Земский докторъ. Том 10. Улыбка мертвеца

Глава 10

К дому Замятина подошли уже в сумерках. Осенний вечер опускался на Спасск быстро, будто кто-то накрывал город тёмным покрывалом. Фонари горели редко, и улицы тонули в сером полумраке, изредка прорезаемом жёлтыми прямоугольниками окон.

Дом Замятина стоял на тихой улице, в стороне от центра, окружённый старыми тополями, которые сейчас шумели голыми ветвями под порывами ветра. Двухэтажный, каменный, ещё дореволюционной постройки, с высокими окнами и чугунной решёткой на крыльце. Видно было, что дом когда-то принадлежал людям состоятельным — может быть, купцам или фабрикантам. Теперь здесь жил старый доктор, и дом хранил на себе печать той основательной, уходящей в прошлое дореволюционной эпохи.

— Красивый дом, — заметил Иван Павлович, останавливаясь у калитки.

— Да, — кивнул Березин. — Родион Алексеевич его ещё до войны купил, кажется. Говорят, наследство какое-то получил. Но он не из тех, кто кичится богатством. Живёт скромно, почти аскетично. Это дом просто… сохранился. Как память.

Они вошли во двор, поднялись на крыльцо. Березин потянул ручку звонка — внутри что-то звякнуло старинным, мелодичным звоном.

Дверь открыли не сразу. Сначала послышались шаркающие шаги, потом лязгнул засов, и на пороге появился Замятин — в домашнем сюртуке, с тростью в руке, чуть сгорбленный, но с живыми, внимательными глазами.

— А, гости! — голос его прозвучал приветливо, без тени удивления. — Иван Павлович, Николай. Заходите, заходите. Давно ждал, что заглянете. Чай, небось, по делу?

— Здравствуйте, Родион Алексеевич, — поздоровался Иван Павлович, переступая порог. — Простите, что без предупреждения. Но, честно говоря, очень хотелось с вами поговорить. И заодно… ну, интересно мне, как живёт легенда спасского врачевания.

Замятин усмехнулся, покачал головой.

— Легенда, легенда… Старость мою легендой называете. Ну да ладно, проходите в дом, раздевайтесь. Сейчас самовар поставим, поговорим.

Они прошли в прихожую — просторную, с высоким потолком, с вешалкой из тёмного дерева и старым трюмо в углу. Пахло здесь не больницей, а чем-то домашним, уютным — сухими травами, старыми книгами, чуть-чуть табаком.

Замятин провёл их в гостиную — большую комнату с тяжёлыми портьерами на окнах, старинной мебелью из красного дерева и множеством книжных шкафов, занимавших все стены. Книги здесь были везде — на полках, на столе, на подоконниках. Медицинские справочники, анатомические атласы, старые журналы, какие-то фолианты на немецком и французском.

— Рассаживайтесь, господа, — Замятин указал на кресла, сам опустился в своё, привычное, с высокой спинкой. — Сейчас Люба — это домработница моя, — чай принесёт.

Из соседней комнаты донёсся звон посуды, и через минуту вошла пожилая женщина в тёмном платье и белом фартуке — сухая, строгая, с аккуратно убранными седыми волосами. Она молча поставила поднос на стол, разлила чай по чашкам и так же молча удалилась.

— Ну, рассказывайте, — Замятин взял свою чашку, отхлебнул, глядя на гостей поверх очков. — Какие новости? Как продвигается ваше расследование?

Иван Павлович и Березин переглянулись.

— Новости разные, Родион Алексеевич, — осторожно начал Иван Павлович. — Вчера, после вашего ухода, мы… нашли кое-что. У Смирнова, у столяра. На голове.

Замятин поднял бровь.

— На голове? Что именно?

— Точка. Маленькая, на темени. Похожа на след от укола. Мы вскрыли череп — и нашли повреждение в мозгу. В миндалевидном теле.

Замятин слушал внимательно, не перебивая. Лицо его оставалось спокойным, только глаза чуть прищурились.

— Интересно, — сказал он после паузы. — Очень интересно. И что вы думаете?

— Думаем, что это мог быть укол, — ответил Иван Павлович, внимательно наблюдая за реакцией старика. — Тонкой, длинной иглой. Введённой точно в миндалевидное тело. Кто-то очень хорошо знает анатомию.

Замятин кивнул, задумчиво помешивая ложечкой чай.

— Да, это работа профессионала. Тонкая, ювелирная. Я таких уколов, признаться, никогда не делал. Даже в своей практике. А ведь я, знаете ли, много чего делал.

Он вдруг оживился, отставил чашку.

— А хотите, я вам покажу свою коллекцию? У меня много инструментов сохранилось. Ещё с войны, с земских времён. Может, что-то пригодится для вашего расследования.

Иван Павлович внутренне напрягся. Именно этого он и хотел — возможности осмотреть дом, увидеть инструменты, может быть, найти следы того, чем были сделаны эти уколы. А тут замятин сам вызвался все показать…

— С удовольствием, Родион Алексеевич, — сказал он как можно более естественно. — Я вообще большой любитель медицинской старины.

— Ну так пойдёмте, — Замятин с трудом поднялся, опираясь на трость. — Николай, ты, кстати, многое уже видел. Но для Ивана Павловича, думаю, будет интересно.

Они прошли через гостиную в соседнюю комнату, и Иван Павлович замер на пороге.

Это был кабинет. Но не просто кабинет — настоящий музей медицинских инструментов. Вдоль стен тянулись застеклённые шкафы, заполненные хирургическими наборами, скальпелями, зажимами, пилами, щипцами. На отдельном столе стояли микроскопы — три штуки, разных эпох. В углу — скелет на подставке, старый, пожелтевший, но аккуратно собранный. На стенах — анатомические таблицы, схемы кровеносной системы, рисунки человеческого мозга в разрезе.

— Боже мой, — выдохнул Иван Павлович совершенно искренне. — Родион Алексеевич, да у вас тут сокровищница!

Замятин довольно усмехнулся, подошёл к одному из шкафов.

— Собирал всю жизнь, Иван Павлович. Всю жизнь. Вот, смотрите — это ещё дореволюционные, немецкие, фирмы «Шаррьер». Лучшие в мире, между прочим. Я с ними на японскую войну ходил. Сколько жизней спасли — не счесть.

Он открыл дверцу, осторожно, почти благоговейно достал один из инструментов — длинный, тонкий, с изящной рукояткой.

— А это, — голос его зазвучал торжественно, — это троакар. Для проколов. Видите, какой тонкий? Такими в прошлом веке водянку лечили, жидкость откачивали. А можно и для других целей использовать.

Иван Павлович взял инструмент в руки. Тот был лёгким, холодным, идеально сбалансированным. Игла — тонкая, длинная, острейшая. Такая могла пройти через кожу и кость, почти не оставив следа.

— А такие иглы, — продолжал Замятин, доставая другой инструмент, — я сам заказывал у местного умельца. Для тонких манипуляций. Видите? Они чуть короче, но ещё тоньше. Ими можно работать прямо на мозге, если знать куда.

— А у меня такие же дома есть! — с гордостью заметил Березин.

— Верно, — кивнул Замятин, мягко улыбнувшись. — От меня достались!

— Точно! Мы такими иглами даже две операции проводили.

— Да, было время.

Он говорил об этом так спокойно, так естественно, словно речь шла о погоде или о видах на урожай. Иван Павлович слушал, рассматривал инструменты, и внутри у него всё холодело.

— А это что? — спросил он, указывая на небольшой ящичек с множеством пробирок и склянок.

— А это, голубчик, моя фармацевтическая коллекция, — Замятин подошёл ближе. — Здесь у меня редкие препараты. А вот, смотрите, скополамин. Редкая вещь. Его из белены получают. В малых дозах — успокоительное, в больших — снотворное. А если знать пропорции…

Он не договорил, но Иван Павлович понял. Скополамин. Белена. То самое, о чём они думали в лаборатории.

— Интересная коллекция, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вы, наверное, много экспериментировали?

— Всю жизнь, — просто ответил Замятин. — Врач без экспериментов — не врач. Но всё в рамках разумного, конечно. В рамках разумного.

Он закрыл шкаф, повернулся к гостям.

— Ну что, пойдёмте чай допивать? А то остынет. И расскажете подробнее про вашу находку. Очень интересно, очень.

Они вернулись в гостиную. Иван Павлович сел в кресло, взял чашку, но мысли его были далеко. В том кабинете, в шкафах, где лежали тонкие иглы и склянки со скополамином. И перед ним стоял старый, больной, уважаемый всеми человек, который только что показал ему всё это с гордостью коллекционера.

Или убийцы?

Они вернулись в гостиную, и Замятин снова опустился в своё кресло, довольно кряхтя — видно было, что даже короткая прогулка по комнатам далась ему нелегко. Он отхлебнул остывший чай, поморщился и поставил чашку на стол.

— Ну-с, господа, — сказал он, глядя на Петрова с живым, почти мальчишеским интересом. — Рассказывайте подробнее. Что там у вас с этим уколом? В миндалевидное тело, говорите? Это ж надо так попасть…

Иван Павлович внутренне собрался. Разговор вступал в опасную фазу. С одной стороны, ему нужно было выяснить как можно больше, с другой — нельзя было выдать своих подозрений. Он взглянул на Березина — тот сидел напряжённый, бледный, теребил в руках носовой платок.

— Да, Родион Алексеевич, — начал Иван Павлович осторожно. — Мы когда увидели, честно скажу, были потрясены. Такая точность… Это не просто укол, это ювелирная работа. Иглу нужно ввести под строго определённым углом, на определённую глубину, чтобы попасть точно в цель.

Замятин слушал, кивая, и на лице его не было ни тени тревоги или настороженности. Напротив — он выглядел заинтригованным, как профессор, которому студент задал умный вопрос.

— Совершенно верно, Иван Павлович, — сказал он. — Миндалевидное тело — структура небольшая, у взрослого человека размером с горошину. Чтобы попасть в него вслепую, нужен либо чудовищный опыт, либо… — он сделал паузу, — либо знание точных координат. Есть ведь атласы, знаете ли. Немецкие, французские. С дореволюционных времён. Я сам по ним учился.

Он потянулся к книжному шкафу, стоявшему рядом, и достал тяжёлый том в кожаном переплёте.

— Вот, полюбуйтесь. Атлас мозга человека, издание 1903 года. Здесь всё расписано — каждый миллиметр, каждое ядро, каждая борозда. Если знать, как пользоваться, можно попасть иглой куда угодно. Хоть в миндалевидное тело, хоть в гипоталамус, хоть в продолговатый мозг.

Иван Павлович взял атлас, пролистал несколько страниц. Изысканные, детальные рисунки, схемы, координаты. Всё, что нужно, чтобы убивать с хирургической точностью.

— Но, Родион Алексеевич, — вмешался Березин, и голос его дрогнул, — зачем кому-то это делать? Зачем убивать людей таким сложным способом? Это же… это же чудовищно.

Замятин посмотрел на него с мягкой, почти снисходительной улыбкой.

— Николай, Николай… Ты всю жизнь проработал в земстве, а такие вопросы задаёшь. Мотивы у людей бывают самые разные. Месть, ревность, ненависть. Или… — он помолчал, — или милосердие.

— Милосердие? — переспросил Иван Павлович, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— А вы подумайте, голубчик, — Замятин откинулся в кресле, прикрыл глаза. — Вот перед вами человек, который страдает. Невыносимо страдает. Физически или душевно — неважно. Вы можете его вылечить? Нет. Можете облегчить его страдания? Только на время. А он просит об одном — чтобы это кончилось. Чтобы боль ушла. Навсегда.

Он открыл глаза, посмотрел прямо на Петрова. Взгляд был спокойный, почти гипнотический.

— И тогда вы берёте тонкую иглу, — продолжал Замятин тихо, — вводите её точно в миндалевидное тело. И человек уходит не в муках, не в страхе, а в блаженстве. Ему кажется, что он видит самый прекрасный сон в своей жизни. Он улыбается. И умирает счастливым.

В гостиной повисла тишина. Слышно было только, как тикают старинные часы в углу да потрескивают дрова в печи.

Иван Павлович смотрел на Замятина и не верил своим ушам. Старый доктор только что описал их убийцу с пугающей точностью. Описал спокойно, без тени смущения, словно речь шла о каком-то медицинском казусе, а не о чудовищных преступлениях.

«Что это? — лихорадочно думал Петров. — Признание? Провокация? Или он просто проверяет нас?»

— Родион Алексеевич, — осторожно начал он, — вы говорите так, будто… будто сами это делали.

Замятин вдруг рассмеялся — негромко, добродушно.

— Голубчик вы мой, я тридцать лет людей резал. Живых и мёртвых. Я столько всего делал, что если бы каждое моё действие считать преступлением, меня бы десять раз расстреляли. Но медицина, знаете ли, штука сложная. То, что для профана — убийство, для врача — милосердие. Где грань? Кто её проведёт?

Он снова взял чашку, отхлебнул остывший чай.

— Я видел умирающих, Иван Павлович. Тысячи умирающих. И заметил одну вещь: те, кто уходит во сне, часто улыбаются. Не все, но многие. Почему? Потому что мозг в последний момент вырабатывает эндорфины, чтобы облегчить уход. А если этот процесс усилить… — он щёлкнул пальцами, — вот вам и улыбка.

Иван Павлович слушал, и в голове у него мутилось. Слова Замятина звучали логично, научно, даже убедительно. Но что-то было не так. Что-то не давало покоя.

— Родион Алексеевич, — спросил он вдруг, — а вы сами пробовали… ну, экспериментировать с этим? С миндалевидным телом?

Замятин посмотрел на него долгим, внимательным взглядом.

— Пробовал, — сказал он просто. — На трупах, разумеется. Много лет назад. Хотел понять, как эмоции связаны с мозгом. Знаете, в молодости я увлекался физиогномикой, думал, что по лицу можно читать мысли. Потом понял — всё сложнее. Гораздо сложнее.

Он вздохнул, потёр больную ногу.

— Но чтобы живых так колоть… Нет, голубчик. На это я не способен. Хотя, — он усмехнулся, — кто знает, что бы я делал, если бы очень попросили? Если бы страдания человека были невыносимы? Если бы он сам молил о смерти?

Иван Павлович молчал. Березин сидел ни жив ни мёртв.

— Впрочем, — Замятин вдруг оживился, — это всё философия. А вы, я вижу, пришли не философствовать, а искать убийцу. Ищите, голубчики, ищите. Я вам даже помогу, если что. Всё-таки тридцать лет практики, знаю здесь каждый угол.

Он говорил это так открыто, так доброжелательно, что у Ивана Павловича закралось страшное подозрение: «А вдруг он не убийца? Вдруг мы ошибаемся? Вдруг этот старик действительно просто мудрый врач, который много видел и много знает?»

Но другая мысль, холодная и липкая, шептала: «Или он настолько уверен в себе, что играет с нами? Что дразнит? Что проверяет, догадались мы или нет?»

— Спасибо, Родион Алексеевич, — сказал он наконец. — Мы, наверное, пойдём. Уже поздно, да и вам отдыхать надо.

— Да, да, конечно, — Замятин с трудом поднялся, опираясь на трость. — Заходите ещё. Всегда рад поговорить с умными людьми. А вы, Иван Павлович, человек умный, это сразу видно. Жаль, что такие редко в наши края заезжают.

Он проводил их до двери, пожал руки. В прихожей, уже прощаясь, вдруг задержал руку Петрова в своей и сказал тихо:

— Вы будьте осторожны, Иван Павлович. В этом городе много тёмных углов. И не все, кто кажется добрым, на самом деле добры. И наоборот.

— Родион Алексеевич, — сказал Иван Павлович, стараясь, чтобы голос звучал как можно более буднично. — Можно вас ещё на минуту?

Замятин поднял бровь, но кивнул:

— Конечно, голубчик. Спрашивайте.

Иван Павлович помедлил, подбирая слова. Березин замер рядом, чувствуя, что сейчас произойдёт что-то важное.

— Простите за бестактность, — начал Иван Павлович. — Но я всё думаю о том, что мы нашли на том берегу, когда плавали, чтобы расспросить про Смирнова. Я имею ввиду кладбище. Могилу вашей дочери, Ольги. Егор был связан с этим как-то.

Замятин не изменился в лице. Только глаза его чуть прищурились, и на миг в них мелькнуло что-то — то ли боль, то ли настороженность.

— Да, — сказал он тихо. — Олина могила. А вы, я вижу, дотошный, Иван Павлович. Ну что ж, спрашивайте.

— Мы выяснили, что черные лилии приносил Егор Смирнов, — продолжал Иван Павлович, внимательно наблюдая за реакцией старика. — Столяр из Заречья, который потом умер. Скажите, Родион Алексеевич, почему именно он? Почему чёрные лилии? Откуда он вообще знал про вашу дочь?

Замятин вздохнул, опёрся на трость обеими руками. Видно было, что разговор этот ему тяжел, но он не уклонялся.

— Присядем, — сказал он, кивнув на стул в прихожей. — Ноги совсем не держат.

Он опустился на стул, жестом пригласил Петрова и Березина последовать его примеру. Те сели напротив, на лавку у стены.

— Егор Кузьмич приходил ко мне на приём, — начал Замятин, глядя куда-то в сторону. — Это было примерно месяц назад, ещё до смерти Аннушки, его жены. Жаловался на сердце, на одышку. Я его послушал, выписал лекарства. А потом… потом мы разговорились.

Он помолчал, словно собираясь с мыслями.

— Он рассказывал про свою жизнь. Про Аннушку, про детей, про внуков. А я слушал и думал: вот человек, у которого всё есть — семья, дом, работа. А у меня… у меня только память. И могила дочери на том берегу, куда я уже почти не могу добраться из-за проклятой подагры. Узнал, что Егор на той стороне живет.

Замятин посмотрел на свои руки — узловатые, с распухшими суставами.

— Я и предложил ему. Сказал: «Егор Кузьмич, вы человек надёжный, я вижу. Помогите старику. Приглядывайте за могилкой моей Оленьки. Там на старом кладбище, в Заречье. Она там одна лежит, я уж двадцать лет один к ней хожу, а теперь сил нет».

— И он согласился? — спросил Иван Павлович.

— Согласился, — кивнул Замятин. — Добрый был человек, отзывчивый. Я ему платил немного, за труды. А он ещё и цветы носил — чёрные лилии.

— Это вы его просили именно эти цветы приносить?

Замятин усмехнулся — печально, чуть виновато.

— Это я сам виноват. Рассказал ему однажды, что Оленька при жизни очень любила чёрные лилии. Редкие, знаете ли, необычные. Она вообще странная была, моя девочка. Любила всё необычное — чёрные цветы, старые книги, закаты на Волге… Она такие лилии в учебнике видела. Понравились. Вот Егор и запомнил. Сам стал их приносить, без моей просьбы. Я когда узнал — растрогался даже. Добрый человек был, душевный.

Он замолчал, уставившись в пол. Тишина в прихожей стала почти осязаемой.

— А потом он умер, — тихо сказал Березин. — С улыбкой.

Замятин поднял на него глаза. В них стояли слёзы — старческие, прозрачные, но он не давал им упасть.

— Да, — сказал он просто. — И теперь я снова один. И Оленька моя там одна, на том берегу. И некому ей цветы носить.

Он с трудом поднялся, опираясь на трость.

— Простите, господа, если расстроил вас своими воспоминаниями. Но вы спросили — я ответил. Не держите зла на старого дурака.

Иван Павлович тоже встал. Смотреть на этого сгорбленного, старого, потерявшего всех человека было невыносимо.

— Спасибо, Родион Алексеевич, — сказал он. — Извините, что потревожили.

— Ничего, ничего, — Замятин махнул рукой. — Приходите ещё. Всегда рад.

Они вышли на крыльцо. Ночь была тёмная, безлунная, только где-то далеко мерцал одинокий фонарь. Березин молчал, и Иван Павлович чувствовал, что коллега сейчас в таком же смятении, как и он сам.

— Иван Павлович, — наконец выдавил Березин. — Он… он ведь не мог? Он же старый, больной, еле ходит. Как он мог через всю Волгу, на тот берег, чтобы убивать? Это же…

— Я знаю, — перебил его Петров. — Я тоже об этом думаю. Не складывается что-то у меня картина в голове.

Он посмотрел в тёмное небо, на котором не было ни звёзд, ни луны.

— Либо он невиновен, Николай Иванович. Либо он гениальный актёр. И тогда нам придётся очень трудно.

Они пошли в темноту, оставив за спиной дом Замятина с его тайнами, его болью и его чёрными лилиями.