Земский докторъ. Том 10. Улыбка мертвеца

Глава 3

Дом на Большой Посадской оказался небольшим деревянным особнячком с мезонином, покрашенным когда-то в голубой цвет, но теперь облупившимся до серой древесины. Палисадник перед домом зарос травой, ставни на окнах были закрыты, и всё вместе производило впечатление запустения и тихой, неприкаянной печали.

Березин постучал в калитку. Никто не отозвался. Он постучал ещё раз, громче.

— Марья Ивановна! — крикнул он. — Это доктор Березин! Откройте, пожалуйста!

За ставнями мелькнула тень. Прошло ещё с полминуты, и на крыльцо вышла женщина. Лет сорока с небольшим, худая, в тёмном ситцевом платье и накинутом на плечи шерстяном платке. Лицо её было бледным, осунувшимся, с красными от бессонницы глазами и глубокими морщинами, которые появились явно не от возраста, а от горя.

Она молча отперла калитку, посторонилась, пропуская гостей во двор.

— Здравствуйте, Марья Ивановна, — мягко сказал Березин. — Простите, что беспокоим в воскресенье. Это Иван Павлович Петров, из Москвы, от народного комиссара здравоохранения. Он помогает нам разобраться с… ну, вы понимаете.

Женщина кивнула, бросив на Петрова быстрый, настороженный взгляд.

— Из Москвы? — переспросила она тихо. — Что ж, проходите в дом. Чай будете?

— Спасибо, Марья Ивановна, не откажемся, — ответил Петров, чувствуя, что отказ может обидеть хозяйку. Да и разговор за чаем всегда легче.

В доме было чисто, но неуютно. Та особенная чистота, которая бывает, когда в комнатах подолгу никто не живёт по-настоящему — когда всё на местах, всё прибрано, но нет той живой, тёплой атмосферы, что создаётся присутствием людей. Мебель старая, добротная, купеческой ещё работы, но уже немного обшарпанная. На окнах — кружевные занавески, на полу — домотканые половики.

Марья Ивановна провела их в горницу — просторную комнату с большим обеденным столом под скатертью, иконой в углу с теплящейся лампадкой и книжным шкафом, занимавшим всю стену. Книги — старые, в кожаных переплётах, явно собиравшиеся годами.

— Садитесь, господа, — сказала вдова, указывая на стулья. — Сейчас самовар поставлю.

— Марья Ивановна, не хлопочите, — попытался остановить её Петров, но она только махнула рукой.

— Мне не сложно. Посидите минуту.

Она вышла. Иван Павлович огляделся. Взгляд его упал на книжный шкаф. Кроме книг, на полках стояли безделушки — фарфоровые статуэтки, шкатулка, подсвечник. И фотографии. Несколько фотографий в рамках.

Он подошёл ближе, разглядывая их. На одной — свадебная, совсем старая, ещё дореволюционная: молодые Марья Ивановна и Александр Петрович, оба серьёзные, в нарядной одежде, глядят в объектив с тем особым, торжественным выражением, какое бывает у людей, верящих, что счастье будет вечным.

На другой — он же, учитель Миронов, уже старше, с бородкой, в очках, с книгой в руках. Интеллигент, каких много было в России — тихий, умный, немного не от мира сего. Похож чем-то на Чехова. Круглыми очками? Бородкой клинышком? Умными глазами?

И вдруг — детская фотография. Две девочки, лет семи-восьми, одинаковые, как две капли воды. В одинаковых белых платьицах, с одинаковыми бантами в волосах, с одинаковыми серьёзными личиками. Близнецы. Фотография была старая, выцветшая, но лица сохранились чётко.

Иван Павлович почувствовал, как сердце сжалось. Что-то в этих лицах было такое… не то чтобы трагическое, но… Он обернулся, увидел, что Марья Ивановна уже стоит в дверях с подносом в руках и смотрит на него — спокойно, с какой-то страшной, всепонимающей печалью.

— Это наши дочки, — тихо сказала она, ставя поднос на стол. — Катя и Зина. Двойняшки. — Она помолчала, переводя дыхание. — Два года назад… утонули. На Волге. Купаться пошли с подружками, да не рассчитали. Течение там сильное. Одну вытащили, другую — нет. А та, что вытащили… она без сестры жить не захотела. Месяц промучилась и угасла. Врачи говорили — воспаление лёгких, а я знаю: от тоски.

Петров молчал. Березин тоже. В комнате повисла тяжёлая, гнетущая тишина.

— Садитесь, господа, чай пить, — сказала вдова, и голос её дрогнул, но она справилась с собой. — Не стойте.

Они сели. Марья Ивановна разлила чай по чашкам — фарфоровым, с золотым ободком, явно из приданого. Подвинула тарелку с сушками.

— Вы про Александра Петровича хотите спросить, — сказала она, глядя прямо на Ивана Павловича. — Про то, как умер. Я всё расскажу, ничего не утаю. Только… — она сглотнула, — только мне это тяжело. Очень тяжело.

— Марья Ивановна, — мягко начал Петров. — Я понимаю. Поверьте, я бы не тревожил вас, если б не крайняя нужда. То, что случилось с вашим мужем… это не просто смерть. Это часть загадки, которую мы должны разгадать, чтобы спасти других.

Она кивнула, опустив глаза в чашку.

— Спрашивайте.

— Расскажите, как это произошло. Всё, что помните. Любую мелочь.

Она помолчала, собираясь с мыслями.

— Это было восьмого июля. Ночь была тёплая, душная. Мы легли спать, как обычно. Александр Петрович читал перед сном — он всегда читал, Библию или исторические книги. Потом погасил лампу. Я уже засыпала, слышала, как он дышит рядом. Ровно так дышал, спокойно. А утром… — Голос её дрогнул, она прижала платок к губам. — Утром я проснулась, а он… лежит рядом, руки на груди сложил, и улыбается. Я сначала подумала — спит и сон хороший видит. Тронула за плечо — а он холодный уже. И улыбается.

— А ночью ничего не слышали?

— Да я за ночь до этого не спала совсем, мучилась со спиной. Да потом весь день еще делами по дому занималась. Устала так. Едва легла — и уснула сразу же. Даже не поцеловала мужа, хотя обычно…

Она не договорила.

— Он ничего не говорил перед сном? Не жаловался? Не было каких-то странных слов?

— Нет, — покачала головой Марья Ивановна. — Всё как всегда. Ужинали, разговаривали о пустяках. Он был спокоен. Даже… знаете, последние дни он как-то просветлел лицом. Я думала, от погоды. Погода стояла в те дни дивная.

Петров внимательно слушал, не перебивая. Фотография девочек стояла перед глазами. Две маленькие девочки в белых платьицах, утонувшие два года назад. И отец, который, по словам вдовы, «просветлел» перед смертью.

— Марья Ивановна, простите за вопрос, он может показаться вам бестактным, но я должен спросить. — Петров помедлил, подбирая слова. — После гибели дочерей… как ваш муж переносил это горе? Оно отпустило его со временем или…

Она подняла на него глаза. В них была боль, но и понимание — она уже догадалась, к чему он клонит.

— Вы хотите спросить, не наложил ли он на себя руки? Не отравился ли чем? Или, может, сердце не выдержало тоски? — Она покачала головой. — Нет, господин доктор. Я знаю, о чём вы думаете. Многие думали. Соседи шептались, что он с горя рехнулся и руки на себя наложил. Но это неправда.

— Откуда вы знаете?

— Потому что я его знала, — просто ответила вдова. — Двадцать лет прожили. Он был человеком верующим, глубоко верующим. Самоубийство для него — грех смертный. Он бы никогда. И потом… — она помолчала, — после того как девочки ушли, он не в тоску впал, а в молитву. В церковь ходил каждый день, с батюшкой подолгу беседовал. Я думала, вера его спасёт. И вроде бы спасла — он стал спокойнее, светлее. Я даже радовалась. А потом… — голос её сорвался. — А потом он просто не проснулся.

Петров слушал, и версия о самоубийстве таяла на глазах. Верующий человек, нашедший утешение в молитве, вряд ли стал бы губить душу смертным грехом. Но тогда что?

— Марья Ивановна, а сны? Он не рассказывал вам о своих снах? Может, в последние дни что-то особенное снилось?

Она задумалась, наморщив лоб.

— Сны… Он говорил как-то, что ему часто снится Волга. И девочки наши. Будто они идут по берегу, зовут его. Но это было давно, ещё в первое время после… А перед смертью — не припомню. Нет, не рассказывал.

— А утром, когда вы его нашли… вы говорите, он улыбался. Как будто видел хороший сон?

— Да, — тихо сказала Марья Ивановна. — Именно так. Будто видел сон. Самый счастливый в жизни. И не захотел просыпаться.

Она закрыла лицо руками. Плечи её вздрагивали.

Петров и Березин переглянулись. Разговор дал мало — версия о самоубийстве отпала, но ничего нового не появилось. Только вот эта улыбка. Счастливый сон. И Волга, которая приснилась учителю задолго до смерти. Волга, где утонули его дочери.

Они допили чай в молчании. Петров поблагодарил вдову, осторожно, стараясь не потревожить ещё больше. Она проводила их до калитки и долго смотрела вслед, стоя на крыльце, маленькая, сгорбленная, в своём вечном тёмном платке.

Когда они отошли достаточно далеко, Березин закурил, глубоко затянулся.

— Ну что, Иван Павлович? Самоубийство отпадает?

— Отпадает, — согласился Петров. — Если она не лжёт. А она не лжёт.

— Тогда что?

Петров остановился, посмотрел на серое небо, на купола собора, на Волгу, видневшуюся вдалеке.

— Не знаю, Николай Иванович. Пока не знаю…

Они вышли от вдовы Мироновой и направились в сторону центра, к дому, где жила сестра штабс-капитана Ковалёва. Березин шагал быстро, поглядывая на хмурое небо — снова собирался дождь.

Они свернули в переулок, мощённый булыжником, но здесь камни были выбиты, и пришлось идти осторожно, обходя лужи. Переулок вёл к небольшой площади, где располагались лавки и, судя по вывеске, пивная.

— Осторожно, тут ступеньки, — предупредил Березин, но Петров уже остановился сам.

— О, старая знакомая! — улыбнулся Березин, завидев кого-то невдалеке.

На скамейке у покосившегося забора, сидела старуха.

Сгорбленная, худющая, в тёмных лохмотьях, которые когда-то были одеждой, а теперь висели на ней, как на пугале. Лицо старухи было изрезано морщинами так глубоко, что казалось, будто по нему прошлись ножом. Из-под чёрного платка выбивались седые космы, сальные, нечёсаные. Глаза — маленькие, колючие — смотрели на прохожих с такой недоброй цепкостью, что хотелось перейти на другую сторону улицы.

В руках старуха держала охапку трав. Петров мельком узнал полынь, тысячелистник, ещё что-то, но трав было много, и не все знакомые.

— Баба Ненила, — негромко сказал Березин. — Местная знахарка. Вы уж не удивляйтесь, она тут у всех на виду. Лечит травами, заговаривает, иногда помогает. К ней бабы ходят, когда дети болеют, когда скотина не встаёт. Я её не гоняю — польза есть. А что мужики ведьмой кличут — так то от темноты. У нас в провинции с лекарствами туго. Так она помогает. Сборы делает. И знаете — порой лучше всяких лекарств!

Старуха, услышав шаги, подняла голову. Глаза её — чёрные, как угли — впились в Петрова с такой неприязнью, что он невольно замедлил шаг.

— Ненила, доброго утречка! А к нам вот гости приехали.

— Доктор пришёл, — прошамкала она, глядя на Березина. — Со своим начальником что ль?

— Да как сказать? — смутился Березин.

— Не начальство я, — поспешил ответил Иван Павлович. — По обмену опытом приехал.

— Из Москвы, поди?

— Из Москвы, — кивнул Иван Павлович, чувствуя себя неуютно под этим немигающим взглядом старухи.

— Ненила, гляжу травки собирала? — миролюбиво ответил Березин.

— Собирала, — старуха прижала охапку к груди, словно боялась, что отнимут. — До свету вставала, пока вы, лежебоки, дрыхли. Теперь самое время, утренняя роса силу даёт. Вы-то не понимаете, вы химией своей травите людей.

— Так и химия лечит, — ответил Березин.

— А ты чего вылупился? — буркнула старуха на Ивана Павловича. — Думаешь, если из Москвы, так умнее всех? Нечего здесь тебе делать, столичный. Поезжай назад, пока цел.

— Ненила! — осадил её Березин. — Человек от самого наркома, по делу приехал. Не твоего ума дело. Нельзя же так!

— От наркома, — старуха сплюнула под ноги. — Знаем мы ваших наркомов. Только и умеют, что бумаги писать да людей в бараки загонять. А как болесть приходит — к кому бегут? К бабе Нениле. Потому что травка лечит, а не ваши порошки.

Она поднялась со скамейки, цепляясь за стену костлявыми пальцами. В полный рост оказалась ещё страшнее — горбатая, кривая, похожая на сказочную Бабу-ягу, вышедшую из лесу поганить людей.

— Травки, говоришь, собирала? — Петров остановился, взглянув на охапку. — А что за травки? Можно взглянуть?

Глаза старухи сверкнули злобой.

— Не трожь! — взвизгнула она, отшатываясь. — Моё! Не дам! Ироды, всё вам отдай, всё проверьте! Не дам!

Она попятилась, споткнулась о камень, и из охапки выпало несколько стебельков. Старуха чертыхнулась, нагнулась, спешно подобрала их, но один так и остался лежать в пыли — не заметила.

— Проваливайте! — крикнула она уже с углом. — Нечего тут шляться! А ты, — ткнула она корявым пальцем в Петрова, — ты запомни: не суйся, куда не просят. Беду накличешь. Себе и другим.

Она быстро заковыляла прочь, то и дело оглядываясь и бормоча что-то себе под нос. Через минуту она скрылась за углом, и переулок опустел.

— Ну и нрав, — покачал головой Березин. — Вы уж не обессудьте, Иван Павлович. Она со всеми такая. Ко мне привыкла, терпит, а чужих не любит. Боится, что прогонят, запретят травы собирать. А баба полезная, между прочим. Детские поносы лечит, раны заживляет, от лихорадки снадобье у неё есть — лучше хины работает.

Петров слушал вполуха. Он смотрел на пыльную булыжную мостовую, туда, где только что стояла старуха. На сером камне лежал стебелёк, который она обронила. Тонкий, с мелкими перистыми листьями и невзрачными желтоватыми цветочками.

Он нагнулся, поднял его, поднёс к глазам. И замер.

— Что там? — спросил Березин, подходя ближе.

Петров не сразу ответил. Он вертел стебелёк в пальцах, рассматривая листья, цвет, форму. Внутри у него всё похолодело.

— Белена, — тихо сказал он наконец. — Hyoscyamus niger. Сильнейший галлюциноген, между прочим. В больших дозах — смерть. В малых — бред, сновидения, эйфория.

Березин присвистнул.

— Белена? У Ненилы? Да быть не может. Она травница опытная, знает, что ядовито, а что нет. Зачем ей белена?

— Не знаю, — медленно произнёс Петров, всё ещё глядя на стебелёк. — Не знаю, Николай Иванович. Но это очень интересный вопрос.

Он спрятал травинку в портфель, в отделение для бумаг, бережно, как улику. В голове его уже выстраивалась новая версия. Белена. Галлюцинации. Счастливые сны. А потом — смерть.

— Вы думаете… — начал Березин и запнулся.

— Я пока ничего не думаю, — жёстко оборвал его Петров. — Слишком мало данных. Но проверить это стоит.

Они пошли дальше, к дому сестры Ковалёва. Петров молчал, погружённый в свои мысли. Березин тоже молчал, только искоса поглядывал на московского гостя.

В голове выстраивалась уже новая версия, обрастала деталями. Старуха-знахарка, которая собирает травы. Которая агрессивно встречает чужака, явно недовольная что суют нос в ее дела. У которой находится белена. Она лечит детей, к ней ходят бабы. А если она не только лечит? Если она кому-то помогает уйти? Или если её травы попадают не в те руки?

И главное — Березин. Березин сказал, что она ему помогает. Что она «полезная». Что он её не гонит. Значит, они связаны. Значит…

Петров тряхнул головой, отгоняя навязчивую мысль. Березин производил впечатление честного, уставшего, но искреннего врача. Он сам бил тревогу, он сам вызвал Москву. Зачем ему травить людей?

Но мысль уже засела. Слишком удобно: местный доктор, который знает всех, и местная знахарка с ядовитыми травами. И смерти, которые никто не может объяснить.

— Пришли, — сказал Березин, останавливаясь у невысокого деревянного дома с резными наличниками. — Здесь живёт сестра Ковалёва, Варвара Ильинична. Вдова, одинокая, с братом жила. Брат умер — одна осталась.

Петров кивнул, пряча свои подозрения глубоко внутрь. Сначала — факты. Потом — выводы.

Они постучали в калитку.