Судьба, судьбою, о судьбе…

XXXIII

Когда в очередной раз позвонил Жорж (теперь, после проверки его документов в гостинице, он в Москве не бывает, но звонит, как правило, около Нового года, вернее, под европейское Рождество), он сказал мне, что племяннику наконец удалось сменить свою материнскую фамилию на отцовскую:

— Так что он теперь…

— Ну что ж, — прервала я его, — мои ему поздравления. Советское время, надо думать, кануло в вечность, а потому теперь нет нужды бояться иметь знатную фамилию. Ее можно открыто признать и носить без зазрения совести, считая ее заслуженной наградой. Вопрос только — за что?

Так что пусть гордится происхождением, доставшимся ему от деда, с которым, как говаривал вам мой племянник, он поступил бы так же, окажись он на месте своего отца. Но отец-то его был пятнадцатилетним ре бенком, а ему-то уж, поди, пол сотни отстукало, к тому же все дела тридцать седьмого — тридцать девятого в открытом доступе, пора бы было с ними и ознакомиться. Звоните, я всегда рада вашему звонку, Жорж, — сказала я и, уже собравшись положить трубку на рычаг, вдруг одумалась. — Жорж, а вы-то все-таки чем сейчас занимаетесь и поддерживаете ли отношения с Бернхардом Бреверном, возглавляющим сегодня нашу большую немецкую семью?

— Да, иногда еще езжу куда-то. Но это скоро кончится, Лилиана, года! Как-никак к шестидесяти пяти подбирается. Потом, диабет мучает. Да и какая-никакая пенсия есть. А теперь еще прибавку к ней получаю.

«Вот так вот, — подумала я, — скоро шестьдесят пять стукнет, а за душой — ничего, кроме дворянского достоинства, означенного в книге «Семья фон Бреверн», да пенсии — венца прожитой жизни.

— И будете болтаться без дела в свои-то шестьдесят пять? — поддела я его.

— Скорее всего займусь делами русского кладбища. Моя жена вот работает при церкви, я ведь вам говорил.

— Да, да, но вы-то где? На кладбище Сент-Женевьев-де-Буа?

— Нет, нет, я буду заниматься… да не будем определять события.

— Не определять, Жорж, а опережать. Ну, всего доброго. Здоровья Вам!

Когда состоялся этот разговор, не помню, но, конечно, много позже того, как я отдала Жоржу написанную мною бумагу о моем отце. Ах да, это можно проверить. Ведь бумагу об отце, которую я отдала тогда ночью Жоржу, я сознательно ксерокопировала. Потом перевела на немецкий язык, вернее, это мне сделала соседка-немка, и отослала Бернхарду фон Бреверну.

Вот она. Значит, это был 2003 год. А ответ на нее я получила 19.01.04. А вот и доподлинный ответ досточтимого Familienstiftung V. Brevern[51], который ничего, кроме раздражения, у меня не вызвал.