Земский докторъ. Том 10. Улыбка мертвеца

Глава 14

— Думал, не узнаю? Ах ты, рожа…

Пошатнувшись, небритый саданул кулаком по столу… И, тут же получив от Свирякова смачный удар в морду, отлетел в угол.

— Что такое?

К столику подошел Еремей Скарабеев, хозяин… Следом за ним сразу же подянулся и Сохновский. Сохатый…

— Ты что бузишь, Халюта? — глянув в угол, Сохновский недобро прищурился. — Чего к людям пристал?

— Это… это — люди? — размазывая по лицу сопли, пьянчуга попытался встать на ноги. — Это не лю-у-уди, Сохатушко… Это ж вертухай, мент… Вон тот бычара… Надо б спросить, Павел Петрович!

— Спросим… А ну, побожись!

— Да вот, ей-Богу! — сидя на полу, поспешно перекрестился Халюта. — Он, гад, меня еще при царе сторожил! В тюряге! А потом я его в ментуре видел. В форме!

Нехорошо улыбаясь, Сохатый уселся за столик и пристально посмотрел на Свирякова. Тот побледнел и, сглотнув слюну, сжал кулаки…

— Драку устраивать мы не будем, господин хороший, — негромко произнес Павел Петрович. — Дернешься — на куски порежем. Обоих! Ну, давай, рассказывай… Признавайся! С какой целью здесь?

— А можно, я за него скажу? — Иван Павлович светски улыбнулся. — Развею, так сказать, все ваши сомнения.

— Что ж, — бандит удивленно моргнул. — Попытайтесь. Только вот врать не советую.

— А вот к этому не вижу причин, — пожал плечами доктор. — Только… не много ли здесь лишних ушей? Что-то прям все на нас смотрят… Драки ждут?

— Правда ваша. Извольте! — Сохновский обернулся к хозяину. — Еремей Иваныч, распорядись.

Молча кивнув, Скарабеев вышел на середину зала:

— Товарищи! Господа! Конфликт исчерпан. Прошу сохранять спокойствие. Кушайте! Делайте вашу игру… Да! И вот, мадемуазель Алезия для вас еще споет… Правда, милая?

Зал грянул аплодисментами.

— Ну-у… мне, вообще-то пора… — девушка слегка зарделась. — Разве что последнюю песню… На бис. Что вы хотели бы, товарищи-господа?

— Милая мадемуазель! — Сохновский вдруг резко обернулся.

Сейчас закажет «Боже, царя храни!» — почему-то подумал Иван Павлович.

— «Последний нонешний денек», голубушка! Очень прошу.

Грянули клавиши. Взлетел в потолку голос…

После-едний нонешний дене-ок

Гуляю с вами я, друзья-а…

Дослушав песню, Сохатый подозвал полового и вручил ему червонец:

— Отнеси певице! Жаль, сейчас не могу подарить букет. Ничего, в другой раз — обязательно.

— Славная девушка, — негромко промолвил Иван Павлович. — И поет замечательно! Кто она?

— Представьте, не знаю! — бандит неожиданно улыбнулся. — И даже не хочу знать! Обожаю, знаете ли! Некий… таинственный флер…

Чуть помолчав, Сосновский заказал водки и пристально посмотрел на доктора:

— Ну-с, господа! Вернемся к нашим баранам. К вам! Кажется, вы что-то хотели прояснить?

— Да, — Иван Павлович вытащил из кармана бумагу. — Я — доктор Петров. Эпидемиолог из Москвы, от Наркомздрава. Вот мой мандат… А вот товарищ Свиряков действительно милиционер. Приданный мне для личной охраны! Времена сейчас неспокойные… Сергей Фролович, удостоверение при вас? Покажите… Вот видите, уважаемый! Никаких тайн.

— Н-да-а… — задумчиво протянул Сохновский. — Значит, из Москвы… Эпидемиолог… Что, у нас эпидемии ищете?

— А знаете, да! — доктор развел руками. — Есть серьезные подозрения… Об «испанке» слышали?

— Так даже переболел! Дрянь редкостная.

— Вот видите! Я затем сюда и послан, чтоб это дрянь перебороть.

Половой принес водку в графине и еще одну рюмку, налил всем троим…

— С ментом пить не буду, не поймут, — усмехнулся бандит. — А с вами доктор, выпью. За здоровье… и за успех в вашем деле!

Иван Палыч пожал плечами. Выпили…

— И как же вы собираетесь «испанку» перебороть? — выдохнув, поинтересовался Сохновский. — Не такое простое дело!

— Да, не просто… Но у нас антивирусные препараты имеются!

— Анти-ви…

— Испанский грипп вызывают вирусы. Вот с ними мы и боремся! А еще — профилактика. Просто чаще мойте руки…

Иван Палыч вдруг потер переносицу и задумчиво посмотрел на собеседника. Сохатый был не простой бандит, а так сказать, бандитская элита! Такой мог много чего знать…

— Э… извините… не знаю вашего имени-отчества…

— Павел Петрович.

— Павел Петрович, еще забыл упомянуть… Знаете, иногда проявляются новые симптомы… Человек умирает с улыбкой на устах! Только улыбка… И больше ничего — ни кашля, ни температуры? Представляете?

— Более, чем кто-либо! — побледнев, прошептал бандит. — Именно так умер один мой хороший знакомый, однополчанин… Сергей Ильич Ковалёв. Тридцать шесть лет всего-то. Всю войну прошел… и на тебе! Именно так — с улыбкой на устах… с улыбкой… Эх, штабс, штабс… Ладно! С вами-то что делать?

Принимая решение, Сохновский задумчиво скривился:

— Вот что! Здесь вам нельзя. Подниметесь в номера… До утра там посидите! С вином, закускою… и, если хотите, с девочками. Еремей организует. Все! Честь имею, господин доктор!

Встав, бандит отрывисто кивнул и направился к бильярду:

— А ну! С кем в «американку» сгоняем? Рыжий! Ты еще пиджак свой не проиграл?

— Не-а, Павел Петрович!

— Ну, давай тогда… попытай счастья! Эх-х… После-едний нонешний дене-ок…

Освещенный керосиновой лампой номер оказался довольно узким и по-спартански обставленным: две солдатские койки, две тумбочки, стол, и в углу — железная вешалка. Засиженную мухами картину на стене — дурную копию «Трех богатырей» Васнецова — вряд ли можно было посчитать предметом роскоши. Как и сиротские ситцевые занавесочки на окне.

Постучав, в дверь заглянул половой:

— Чего изволите-с, товарищи-господа? Водка, вино, расстегайчики?

— А давай-ка, голубчик, чайку! Ну и к нему что-нибудь…

Распорядившись, Иван Павлович подошел к окну. В тусклом свете фонаря метнулась с крыльца чья-то быстрая тень… Отворились ворота.

Иван Павлович с любопытством вытянул шею: из ворот кто-то выводил мотоциклет! «Мото-Рев Дукс», первой модели! Не такой мощный, какой некогда имелся у доктора, и больше похожий на велосипед с забавным цилиндрическим баком на раме.

— Две лошадиные силы… километров шестьдесят в час… — с ностальгической улыбкой протянул доктор. — Эх, бывали когда-то и мы рысаками! А сейчас все «Минерва», «Минерва»…

— Вы о чем, Иван Палыч?

— Ага, смотри, смотри — заводит! А мотоциклист какой-то щуплый… Подросток!

Свиряков тоже подошел к окну и вдруг усмехнулся в усы:

— Это не мотоциклист, дорогой товарищ! Мотоциклистка! Вон, бедра какие… округлые. И талия имеется… А из-под шлема — волосы торчат.

— И впрямь!

Доктор и сам уже рассмотрел изящную девичью фигурку, затянутую в черную «мотоциклетную» кожу.

Черная короткая куртка, черные штаны, сапоги… И медово-золотистая прядь, выбивавшаяся из-под кожаного черного шлема! Неужели ж это…

— О, завела!

Поправляя большие мотоциклетные очки, девушка неожиданно обернулась…

— Она! — ахнул Иван Павлович. — Ну, та самая… певица! Мадемуазель Алезия…

— Смотри-ка! А платье с горжеткою она, видно, в переметной суме возит.

— Это называется — «багажная сумка».

Рыкнув двигателем, девушка сорвалась с места, вспоров ночь ярким светом ацетиленовой фары.

Невольные гости покинули номера, как было указано — утром, около девяти часов. Повезло — сразу же увидали извозчика!

— Эй, любезный! Любезный, стой! В центр гони!

Извозчик тут же остановился:

— В центр? Со всем нашим удовольствием! Токмо… а куды в центр?

— Гостиницу «Коммерческое подворье» знаешь?

— Х-хо! Н-но, милая! Пошла!

Выпустив Свирякова у собора, доктор поехал в гостиницу. Купил в вестибюле парочку местных газет, да отправился в номер — отдыхать. За окном сверкало холодное солнце, в номере тоже было не очень-то жарко, видать — экономили на дровах.

— Та-акс… Посмотрим, что пишут…

Решив для начала немного отвлечься, а уже потом наметить план дальнейших действий, Иван Павлович развернул газету… Кажется, «Волжский большевик».

Последние вести с «большой земли», как видно, в Спасск еще не доходили, и газетчики потчевали читателей сугубо местными новостями. Театр имени Коминтерна давал новую пьесу, открылась выставка местных художников-станковистов, объявлена полписка на какой-то «трамвайный займ»…

— А, собственно, почему на «какой-то»? — сам себе улыбнулся доктор. — Трамвай в Спасске очень бы не помешал! Город-то протяженный. До дальних пригородов по десятку верст… Так… Что еще? В кинематографе все старое крутят… Ну, так, а новое-то как привезти? Выставка собак… хм… Ого! Пятый губернский съезд христианско-евангелических коммун! Интере-есно… Не про него ли говорили? Открытие… Сегодня!

Иван Павлович вчитался внимательнее:

«В двенадцать ноль-ноль, в гостевом доме „Тимофеевский“, по адресу — Сазоновская улица, дом пять. После съезда состоится концерт художественнойсамодеятельности трудящихся коммун. Для желающих будет организована доставка подводами».

— Доставка подводами, о как! — невольно восхитился доктор. — Еще и концерт.

Сектантов нужно было навестить обязательно! Тем более — такой хороший повод. Съезд!

По здравому размышлению, Иван Павлович не стал дожидаться обещанных подвод, а отправился загодя на извозчике, перед этим телефонировав Березину. Чтоб тот знал, в случае чего, где искать.

С Волги несло холодом. Несмотря на ярко светившее солнце, доктор поежился, и, поплотней запахнув пальто, просил извозчика понять верх коляски. Впрочем, теплее от этого не стало! Чай, не автомобильный салон.

— На баптистский съезд едете? — обернувшись, полюбопытствовал извозчик — чернявый, не старый еще, мужчина с широкой — лопатою — бородой. — А вы сами кто будете? Духобор или, скажем, молоканин?

— Скорее, толстовец, — загадочно улыбнулся пассажир.

— Толстовец — это хорошо! — подгоняя лошадку, чернявый поцокал языком и одобрительно покивал. — У меня брат жены — толстовец… хороший человек.

Лошадь, похоже, и сама хорошо знала дорогу, поскольку возница никак за ней не следил — все время оборачивался и болтал.

— А я вот интересуюсь — может ли сектант быть партейным? А? Как у вас смотрят на этот вопрос?

— Да в общем-то, положительно смотрят!

Доктор отвечал с самым серьезным видом, с такой непоколебимой уверенностью, с которой серьезные люди обычно и врут.

— Вот! Я так брату жены и сказал! А он — не знаю, не знаю… А вы на концерт останетесь?

— А полагает, стоит?

— Конечно! У «тимофеевцев» знатный такой хор. Не хуже, чем в Москве!

— А вы бывали в Москве?

— Я-то — нет. А вот брат жены как-то ездил, рассказывал… Так что мы-то столицу зна-аем! Н-но, милая, н-но!

— А электричество там у них есть, не знаете?

— Где — в Москве?

— Да нет же! У этих… у «тимофеевцев».

— Насчет электричества не скажу, не знаю, — извозчик покачал головой. — Я внутрях-то у них не был. А на улице фонари есть! Горят, да-а.

Ну, фонари… Они могут быть и газовые, и на керосине… Ладно, приедем — сообразим…

Никаких столбов с проводами, к слову сказать, Иван Павлович по пути не заметил, как ни присматривался.

Гостевой дом «тимофеевцев» снаружи выглядел вполне внушительно и весьма современно — этакий двухэтажный «деревянный модерн», с красивыми растительновидными завитушками, схожими по стилю с оформлением входов в парижское метро. Видать, архитектор учился в Париже или в Берлине…

А эти «тимофеевцы» — люди не бедные, — расплатившись с извозчиком, подумал доктор. Такие вполне могли и дизель-генератор в той же Америке заказать. Так сказать, у своих братьев-сектантов! «Перкинс» или «Катерпиллер». Вполне…

— Ба, знакомые все лица! — невысокий брюнет лет сорока, с аккуратной шкиперской бородкой и усиками, потянул доктора за рукав. — Как моя картошка?

— Картошка?

— Ну, пирожные… Варваре Федоровне понравились?

— А-а! — вспомнил, наконец, Иван Павлович.

Иван Фомич Лехмин! Кондитерская на Большой Петровской… «Кондитерско-евангелическая артель 'Иван Лехмин и компаньоны»… Ну да, он же тоже сектант!

— Очень понравились! Очень.

— Так заходите еще! Милости просим… Кстати, рад вас здесь видеть! Рад, — Лехмин улыбнулся и приподнял шляпу. В распахнутом синем пальто и добротном костюме, он сильно напоминал типичного американского бизнесмена, каким их представляли обыватели.

— Не знаете, Вихров из «Трезвой жизни» будет?

— «Трезвая жизнь»? Не знаю.

— Жаль, — искренне огорчился кондитер. — Хочу у них разборную карусель заказать. В мае детское кафе-шантан открываю. Ну, на улице, на террасе… Мороженое, пирожные, крем-сода… Тут бы и карусель! А?

— Отличные планы! Ну, что же — идем внутрь?

— Да-да, пошлите…

Откуда-то вдруг резко пахнуло дымом… Черным, словно из паровозной трубы! Доктор оглянулся… и обомлел! Это и был паровоз! Он стоял во дворе, за высоким забором… из трубы его валил дым! Да, паровоз выглядел стареньким, и похоже, был давно уже списан… Но, ведь работал! Вот откуда электричество! Как на любом полустанке… Какой там дизель-генератор. Паровоз! Гениальная идея! Никакого горючего, никаких лишних трат. Дров в Заволжье полно — знай, руби да кидай в топку. Гениально!

Зал для собраний в «тимофеевском» доме чем-то напоминал небольшой театр. Аккуратные кресла, портьеры… Электрическая люстра под потолком.

На сцену, к трибуне, поднялся грузный мужчина в серой толстовке, с круглым, обрамленным небольшой рыжеватой бородкой, лицом. В левой руке он держал свернутую в трубку газету…

— Хозяин… — шепотом пояснил сидевший рядом Лехмин. — Ермил Тимофеевич Тимофеев.

В зале послышались хлопки…

— Здравствуйте, товарищи евангелисты! — голос у Тимофеева оказался каким-то тонковатым, скрипучим, совсем не соответствующим столь могучему облику.

— Позвольте мне приветствовать вас… от лица всех наших коммун!

Снова аплодисменты…

— И зачитать статью управделами Совнаркома товарища Бонч-Бруевича… Она старая, и многие, верно, уже читали в «Правде»… Так новых-то газет уже недели три нет…

— О пароме надо поговорить! — выкрикнул кто-то.

— Обязательно поговорим! — развернув газету, пообещал Тимофеев. — Итак, товарищи… вот… Напрасны были надежды эсэров — пишет товарищ Бонч-Бруевич… Так как более передовые сектанты явно примкнули к нам, большевикам! Это, товарищи — про нас!

Снова аплодисменты…

— … каковы духоборы, новоизраильтяне, свободные христиане… и другие… за редким исключением сочувственно относятся к коммунизму… как к учению, вытекающему, по их мнению, из исповедуемого ими христианства… Все так! И потому они не только не могут бороться… и не борются с коммунистами-большевиками… но, напротив, стараются для успеха коммунизма помогать им в делах, согласных с их совестью и разумом! Вот так-то товарищи! Сам заместитель главы Совнаркома написал!

Владимира Бонч-Бруевича Иван Павловичи знал. Старый друг Ленина еще по сибирской ссылке, видный партийный теоретик и функционер, именно он занимался сектантством, писал на эту тему статьи. А всю хозяйственную работу взял на себя Бурдаков. Вернее — прибрал к рукам, чего уж…

На сцену поднялся следующий выступающий, представитель каких-то «сектантов-коммунистов». Высокий большерукий парень в очках и серой косоворотке. Читая по бумажке доклад, он — видно, от волнения — глотал слова:

— Дорогие товарищи! Так как вы служите тому… Тому же самому… великому и святому делу насаждения коммунизма… которому мы, духоборы, служили уже почти двести лет…

Аплодисменты…

— Спасибо, товарищи!

Выступающий покраснел и продолжил:

— И мы, во-первых, совершенно искренно называя вас… Называя вас… своими дорогими товарищами… Приносим вам свое горячее приветствие и глубокую… И глубокую благодарность! За ваше участие в этом общем с нами деле… А, во-вторых, желая еще большего успеха этому делу и видя… И видя, как трудно и тяжело оно делается вами… Мы, имея вековой опыт, считаем своим долгом прийти! Прийти к вам на помощь… и совместно с вами служить дорогому и общему нам коммунизму!

Снова овации!

— Благодарю! И… полагая, что разность путей, которыми вы и мы идем к нему… к коммунизму… не будет мешать нам… Нам… и вам стремиться… Стремиться к одной общей цели так… Так, как каждому говорит его совесть и разум!

— А хорошо сказал! — искренне восхитился доктор. — Нет, в самом деле.

Лехмин улыбнулся:

— Мне тоже понравилось… А-а! Вот сейчас будет хор. Увидите, как поют славно.

И в самом деле, на сцену вышли девушки в черных глухих платках и столь же черных — до пят — балахонах, напоминающих монашеские рясы или даже хиджаб. Их было немного, всего-то с дюжину. Разновозрастные подростки двенадцати-пятнадцати лет или чуть более. Совсем еще юные… Как показалось доктору, бледные личики девочек выглядели как-то испуганно.

— Они чего-то боятся? — повернув голову, тихо спросил Иван Павлович.

— Боятся? — кондитер покачал головой. — Не думаю. Скорей — просто стесняются. Хотя… разные слухи ходят.

— Слухи? Какие?

— Разные… — было видно, что Лехмин отвечал уклончиво, не хотел подставлять «коллегу».

— И все-таки? — не отставал доктор.

— Ну-у… Говорят, что они тут как в монашках. В строгости, в скромности…

— Так это хорошо же!

— Ну, не знаю… мне кажется, не всегда… мы же не мормоны какие! О… тсс! Сейчас петь будут…

После-едний нонешний дене-ок

Гуляю с вами я, друзья-а…

— слаженными голосами затянули девчонки.