Земский докторъ. Том 10. Улыбка мертвеца

Глава 4

Варвары Ильиничны не оказалось дома. Соседка, подслеповатая старуха, выглянувшая из-за забора, сообщила, что та «ушла на базар с утра, а после, может, к подруге завернёт, когда вернётся — бог весть». Ждать на скамейке под моросящим дождём не имело смысла.

Иван Павлович постоял минуту, глядя на запертую калитку, на занавешенные окна, на мокрый палисадник с увядшими астрами. Дом казался пустым, сиротливым, брошенным — как и его хозяйка, оставшаяся одна после смерти брата. Где-то внутри, за этими стенами, хранились ответы. Или хотя бы намёки на них. Но дверь была закрыта, а стучаться и ждать под дождём было бессмысленно.

— Вернёмся позже, — решил Иван Павлович. — А пока, Николай Иванович, мне нужно в больницу. В вашу лабораторию, если она у вас есть.

— Лаборатория? — Березин усмехнулся, поправляя на плечах намокшее пальто. — Громко сказано, Иван Павлович. Так, комнатушка с парой микроскопов да набором реактивов. Для самого простого анализа. Для сложных исследований — увы, не оборудованы. А что вы хотите исследовать?

Иван Павлович похлопал по портфелю, где в отделении для бумаг лежала та самая травинка, оброненная старухой Ненилой. Маленький, невзрачный стебелёк с перистыми листьями и желтоватыми цветочками. Но в нём, возможно, скрывалась разгадка. Или очередной ложный след.

— Вот это, — сказал он, не раскрывая портфеля. — Белену. Hyoscyamus niger. И, если можно, образцы тканей умерших. Особенно тех, кто умер недавно — офицер, учитель, жена инженера. Печень, желудок, кровь — что сохранилось.

Березин посмотрел на него с пониманием. В глазах его мелькнуло что-то — то ли надежда, то ли тревога.

— Думаете, это оно? — спросил он тихо, почти шёпотом, словно боялся, что их кто-то подслушает. — Думаете, их травили?

— Не знаю, — честно ответил Иван Павлович, и в голосе его прозвучала усталость — та самая, что накапливается после долгих часов бесплодных размышлений. — Не знаю, Николай Иванович. Но проверить обязаны. Если в крови или внутренних органах найдутся алкалоиды белены — у нас будет версия. Хотя бы одна, хоть как-то объясняющая происходящее. Если нет — будем искать дальше. Искать, пока не найдём, или пока не кончатся умершие.

Он помолчал, глядя на серое, низкое небо, с которого всё сыпал и сыпал мелкий, противный дождь. Капли стекали по лицу, по воротнику, по полям шляпы, но Петров не замечал их. Мысли были далеко — там, в промозглом подвале морга, где лежали тела с застывшими улыбками.

— Идёмте, — сказал он наконец и, резко развернувшись, зашагал обратно — туда, откуда они пришли.

Березин поспешил за ним, и некоторое время они шли молча, только хлюпала под ногами вода да шуршал дождь по крышам и мостовым.

Больничная лаборатория оказалась именно такой, как описал Березин: маленькая комнатка в полуподвале, с одним окном под потолком, выходящим на уровень земли, отчего в помещении всегда царил серый, сумеречный свет. Даже в полдень здесь приходилось зажигать лампу, а в пасмурные дни, вроде сегодняшнего, сумрак сгущался до такой степени, что предметы теряли чёткие очертания, расплываясь в серой мгле.

Вдоль стен тянулись деревянные столы, заставленные склянками, пробирками, спиртовками и штативами. Всё это хозяйство выглядело старым, но ухоженным — видно было, что за инструментами следят, моют, чистят, хотя обновить их уже давно не было возможности. В углу, на отдельном столике, под марлевым колпаком стоял микроскоп — немецкий, ещё довоенный, с потемневшей латунью и потёртыми окулярами, но чистый, с любовью протёртый. Рядом с ним — банки с заспиртованными препаратами, стопка пожелтевших журналов «Врачебное дело» за прошлые годы, несколько потрёпанных справочников по фармакологии.

Пахло здесь резче, чем в остальной больнице. Спирт, эфир, формалин — эти запахи въелись в стены, в дерево столов, в занавески на окне. К ним примешивался ещё какой-то химический дух, кисловатый и острый, — то ли остатки реактивов, то ли просто память о бесчисленных опытах, проводившихся в этой тесной комнатушке.

— Вот наше хозяйство, — Березин развёл руками, и в этом жесте было и смущение, и гордость. — Честно скажу, Иван Павлович, для серьёзных исследований оборудования маловато. Для Петрограда или Москвы — конечно, смех один. Но для нашего города — сойдёт. Кое-что сделать можно. Вы только говорите, что нужно, а мы уж как-нибудь приспособимся.

Иван Павлович прошёлся вдоль столов, бегло оценивая наличие реактивов. Спирт, эфир, серная кислота, нашатырь, несколько солей — сульфат меди, хлорид натрия, какие-то ещё, без этикеток. Йод, марганцовка, пара банок с мутноватыми жидкостями — то ли растворы, то ли просто заготовки. Для простых химических тестов — достаточно. Для полноценного токсикологического анализа — конечно, нет. Но выбирать не приходилось.

— Что нам нужно определить, — заговорил он, обращаясь больше к самому себе, чем к Березину. Голос его в этом замкнутом пространстве звучал глухо, почти торжественно. — Белена содержит алкалоиды: гиосциамин, атропин, скополамин. Это вещества, которые воздействуют на нервную систему. В малых дозах вызывают возбуждение, галлюцинации, эйфорию. В больших — паралич дыхания и смерть. Причём смерть может наступить во сне, без судорог, если доза подобрана точно. И тогда человек уходит тихо, с улыбкой, думая, что видит самый прекрасный сон в своей жизни.

Он помолчал, глядя на свои руки, на пробирки, на мутное окно. Мысли его текли медленно, осторожно.

— Если наши умершие получили дозу белены, мы должны найти её следы. Не обязательно в желудке — если яд ввели через укол, его там не будет. Но в печени алкалоиды накапливаются. Там они могут сохраняться даже спустя несколько дней.

Он подошёл к микроскопу, проверил окуляры, покрутил колёсико фокусировки. Механизм работал плавно, без скрипа — микроскопом пользовались часто и бережно.

— Микроскопом мы алкалоиды не увидим, — продолжил он, оборачиваясь к Березину. — Слишком малы. Нужны химические пробы. Реакция Витали — с серной кислотой и раствором аммиака. Если есть атропин, появится фиолетовое окрашивание, потом перейдёт в вишнёво-красное. Можно ещё пробу с хлорной водой и фенолом — но для этого нужны свежие реактивы. Есть у вас хлорная вода?

Березин слушал внимательно, кивая. Слушал так, будто говорил сейчас перед ним не доктор, а человек, прилетевший из будущего, — странно, непонятно, но очень интересно. Глаза его горели тем особенным огнём, какой загорается у людей, когда они вдруг видят просвет в тёмном, запутанном деле.

— Хлорная вода есть, — сказал он уверенно. — У Семёна Марковича, провизора. Он для своих нужд делает. Если надо — сбегаю, попрошу.

— Успеем, — остановил его Иван Павлович. — Сначала образцы. Без них хоть с хлорной водой, хоть с серной — гадание на кофейной гуще.

Березин кивнул, уже соображая, что нужно делать.

— Понял. Значит, нужны образцы. Я сейчас схожу в морг, возьму ткани у тех троих. Что конкретно брать?

— Печень, — ответил Иван Павлович, и голос его стал деловитым, собранным. — Алкалоиды накапливаются в печени. Это первое. Второе — желудок, содержимое, если сохранилось. Даже если яд ввели не через рот, следы могли выделиться с желудочным соком. И третье — кровь, если можно. Но с кровью сложнее: она уже свернулась, изменилась. Но попробовать стоит.

Березин слушал, запоминая.

— Печень, желудок, кровь, — повторил он. — Я мигом.

Он вышел, прикрыв за собой дверь, и шаги его затихли в коридоре. Петров остался в лаборатории один.

Он подошёл к окну — точнее, к тому месту, где оно угадывалось в стене. Сквозь мутное, давно не мытое стекло виднелись только чьи-то ноги, проходящие мимо, да мокрая трава на заднем дворе. Серый свет, запах реактивов, тишина. Хорошее место для размышлений. И для тревоги.

Он достал из портфеля травинку, осторожно положил на чистый лист бумаги, разгладил пальцами. Белена. Hyoscyamus niger. Маленькое, невзрачное растение с перистыми листьями и некрасивыми желтоватыми цветками. Сорванная до рассвета знахаркой, которая встретила его злобой и проклятиями. Которая явно что-то скрывала. Которая боялась.

«Совпадение? — подумал Иван Павлович, глядя на травинку. — Или нить?»

Он вспомнил глаза старухи — чёрные, колючие, полные такой лютой ненависти, что становилось не по себе.

«Чего ты боишься, Ненила? — мысленно спросил он. — Кого ты покрываешь? Или что скрываешь?»

Ответа не было.

Минут через двадцать дверь скрипнула, и вошёл Березин. В руках он нёс завёрнутые в марлю образцы и несколько пробирок с мутноватой жидкостью. Лицо его раскраснелось от быстрой ходьбы, на лбу выступила испарина.

— Вот, Иван Павлович, — сказал он, осторожно выкладывая принесённое на стол. — Печень от всех троих, кусочки приличные, по пятьдесят граммов примерно. Желудок — только у офицера сохранилось содержимое, у учителя и женщины пусто, уже опорожнились перед смертью. Кровь… что осталось, то в пробирках. Но она старая, конечно, за сутки многое изменилось. Боюсь, толку от неё мало будет.

— Хорошо, — Иван Павлович принялся разворачивать образцы, разглядывая, нюхая, оценивая. — Спасибо, Николай Иванович. Приступим.

Он подошёл к столу, закатал рукава, тщательно вымыл руки над раковиной — воды в лаборатории не было, пришлось пользоваться принесённым кувшином. Потом достал из портфеля свой набор инструментов — скальпель, пинцет, ножницы, несколько чистых пробирок — и разложил их на столе.

— Начнём с печени учителя, — сказал он, беря первый образец. — Вы записывайте, Николай Иванович. Всё, что я буду говорить. Пригодится.

Березин кивнул, достал из ящика стола потрёпанную тетрадь и огрызок карандаша, приготовился писать.

В лаборатории стало тихо. Только слышно было, как Петров режет ткань, как позвякивают пробирки, как шипит спиртовка. И за стеной — далёкие, приглушённые звуки больничной жизни: шаги, голоса, стоны.

Анализ начинался. И вместе с ним — надежда на то, что истина наконец приблизится.

Процедура исследования заняла несколько часов. Иван Павлович работал методично, с той тщательностью, которая вырабатывается годами лабораторной практики и которая со стороны может показаться медлительной, даже занудной — но только тот, кто сам держал в руках скальпель и пробирку, понимает: в таких делах спешка хуже ошибки. Ошибку можно исправить, испорченный материал — никогда.

Березин помогал молча, без лишних слов. Подавал реактивы, записывал результаты, зажигал спиртовку, когда пламя начинало гаснуть, протирал пробирки, менял фильтры. Работали они слаженно, будто много лет просидели рядом за одним столом, — та особая профессиональная синхронность, которая возникает между людьми, понимающими друг друга без объяснений.

Сначала приготовили вытяжки из тканей. Небольшие кусочки печени — серые, влажные, с характерным запахом, от которого у непосвящённого перехватило бы горло, — измельчили скальпелем, залили спиртом в колбах, подогрели на спиртовке, осторожно помешивая стеклянными палочками. Потом профильтровали через самодельные бумажные фильтры — Березин вырезал их из старых газет, больше было не из чего. Получилась мутноватая жидкость, желтоватая, с лёгким отливом — то, что могло содержать следы алкалоидов, если они вообще были.

Иван Павлович подносил каждую пробирку к свету, встряхивал, рассматривал на просвет. Потом ставил в штатив и переходил к следующей.

— Знаете, Николай Иванович, — сказал он вдруг, не отрываясь от работы, — я сейчас вспоминаю свои первые годы в лаборатории. Он требовал от нас абсолютной чистоты опытов. Говорил: «Грязь в пробирке — грязь в голове. А грязь в голове — это смерть пациента». Я тогда думал, что он просто брюзга, старый педант. А теперь понимаю: он был прав.

Березин кивнул, записывая что-то в тетрадь.

— У нас в земстве тоже был старый доктор, Фёдор Ильич. Он говорил проще: «Не навреди. А если не знаешь, как помочь, — хотя бы не мешай». Я его слова на всю жизнь запомнил.

— Мудрые слова, — согласился Иван Павлович. — Простые, но мудрые.

Потом начались пробы.

Иван Павлович налил в пробирку немного вытяжки из печени учителя, добавил несколько капель серной кислоты, слегка подогрел над спиртовкой, держа пробирку щипцами и осторожно покачивая. Потом — каплю раствора аммиака. Жидкость замутилась, пошла лёгкими разводами, но цвет оставался желтовато-бурым, без малейшего намёка на фиолетовый оттенок.

— Ничего, — констатировал он, ставя пробирку в штатив. — Реакция Витали отрицательная.

Следующая проба — с хлорной водой, которую Березин принёс от провизора Семёна Марковича, заодно разжившись и свежим фенолом. Иван Павлович смешал вытяжку с хлорной водой, добавил несколько капель фенола, осторожно взболтал. Жидкость слегка порозовела — совсем чуть-чуть, на грани видимости, но это могло быть от примесей, от остатков крови, от чего угодно.

— Сомнительно, — покачал головой Иван Павлович, разглядывая пробирку на свет. — Слишком слабо. Скорее всего, это не алкалоиды. Если бы атропин был, цвет был бы ярче, отчётливее. А тут… фон.

Они проверили вытяжки из печени офицера. Результат тот же. Из печени жены инженера — то же самое. Никаких следов атропина, гиосциамина, скополамина. Чисто, как стеклышко.

Осталось содержимое желудка офицера. Иван Павлович налил мутную, буроватую жидкость в пробирку, добавил реактивы. Смесь слегка забурлила — сработала кислота, — но цвет остался прежним, грязно-жёлтым, без малейших признаков искомого окрашивания.

— Нет, — выдохнул Иван Павлович, отставляя пробирку и вытирая руки ветошью. — Чисто. Абсолютно чисто.

Березин тоже выдохнул — то ли с облегчением, то ли с разочарованием. Скорее, с тем и другим вместе.

— Значит, не белена? — спросил он, откладывая карандаш.

Иван Павлович долго молчал, глядя на пробирки, на колбы, на свои руки, испачканные реактивами. Потом покачал головой, и в этом движении была не столько усталость, сколько раздумье.

— Это ничего не значит, Николай Иванович. Совсем ничего. Если они приняли яд за несколько часов до смерти — а мы не знаем, за сколько именно, — он мог полностью всосаться и вывестись из желудка. В печени могли остаться следы, микроскопические количества, но наши методы слишком грубы. Слишком примитивны. Мы могли просто не уловить.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— И потом… есть ещё один способ.

— Какой?

— Скополамин и гиосциамин могут вводиться не через желудок. Инъекция, например. Подкожная, внутримышечная, даже внутривенная. Тогда в желудке их не будет вообще, а в печени — минимальные следы, которые мы не поймаем при всём желании.

Он посмотрел на Березина в упор, и взгляд его был тяжёлым, почти колючим.

— Вы осматривали тела на предмет уколов? Я смотрел бегло, когда мы были в морге, но мог пропустить. Место укола может быть крошечным, особенно если игла тонкая. Его можно не заметить, если специально не искать.

Березин нахмурился, вспоминая.

— Я смотрел. Руки, ноги, шею, грудь. Ничего не заметил. Да вы и сами смотрели, рядом стояли. Помните?

— Верно, смотрел, — вздохнул Иван Павлович. — И ничего не нашёл.

Следов инъекций там не было. Или они их пропустили. Или их действительно не существовало. Тупик. Глухой, безнадёжный тупик, в котором застряла вся их версия, все их надежды на скорое объяснение.

Иван Павлович подошёл к столу, взял травинку белены, всё ещё лежавшую на листе бумаги, повертел в пальцах. Маленькая, невзрачная, но сколько в ней силы — и убить может, и вылечить, и запутать следствие до полной темноты.

— Нужно всё же узнать, зачем знахарке эта трава, — сказал он тихо, будто размышляя вслух. — И кому она её даёт. И в каком виде. Может, она варит отвары, может, сушит для припарок, может, ещё что-то делает. Осторожно надо, чтобы не спугнуть. Вы можете это сделать, Николай Иванович? Вы здесь свой, вас она знает, не так боится, как меня.

Березин замялся. На лице его явственно читалось сомнение, смешанное с нежеланием следить за старухой, которая, в общем-то, никому зла не делала, кроме своей ворчливости да странных трав.

— Могу попробовать, — ответил он не очень уверенно. — Но если я начну расспрашивать про белену, про то, кому она её даёт — она сразу заподозрит. Ненила баба тёмная, но умная, себе на уме. Сразу поймёт, что неспроста я интересуюсь.

— Тогда просто последите, — посоветовал Иван Павлович. — Где живёт, кто к ней ходит, откуда она травы берёт, нет ли у неё постоянных посетителей. Мы не можем официально — нет оснований, нет фактов. Но частным образом, по-соседски, по-врачебному… присмотреть.

Березин кивнул, хотя в глазах его всё ещё читалось сомнение.

— Сделаю, Иван Павлович. Только… вы правда думаете, что она способна на такое? На убийство? Ненила-то? Она ж всю жизнь людей лечила, травами спасала, когда наша медицина бессильна была. Я сам к ней посылал больных, когда ничего другое не помогало. Неужели она могла…

— Не знаю, — честно ответил Иван Павлович. — Не знаю, Николай Иванович. Но пока это единственная нить, которая у нас есть. Тонкая, гнилая, может порваться в любую минуту. Но нить. А нить, даже такая, лучше, чем ничего.

Он убрал травинку обратно в портфель, спрятал пробирки в ящик стола — пусть пока полежат, может, ещё пригодятся. Потом вымыл руки, тщательно, с мылом, будто пытаясь смыть не только запах реактивов, но и саму безнадёжность этого дня.

— Идёмте, — сказал он. — Хватит на сегодня химии. Надо проведать родственников, может, они вернулись. И заодно узнать, нет ли новых… случаев.

Они поднялись из полуподвальной лаборатории по скрипучей деревянной лестнице. Ступеньки жалобно постанывали под ногами, перила шатались, но держались — как и всё в этой больнице, как и всё в этом городе. Наверху, в коридоре первого этажа, было шумно — обычная больничная суета, хлопанье дверей, чьи-то торопливые шаги, запах щей и карболки, приглушённые стоны из палат. Жизнь продолжалась, несмотря на смерть, несмотря на загадки, несмотря ни на что.

Иван Павлович уже хотел направиться к выходу, когда увидел её.

Медсестра. Совсем девчонка, лет восемнадцати, в белом замызганном фартуке поверх ситцевого платья, стояла посреди коридора и смотрела на них. Лицо у неё было белое, как мел, — та особенная бледность, которая бывает не от болезни, а от сильнейшего потрясения. Глаза расширены так, что, казалось, занимают пол-лица, зрачки чёрные, бездонные. Руки теребили край фартука так, что пальцы побелели, побелели до костяной прозрачности.

Она стояла и смотрела на них, не в силах сделать шаг, не в силах вымолвить слово. И во всей её фигуре, в этом остановившемся взгляде, в этой неестественной бледности было что-то такое, от чего у Иван Павлович похолодело внутри.

— Николай Иванович! — выдохнула она наконец, увидев Березина, и бросилась к нему, забыв о всякой субординации, забыв, что она младший персонал, а он — старший врач. Бросилась, как к единственной защите, как к спасителю. — Там… там…

— Что случилось, Дуня? — Березин схватил её за плечи, останавливая, встряхнул легонько, пытаясь привести в чувство. — Говори толком. Не части, не бойся. Что случилось?

Девушка судорожно сглотнула, перевела дыхание. Глаза её метнулись к Иван Павлович и обратно к Березину — она явно не знала, можно ли говорить при постороннем, но страх пересилил все сомнения.

— Привезли… — выдохнула она, и голос её сорвался на всхлип. — Ещё одного. Только что. На телеге привезли, мужики какие-то, с окраины. Мёртвого… С лицом… — Она зажмурилась, будто пытаясь прогнать страшное видение. — С лицом, как у тех, у остальных… с улыбкой мертвеца…