления к лику дворян», будет необходимо поддерживать со всеми ними добрые отношения. «Вот пойду на ближайший jour fixe, — сказала я ему, — посмотрю, послушаю, познакомлюсь с вашими подопечными и решу, нужно ли мне все это!»

— Да-а, вы Бреверн — это точно! — сказал Жорж.

— Так вот, мое знакомство с подопечными князя Голицына началось прямо на улице, точнее в переулке Сивцев Вражек, по которому я шла к Дому-музею Герцена, где и должен был проходить jour fixe. Шла я по его правой стороне от Гоголевского бульвара. И только миновала дом моей подруги детства, как услышала у себя за спиной какое-то невнятное бормотание, потом разговор не разговор, а какие-то отдельные слова и выкрики, всхлипы и скрип то ли хозяйственной сумки на колесиках, то ли детской коляски. Я придержала шаг, давая возможность нагонявшей меня женщине (как оказалось, довольно молодой) меня обогнать. Обогнав, она продолжала идти и громко разговаривать, обращаясь к кому-то, кого рядом не было: «Это твой сын, Коля, твой! Это я тебе говорю, я! Коля — я!» Потом, сойдя на мостовую и какое-то время не обращая внимания на едущие по ней машины, шла вперед. Кто-то ее обгонял, кто-то сигналил, а кто-то и останавливался, чтобы, как говорят, обложить ее как следует. Но все было безуспешно. Потом вдруг она перешла на другую сторону улицы, что меня порадовало, и еще громче закричала Коле, что это его сын! Его! Его! Его! «Похоже, пьяная», — подумала я. Но идет своей дорогой и никого не трогает. А я — своей. Однако, когда вот так, порознь, мы стали приближаться к Музею Герцена, она умолкла. Быстро перешла улицу, держа путь явно к музею. И совсем скоро исчезла в его дверях.

В раздевалке ее не оказалось. Но когда я вошла в зал, где должен был состояться jour fixe, она уже была там и, сидя у противоположной стены на стуле, оправляла рассыпавшуюся по ее плечам ярко-рыжую копну волос.

Я окинула взглядом всех присутствовавших в зале и сам зал, посередине которого на длинном, покрытом скатертью столе, по обе стороны которого стояли стулья, высились два серебряных канделябра с ярко-красными свечами. И хотя несколько стульев у стола были свободны и председательствовавший (некто Сапожников) махнул мне рукой, предлагая занять один из них, я предпочла сесть у входа, справа от двери, оказавшись таким образом vis-à-vis с моей попутчицей.

Между тем, зал продолжал заполняться достаточно серой публикой, вполне возможно просидевшей…

— В лагерях? — нетерпеливо вставил Жорж.

— Да нет! За пыльным шкафом в коммуналках.

Жорж рассмеялся.

— А может, и в подмосковных домах, именовавшихся потом дачами. Так вот, их бесцветные лица, кое-как одетые нескладные и расплывшиеся фигуры, как женские, так и мужские, очень скоро перестали привлекать мое внимание. Тем более что во главе стола, рядом с председательствовавшим, уже устраивался несколько припозднившийся маленький невзрачный человечек — специалист по Тютчеву. Честно говоря, его у нас в издательстве «Художественная литература», в котором была редакция «Русской классики», я никогда не видела. Однако, мало ли кого я не видела!

Теперь председательствовавший торжественно подносил зажженную спичку к стоявшим на столе свечам и просил тех, кто сидел ближе к выключателю, погасить свет. Зал с «моими собратьями по Дворянскому собранию» погрузился в торжественный полумрак. Тогда специалист по Тютчеву, придвинув к себе один из канделябров, приступил к чтению доклада.

И тут, при оплывающих стеариновых свечах, я в одночасье узнала, что любимый мною с детства поэт, автор «Весенних вод», «Весенней грозы», «Зимы», которая «недаром злится…» и «…осени первоначальной» да и всего остального, был истовым дворянином, служившим верой и правдой царскому двору Александра И. И я подумала: «А надо ли мне знать эту сторону жизни великого поэта?» Ведь о стихах поэта докладчиком не было сказано ни слова. И сама себе ответила: «Нет! Не надо!» Однако, по окончании доклада собравшиеся за столом дворяне просто засыпали докладчика своими вопросами, от которых мне стало даже как-то не по себе. И я, повернувшись к сидевшему со мной рядом молодому человеку, спросила: «И частенько у вас бывают такие содержательные jour fixe(ы)?»

Испытывая, похоже, те же самые чувства, молодой человек, внимательно посмотрев на меня, улыбнулся и ответил: «А я думал, что такие jour fixe(ы) бывают у вас». — «Нет, я здесь гостья!» — ответила я. — «А я здесь по долгу службы».

«Интересно какой?» — подумала я, но не спросила.

— Доклад окончен, можно включить свет, — сказал председательствовавший. — Давайте поблагодарим лектора за блестящий…

Все дворяне дружно захлопали в ладоши. А когда в зале стало светло, я увидела, что некоторые из них хорошо подремали в потемках. Однако моя рыжеволосая визави бодрствовала и, главное, молчала. Скорее всего, была сбита с толку. Выглядела она много моложе меня. И Тютчев для нее, похоже, был просто большой поэт.

Не дожидаясь, когда председательствовавший поинтересуется моим мнением, я быстро поднялась, выскользнула в дверь, сбежала по лестнице в раздевалку, оделась и, выйдя на улицу, обрела, к своему счастью, день сегодняшний. И поспешила в метро. И как же хорошо было ехать в битком набитом вагоне, в котором кто-то смеялся, кто-то спорил с соседом, а кто-то читал газету или просто спал!

Так нужно ли мне это Дворянское собрание, да еще в таком наборе, в котором я увидела и услышала его в тот самый день?! Ведь мне милей и ближе были эти едущие в вагоне люди, как и мои собратья по перу, любящие хорошо поддать и побуянить по любому поводу, тем более что у меня-то своя собственная португальская ниша! Вот так, Жорж!

Жорж молчал. А может, он не понял, что я хотела сказать? Или был уязвлен услышанным. Ведь он такой же дворянин и, возможно, с тем же недообразованием. И все же, решив до него достучаться, я продолжила:

— В другой раз, когда я беседовала с предводителем дворянства князем Голицыным, в дверь заглянул кто-то из его «свиты» и сказал: «К вам тут пришли иногородние дворяне, они хотят увидеть живого князя! И послушать ваш рассказ о поездке на священную землю». Ей-богу, Жорж, так и сказал: на священную землю.

«Святую, святую», — ответил живой князь, получивший высшее образование в бывшем Советском Союзе.

— Да-а, слушать вас, Лилиана, очень любопытно, но время позднее, пора и честь знать. К тому же, мне еще добираться до гостиницы по заснеженной Москве, по меньшей мере, час, если я не сяду на такси.

Увидев, что Жорж надевает красную куртку, я тут же сказала:

— Так вы большой любитель ездить на такси! Ведь к нам вы тоже на такси приехали, верно?

— Да, — ответил Жорж, — а откуда вам это известно?

— Секрет, большой секрет! — ответила я.

— Вы меня пугаете, Лилиана.

— Ну, чтобы вам не было уж очень страшно, я провожу вас до лифта, — сказала я.

— Очень рад был с вами познакомиться, очень! Всего доброго. До новой встречи.

Уже стоя у лифта, я ему сказала:

— Если вы, Жорж, хоть что-то поняли о наших непростых отношениях с Владимиром, то будьте осторожны с ним в разговорах обо мне. Владимир не очень здоровый человек!

— А если вы, Лилиана, — сказал Жорж, — все-таки соберетесь в Государственный военный архив и получите там бумаги отца, — он вошел в подошедший лифт и нащупал кнопку на пульте, — и постараетесь найти свою ветвь в Genealogisches Handbuch, то я…

Но тут лифт пошел вниз. Скорее всего, Жорж нечаянно нажал на кнопку. Последнее, что долетело до меня снизу, было: «До скорого, Лилиана!»