Земский докторъ. Том 10. Улыбка мертвеца

Глава 2

Утро в Спасске-на-Волге выдалось серым, но тихим. Дождь, моросивший всю ночь, наконец прекратился, оставив после себя мокрые крыши, лужи на булыжной мостовой и тяжёлый, влажный воздух, пахнущий рекой и прелыми листьями.

Иван Павлович проснулся рано — привычка, выработанная годами (а он уже был тут не один год, подумать только сколько времени прошло!) больничной работы, не позволяла валяться в постели дольше шести. Умылся ледяной водой из рукомойника, надел свежую рубашку. Портфель был уже собран с вечера: бумаги, блокнот, стетоскоп, несколько медицинских инструментов на всякий случай.

В коридоре гостиницы было тихо. Только где-то внизу позвякивала посуда — готовили завтрак. Иван Павлович спустился по скрипучей лестнице в вестибюль. Тот же старичок-портье в клетчатом жилете протирал пыль с конторки и при виде постояльца оживился.

— С добрым утром, Иван Павлович! Хорошо ли почивали?

— Спасибо, хорошо. — Петров огляделся. — А где тут у вас завтракать можно? Вчера в столовой кормили, сегодня туда же?

Старичок почему-то замялся, потупил взгляд, принялся усерднее тереть несуществующую пыль.

— Завтракать-то можно, конечно… — протянул он нерешительно. — Только вот… не знаю, как вам и сказать… Новости нехорошие.

— Что случилось? — насторожился Петров.

— Вы же сюда на переправе добрались?

— Ну. А разве еще как-то можно?

— В том тот и дело, что нельзя. Так новости такие…

— Да какие? — с трудом сдерживая раздражение, спросил доктор.

— Да переправа-то, батюшка, — вздохнул старичок, откладывая тряпку. — Паромную переправу-то… смыло. Ночью.

Иван Павлович не сразу понял.

— Как смыло? Что значит — смыло?

— Бывает у нас такое. Волга-то, она, почитай, вторую неделю прибывает. Дожди, вишь, замучили, в верховьях вода поднялась. А у нас тут горлышко, понимаешь? Узкое место, где паром стоит. Ну так со старины сладили. И порой бывает. Затапливает. А паром наш, старый уж был, гнилой совсем… Да вы и сами видели его. Прости господи, а не паром. Ночью-то его и разворотило карягой, которую со дна притащило. Доски, говорят, по всей реке плавают. Теперь ни туда, ни обратно.

Петров почувствовал, как внутри всё опускается.

— То есть… обратно мне сейчас никак не попасть?

— Никак, батюшка. Лодки, конечно, есть у рыбаков, да разве ж они рискнут через такую воду? Течение сильное, холодно. Утопнут — никто и не найдёт. Будут чинить, обещали, да когда ещё… — старичок развёл руками. — Вы, стало быть, на ту сторону собирались? Эх, горе-то какое!

— А когда починят?

— Да как починят, я вам сразу сообщу. Вы уж не переживайте. Сладят быстро. Ну что, кушать изволите?

— Да, позавтракаю, — хмуро ответил доктор. — Скажите, как мне найти Николая Ивановича Березина? Он здесь, в городе?

— Так точно. Он наш городской врач, при земской управе числится. У них своя больничка, маленькая, но хорошая. А сам он здесь недалеко квартирует, на Московской, в доме купца Некрасова.

— А как мне его найти? Далеко ли?

— Да пешком минут десять. Выйдете из гостиницы, налево, потом прямо до собора, а там направо, по Московской. Дом Некрасова — двухэтажный, каменный, зелёный такой. На первом этаже они и живут, с супругой. Табличка есть на двери: «Доктор Н. И. Березин». Только… — старичок снова замялся.

— Что?

— Да не знаю, застанет ли. С утра они, бывает, уходят рано. В больницу, или по вызовам. А может, и дома. Вы сначала туда, а если не застанете — так в земскую управу, там подскажут.

Иван Павлович кивнул, поблагодарил и направился в столовую. Завтрак прошёл быстро — овсяная каша на воде, ломоть чёрного хлеба и чай из жестяной кружки. Мысли уже были заняты предстоящей встречей. Березин. Человек, который первый забил тревогу. Толковый земский врач, по словам Семашко. Что он скажет? Как отнесётся к приезжему из Москвы, к «комиссару», как наверняка здесь называют всех, кто приезжает с мандатом?

Петров допил чай, поднялся, проверил, на месте ли документы, и вышел на улицу.

Город просыпался. Булыжная мостовая была ещё мокрой после ночного дождя, лужи отражали серое небо. По тротуарам спешили люди — кто на службу, кто на базар. Извозчик проехал мимо, лошаденка его, худая и чахлая, процокала копытами по камням. Где-то залаяла собака, зазвонил колокол — не то к заутрене, не то просто так, по привычке.

Иван Павлович шёл не спеша, впитывая атмосферу города. Собор, о котором говорил портье, оказался величественным, трехглавым, с золотыми куполами, которые, впрочем, облупились и местами почернели. У входа сидели нищие, протягивая руки к редким прохожим. Революция революцией, а нищие остались — вечные спутники русских городов.

Свернув на Московскую, Петров сразу увидел дом Некрасова — двухэтажный особняк из тёмно-зелёного кирпича, с высокими окнами и чугунными решётками на первом этаже. Дом выглядел солидно, по-купечески, но и здесь время оставило свои отметины: штукатурка кое-где облупилась, одна из решёток была погнута.

Иван Павлович поднялся на крыльцо, нашёл табличку — медная, с гравировкой «Доктор Н. И. Березин», старая, дореволюционная, но аккуратно начищенная. Позвонил.

Дверь открыли почти сразу. На пороге стоял мужчина лет сорока пяти, высокий, чуть сутулый, в расстёгнутом сюртуке поверх помятой рубашки. Лицо его было бледным, осунувшимся, с тёмными кругами под глазами — верный признак бессонной ночи. Русые волосы, тронутые ранней сединой на висках, были взлохмачены, будто он только что провёл по ним рукой и забыл причесаться. Но глаза — внимательные, серые, живые — смотрели остро и цепко, выдавая в человеке острый ум и привычку всё замечать.

— Вам кого? — спросил он хрипловатым со сна голосом, но в следующую секунду уже поправился, заметив портфель и столичную одежду гостя. — А, вы, верно, из Москвы? Ко мне?

— Иван Павлович Петров, — представился доктор, протягивая руку. — От товарища Семашко. Вы — Николай Иванович Березин, я полагаю?

— Он самый, — Березин крепко, но устало пожал руку. — Проходите, ради бога. Извините за беспорядок — ночь тяжёлая выдалась. Я только с порога.

Он посторонился, пропуская гостя в прихожую. Внутри пахло лекарствами, йодом и ещё чем-то неуловимо больничным — привычный для Петрова запах, но здесь, в жилом доме, звучавший немного чужеродно.

— Вы, я вижу, тоже не спали, — заметил Иван Павлович, снимая пальто.

Березин усмехнулся устало, провёл рукой по волосам, подтверждая догадку.

— Не то слово, Иван Павлович. Вызвали на роды, да на ту сторону. Если б вы знали, как я рад, что вчера же и решил возвращаться. — Он покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на запоздалый страх. — Слышали уже про переправу?

— Краем уха, на пристани говорили. Говорят, паром разбило корягой.

— Не просто разбило — в щепки, — Березин вздохнул тяжело. — Я на последнем рейсе успел уйти из Бобровки. Часов в одиннадцать вечера. Роды там принимал, тяжёлые, женщина на волоске висела. Еле выходили. А потом… сам не знаю, что меня дёрнуло назад. Чувство какое-то. Решил не ждать утра, пошёл на пристань — благо паром ещё ходил, последний рейс. Перевозчик ругался, говорил, вода поднимается, опасно. Но я настоял. И правильно сделал, как оказалось. — Он помолчал. — Часа через два после того, как я сошёл на этом берегу, паром разнесло. Если б я остался в Бобровке… — он не договорил, только махнул рукой. — Сколько бы людей без доктора осталось?

— Бог бережёт, — тихо сказал Иван Павлович.

— Или судьба, — криво усмехнулся Березин. — Ладно, проходите на кухню, там хоть чаю попьём. Я, признаться, так и не ложился — всё думал, как хорошо, что вернулся, да и отойти не мог. А тут вы.

Они прошли в небольшую, но чистую кухню с голландской печью в углу. На плите закипал чайник, на столе лежали раскрытые записи, какие-то медицинские бланки, стетоскоп. Видно было, что доктор работал допоздна, а может, и всю ночь.

— Садитесь, Иван Павлович. — Березин придвинул стул, сам сел напротив, потёр ладонями лицо, прогоняя сонливость. — Ну, рассказывайте. Семашко, значит, вас прислал. По поводу наших… мертвецов?

Петров кивнул, открывая портфель.

— Он очень обеспокоен, Николай Иванович. Восемь случаев за два месяца — это уже не случайность. Мы должны понять, что происходит. Если эпидемия… Ну вы и сами, думаю, понимаете.

— Конечно понимаю, — кивнул Березин. Он тяжело вздохнул и потянулся за папиросой, лежащей на краю стола. — Эпидемия… — Он закурил, выпустил дым в потолок. — Право, и не знаю даже что сказать даже. Первые два-три случая — мало ли, бывает, внезапная смерть, сердце, инсульт. Здоровье у всех разное. Да время не простое, кто-то витаминов не дополучает, кто-то и не доедает. Но когда пошло… И главное — лица, Иван Павлович. Вы бы видели эти лица. — Он прищурился, вспоминая. — Я пятнадцать лет практикую, всякое видел. Утопленников видел, удавленников, зарезанных. Но чтобы мёртвый улыбался — такого не было никогда. Это… это не укладывается в голове.

— Вы вскрытия проводили? — спросил Петров.

— Проводил. Три раза. Остальные — местный фельдшер, он же и патологоанатом у нас, но он… — Березин махнул рукой небрежно, — он больше по механическим повреждениям, а тут… Ничего, Иван Павлович. Совершенно ничего. Органы в порядке, следов отравления нет, сердце… ну, у троих было слабовато, но не смертельно. Остальные — здоровы как лошади. И все умерли во сне. Все как один.

— А родственники? Что говорят?

— В один голос: спать легли, как обычно, ни на что не жаловались. А утром — уже холодные. И на лицах — эта странная, блаженная улыбка. Некоторые даже говорили: «Глядите, как сладко спит». А он уже не спал.

— Мне нужно увидеть документы, — сказал Иван Павлович. — Все ваши записи, протоколы вскрытий, опросы родственников. И, если можно, поговорить с семьями умерших.

Березин кивнул, вставая из-за стола.

— Документы у меня в кабинете, часть — в земской управе, часть — в больнице. — Он взглянул на часы, висевшие на стене. — Сейчас половина девятого. Если хотите, можем прямо сейчас пойти в больницу. Я вам всё покажу на месте, а заодно и с коллегами познакомлю. Там и записи мои, и протоколы.

Он надел сюртук, поправил воротник, пригладил волосы — теперь перед Петровым стоял не домашний, усталый человек, а собранный, деловитый врач.

— Идёмте, Иван Павлович. Время не ждёт. Пока мы тут разговоры разговариваем, может, ещё кто-то уснёт навечно. Не дай Бог конечно…

Они вышли из дома. Утро окончательно вступило в свои права — туман рассеялся, небо посветлело, даже солнце попыталось выглянуть из-за туч. Город жил своей обычной жизнью.

Иван Павлович шагал рядом с Березиным по Московской улице, и в голове его уже выстраивался новый план. Документы, разговоры, анализ. И главное — попытаться понять, что объединяет этих восьмерых, кроме смерти и улыбки.

— Николай Иванович, — спросил он, когда они завернули за угол, — а вы сами-то что думаете? Есть у вас какая-то версия?

Березин замедлил шаг, задумался. Потом покачал головой.

— Версий много, Иван Павлович. И все — одна чуднее другой. То ли зараза какая-то, что мозг поражает, но без следов. То ли яд, который рассасывается бесследно. То ли… — он помолчал, — то ли и вправду что-то потустороннее. Только вы уж не смейтесь, я человек земской закалки, в бога не очень верю, но когда видишь эти лица… — Он снова покачал головой. — Сам не знаю, что и думать.

— Я не смеюсь, — серьёзно сказал Петров. — Я тоже много чего видел. И знаю одно: если явление необъяснимо, значит, мы просто ещё не нашли объяснения.

— Дай-то бог, чтобы нашли, — вздохнул Березин. — Дай-то бог.

Они подошли к двухэтажному зданию из красного кирпича с вывеской «Спасская городская больница». Дверь была открыта.

Спасская городская больница оказалась именно такой, какой Иван Павлович и представлял себе провинциальный стационар: двухэтажное кирпичное здание с облупившейся краской на окнах, длинные коридоры, пропахшие карболкой и щами, палаты на шесть-восемь коек, занятые больше чем наполовину. Вездесущие мухи бились в мутные стёкла, санитарка в замызганном халате тащила ведро с водой, из-за дверей доносились стоны и приглушённый кашель.

Березин шагал быстро, привычно лавируя между встречными — молоденькой сестрой милосердия, пожилым фельдшером с заспанным лицом, мужиком с перевязанной рукой. Петров едва поспевал за ним.

— У нас морг в подвале, — бросил Березин через плечо, сворачивая в полуподвальный коридор. — Места мало, холодно, сыро, но пока терпимо. Трое последних там лежат, не успели похоронить. Остальных уж схоронили, с теми только по документам работать.

Они спустились по скрипучей деревянной лестнице. В подвале было темно, пахло сыростью, формалином и ещё чем-то сладковато-тяжёлым — запахом, от которого у непосвящённого перехватило бы горло, но для Петрова это был рабочий, привычный воздух.

Березин зажёг керосиновую лампу, висевшую у входа, и поднял её выше, освещая помещение. Морг оказался маленькой комнатой с каменными стенами, двумя цинковыми столами посередине и деревянными стеллажами вдоль стен. На одном из столов под белыми простынями угадывались очертания человеческих тел.

— Трое, — подтвердил Березин, ставя лампу на табурет. — Учитель, офицер и… — он заглянул в свои записи, приколотые к доске на стене, — … женщина, жена инженера. Её третьего дня привезли. Остальных, тех, кто пораньше, уж схоронили, семьи торопились. По обычаю, на третий день хоронят, не дожидаются. Я просил повременить, да разве ж вразумишь. Люди тут упертые, набожные.

Он снял простыню с первого тела.

Иван Павлович подошёл ближе. На столе лежал мужчина лет сорока, худощавый, с тонкими, интеллигентными чертами лица. Одет он был в то, в чём умер, — простую холщовую рубаху, теперь уже больничную, казённую. Но главное было не в одежде.

Лицо его было совершенно спокойно. Глаза закрыты, веки опущены ровно, без судороги. Мышцы расслаблены. И на губах — застывшая, чуть заметная улыбка. Не усмешка, не оскал, а именно улыбка — мягкая, умиротворённая, какая бывает у человека, который видит самый счастливый сон в своей жизни.

Петров смотрел и не мог отвести взгляд. За двадцать лет практики он видел тысячи мёртвых лиц — в моргах, в полевых госпиталях, на улицах, в домах. Видел гримасы боли, страха, отчаяния. Видел спокойствие, достоинство, даже радость избавления от страданий. Но такого — никогда.

— Учитель, — тихо сказал Березин, подтверждая догадку. — Александр Петрович Миронов, сорок один год, преподавал историю в мужской гимназии, потом в советской школе. Жена, двое детей. Были… Ничем не болел, жалоб не было. Лёг спать — и не проснулся. Утром жена пришла будить — а он уже холодный. И улыбается.

— А жена с детьми? Ни на что не жаловались?

— Нет, жена не жаловалась. А дети… У него двойня, была, девочки. Так они два года назад умерли — утонули, когда в речке купались. Трагедия конечно была. Так что только жена…

— Понятно, — хмуро сказал доктор.

И перешёл ко второму столу.

Березин сдёрнул простыню.

— А это штабс-капитан Сергей Ильич Ковалёв, тридцать шесть лет. Бывший офицер, после демобилизации нигде не служил, жил тихо, с сестрой. Сердце? Возможно. Но вскрытие показало — сердце в пределах нормы. И опять — улыбка.

Иван Павлович наклонился над офицером. Те же закрытые глаза, то же выражение абсолютного покоя. Уголки губ чуть приподняты, щёки расслаблены, ни следа напряжения. Человек, умерший в момент наивысшего блаженства.

Третье тело — женщина лет тридцати пяти, с правильными, красивыми чертами лица. Анна Сергеевна Строганова, жена инженера, мать троих детей. То же выражение. Та же улыбка.

Петров выпрямился, выдохнул. Руки его слегка дрожали — не от страха, от напряжения. От чувства, что он стоит перед чем-то совершенно необъяснимым.

— Николай Иванович, — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вы говорили, вскрытия проводили. А что показали лёгкие?

— Лёгкие чистые, — ответил Березин, перелистывая свои записи. — Ни отёка, ни крови, ни слизи. Дышали свободно до последнего момента.

— А мозг? Кровоизлияния? Опухоли?

— Ничего. Я сам смотрел. Мозг как мозг. Сосуды в порядке.

— Сердце?

Березин пожал плечами.

— У учителя — небольшое расширение левого желудочка, но для его возраста — некритично. У офицера — здоровое. У женщины — и вовсе как у двадцатилетней. Не от сердца умерли.

Петров подошёл к первому телу, взял руку учителя, внимательно осмотрел пальцы, запястья. Никаких следов уколов, ранок, повреждений. Кожа чистая, бледная, обычная для мертвеца. Он перешёл к офицеру, потом к женщине. То же самое.

— Я смотрел, — негромко сказал Березин. — Всех осматривал. Ни царапины, ни ссадины, ни следа от укола. Ничего.

— Отравление?

— Тоже думал. Но если бы яд — были бы следы в желудке, в крови. Анализы не делали, сами понимаете, лаборатории у нас нет, но по косвенным признакам… Нет, Иван Павлович. Ни рвоты, ни судорог, ни пены у рта. Ничего.

Петров задумался, глядя на три неподвижных, улыбающихся лица. Свет керосиновой лампы колебался, тени прыгали по стенам, и казалось, что мёртвые вот-вот откроют глаза.

— У меня есть версия, — сказал он медленно. — Предположение, не больше. Но оно объясняет внезапность и отсутствие следов.

Березин поднял брови.

— Слушаю.

— Синдром внезапной аритмической смерти, — произнёс Петров. — Нарушение сердечного ритма, которое не оставляет следов при вскрытии. Бывает при врождённых патологиях, иногда при сильном стрессе, иногда — без видимой причины. Сердце останавливается мгновенно. Человек даже не успевает проснуться.

— Это объясняет внезапность, — кивнул Березин. — Но не объясняет улыбок.

— Не объясняет, — согласился Петров. — Если сердце останавливается от аритмии, лицо искажается судорогой, бывает гримаса боли. А тут — полное спокойствие. Блаженство почти.

— Да и к тому же, — тихо добавил Березин. — У восьмерых — и такая редкая патология?

— Верно…

Они помолчали. В подвале было тихо, только где-то капала вода да слышалось далёкое движение наверху.

Иван Павлович подошёл к телу учителя, всмотрелся в его лицо. Спокойное. Счастливое почти. Что ты видел, Александр Петрович? Какую такую красоту, что она убила тебя на месте?

Он резко выпрямился.

— Мне нужно поговорить с родственниками. С теми, кто первыми обнаружили умерших. Кто-то из них живёт в городе?

— Да, — кивнул Березин. — Учитель Миронов — его вдова здесь, в городе. Офицер Ковалёв — с сестрой, она тоже в городе. Жена инженера — муж её здесь, я с ним говорил уже.

— Кто умер первым? По времени.

Березин заглянул в записи.

— Учитель Миронов. Потом офицер. Потом торговец. Потом священник, потом жена инженера.

— Значит, начинаем с учителя, — решил Петров. — Вдова Миронова. Где живёт?

— На Большой Посадской, дом семнадцать. Это недалеко, за собором. — Березин взглянул на Петрова с уважением. — Вы сразу к делу, я погляжу.

— Времени нет, Николай Иванович. Пока мы тут стоим, может, ещё кто-то заснёт навечно. Идёмте.

Они вышли из подвала, и солнечный свет, пробивавшийся сквозь тучи, показался Петрову почти ослепительным после полумрака морга. Он глубоко вдохнул свежий воздух, пытаясь выветрить из лёгких запах смерти. Дышал и все никак не мог надышаться.