Земский докторъ. Том 10. Улыбка мертвеца

Глава 19

— Замятина убили…

Новость обрушилась на Ивана Павловича как гром среди ясного неба.

Он только вернулся в гостиницу после обеда, собирался прилечь на часок — сказывалась бессонная ночь, проведенная за изучением протоколов. Но едва он скинул пиджак и опустился на кровать, в дверь забарабанили.

— Иван Павлович! — голос Березина был хриплым, срывающимся. — Иван Павлович, вставайте!

Петров распахнул дверь. Березин стоял на пороге бледный, с красными от недосыпа глазами, и мял в руках кепку.

— Замятина убили, — выдохнул он. — Родион Алексеевич. Мертв.

Иван Павлович почувствовал, как внутри все оборвалось. Замятин… Мертв?

— Как? Когда? — Иван Павлович уже натягивал пиджак, хватал портфель.

— Сегодня под утро нашли. Возле кондитерской Лехмина. Сидел, прислонившись к стене, и… Иван Павлович, вы не поверите — улыбается. Как те. Как все они. Я сначала даже не понял, что он мертв. Думал, отдыхает, прикорнул. А он холодный уже.

— Полицию вызывали? — Иван Павлович уже бежал по лестнице, Березин едва поспевал за ним.

— Вызвал. Мимо шел, к больнице. Увидел, подошел… — Березин запнулся. — Иван Павлович, это тот же почерк. Точно тот же. Я проверил — на шее след. Тоненький, едва заметный. Как у тех восьми.

Возле кондитерской уже собралась толпа. Петров растолкал зевак, протиснулся вперед.

Замятин сидел, прислонившись спиной к кирпичной стене кондитерской. Старое пальто расстегнуто, седая голова слегка склонена набок, глаза закрыты. И на лице — та самая блаженная, умиротворенная улыбка, которую Петров уже видел на фотографиях восьми жертв. Только теперь она была на лице главного подозреваемого.

— Никто не трогал? — резко спросил Петров у стоявшего рядом городового.

— Никак нет, товарищ доктор. Ждем, как велено.

Петров опустился на корточки, осторожно повернул голову Замятина. След на шее был — тонкая красная точка чуть ниже затылка, там, где заканчивается череп и начинается позвоночник. Тот же укол. Та же смерть.

Он поднялся, вытер руки платком. Толпа гудела, вытягивая шеи.

— Что скажете, Иван Павлович? — тихо спросил Березин.

Доктор молчал. Мысли неслись вскачь. Если Замятин — убийца, то кто убил его самого? Сообщник? Подражатель? Месть? Или… или Замятин вообще не был убийцей, а был очередной жертвой?

— Увезем тело в морг, — сказал он наконец. — Нужно полное вскрытие. И опрос всех, кто мог видеть Замятина этой ночью.

Он обвел взглядом улицу. Кондитерская Лехмина стояла на самом оживленном месте — рядом пристань, лавки, трактир. Кто-то должен был видеть, как старый доктор появился здесь. Кто-то должен был заметить, с кем он говорил, куда шел.

Или не заметил. Потому что убийца — тень. Невидимка. Тот, кто умеет появляться и исчезать бесшумно.

— Пойдемте, Николай Иванович, — Петров тронул Березина за плечо. — Работы много. И, кажется, мы с вами искали совсем не там, где надо.

В морге земской больницы было холодно, сыро и пахло формалином. Единственное окно под самым потолком давало скудный свет, и Березину пришлось зажечь керосиновую лампу, чтобы работать. Тело Замятина лежало на цинковом столе, накрытое простыней до пояса. Старое, иссохшее, с пергаментной кожей и узловатыми, скрюченными пальцами.

Иван Павлович сам делал разрез. Он работал молча, сосредоточенно, ловко орудуя скальпелем. Березин ассистировал, подавал инструменты, вытирал кровь, но видно было, что ему не по себе — все-таки Замятин был его коллегой, легендой, человеком, у которого он сам когда-то учился.

— Смотрите, — Иван Павлович раздвинул края раны на затылке, подсвечивая лампой. — Канал очень узкий. Тонкий предмет, возможно, игла или очень тонкая спица. Вошел точно в затылочное отверстие, между затылочной костью и атлантом.

— Это же надо знать анатомию, — прошептал Березин. — Туда даже опытный хирург не всякий раз попадет.

— Не просто знать, — Петров продолжал работать, осторожно препарируя ткани. — Нужно чувствовать. Рука должна быть твердой, как у скульптора. Одно неверное движение — и игла сломается, или уйдет не туда.

Он сделал паузу, всматриваясь в глубину раны.

— Игла прошла через затылочное отверстие, проникла в ствол головного мозга и достигла миндалевидного тела. М-да…

Березин сглотнул.

— Кто же его мог так?

— Не знаю. Подражатель? Признаться, я подозревал самого Замятина. Все-таки он врач, хирург, опыт имеется. Но как видите…

Иван Павлович отложил скальпель и вдруг замер.

— Погодите-ка.

Он взял руку Замятина, поднес к свету. Пальцы были узловатые, скрюченные, суставы распухшие — классический подагрический артрит в запущенной стадии. Петров повернул кисть, осмотрел ладонь, попросил Березина дать лупу.

— Смотрите, — сказал он тихо. — Суставы деформированы, подвижность ограничена. Такими пальцами он бы не смог удержать тонкую иглу, не то что сделать точный, сильный укол. Ему бы и ложку держать было больно.

Березин поднес лампу ближе, всмотрелся.

— Боже мой… — выдохнул он. — А ведь и в самом деле! Значит…

— Значит он изначально и не был убийцей!

В голове у Ивана Павловича стремительно выстраивалась новая картина. Замятин — не убийца. Он жертва. Очередная, девятая по счету. И если это так, значит, настоящий убийца все это время был рядом, наблюдал, как они топчутся вокруг ложной версии, и, возможно, посмеивался в усы.

— Кому мог помешать Замятин? — спросил он вслух. — Кому нужно было его убить именно сейчас, когда мы здесь, когда идет расследование?

— Может, он что-то знал? — предположил Березин. — Может, он видел убийцу? Или догадывался? Постойте, Замятин же тоже подходит под эту категорию жертв. «Страдающий».

— Что?

— Просто я так назвал… Все, кого убили, были страдающими, понимаете? У всех людей горе случилось, а убийца этот их как бы от этих страданий освобождал.

— Ну.

— У Родиона Алексеевича же дочь умерла…

— И в самом деле…

Иван Павлович снова взял руку Замятина, посмотрел на скрюченные пальцы.

— Бедный старик. Мы искали убийцу, а он все это время был просто свидетелем. Или даже не свидетелем — жертвой. Девятой. И мы опоздали.

Березин опустился на табурет.

— Я столько лет его знал, Иван Павлович. Учился у него. Он меня оперировать учил. А я… я готов был поверить, что он убийца. Потому что удобно. Потому что одинокий, странный, святой… Господи, прости меня.

— Не казните себя, Николай Иванович, — Иван Павлович положил руку ему на плечо. — Мы все ошибались. Но теперь мы знаем главное: убийца не Замятин. Убийца где-то рядом. Очень рядом. Потому что только тот, кто вхож в круг местных врачей, кто знает все сплетни и подозрения, мог так ловко подставить старика.

Он посмотрел на тело Замятина, на его блаженную, застывшую улыбку.

— Что будем делать? — спросил Березин.

Иван Павлович подошел к окну, посмотрел на серое, осеннее небо.

— Будем искать того, кто знает анатомию в совершенстве. Кто имеет доступ к тонким иглам или спицам. Кто мог быть рядом со всеми жертвами.

Он повернулся к Березину,

— Николай Иванович, вы должны понимать, что расследование порой бывает не совсем тактичным.

— Что вы имеете ввиду?

— Я хочу сказать, что порой, чтобы выйти на нужный след, нужно убрать все другие подозрения. Поэтому, Николай Иванович, скажите, что вы делали и где были сегодня вечером?

В морге повисла тяжелая, гнетущая тишина. Только где-то капала вода из плохо закрытого крана, да ветер посвистывал в щелях.

Допрос Березина был для Ивана Павловича делом малоприятным. Они успели сработаться за эти дни, и доктор чувствовал в коллеге родственную душу — такого же одержимого, честного, преданного делу врача. Но правила расследования есть правила. Убийца — свой. Из медицинского круга. Березин входит в этот круг. Значит, Березин должен ответить на вопросы.

Они сидели в кабинете Березина — в морге решили допрос не устраивать. За окном моросил дождь, в приемной покашливали пациенты. Иван Павлович мял в руках карандаш, не зная, как начать.

— Николай Иванович, — наконец сказал он. — Мне нужно спросить вас об одной деликатной вещи.

Березин поднял глаза. Посмотрел внимательно, с каким-то странным выражением — то ли понимания, то ли обреченности.

— О моем алиби? — спросил он тихо. — На ночь убийства Замятина?

Петров кивнул, чувствуя себя последней сволочью.

— Простите, Николай Иванович. Я вынужден. Вы понимаете — убийца среди врачей. И я должен проверить всех. Вас в том числе.

Березин отложил перо, откинулся на спинку стула. Лицо его было усталым, но спокойным.

— Понимаю, Иван Павлович. Не вы первый, не вы последний. — Он вздохнул. — Я был дома. С женой. Варвара подтвердит, если что.

Петров записал. Обычная фраза. Жена подтвердит. Сто раз так бывало. Но что-то в интонации Березина заставило его насторожиться — какая-то неуверенность, легкая тень, мелькнувшая в глазах.

— Варвара может подтвердить, что вы не выходили из дома? — уточнил он. — Всю ночь?

Березин замялся. Всего на секунду, но Петров это заметил.

— Видите ли, Иван Павлович… — Березин потер переносицу. — Варвара… она не может подтвердить, что я был дома всю ночь. Потому что ее самой не было часть ночи.

Петров насторожился.

— Куда же она уходила?

Березин помолчал, потом встал, подошел к окну. С минуту смотрел на дождь, барабанящий по стеклам.

— Это личное, Иван Павлович. Очень личное. Но раз надо для дела… — Он повернулся. — У Варвары есть подруга, Надежда Петровна Казаринова. Вдова. Муж ее, Павел, был моим другом, вместе на фронте служили. Погиб в восемнадцатом под Царицыном. Надежда после его смерти очень сдала, болеет, по ночам не спит, места себе не находит. Варвара к ней ходит почти каждую ночь. Сидит, успокаивает, разговаривает. Иногда до утра.

Он снова сел, устало оперся локтями о стол.

— Третьего дня Надежде особенно плохо было — годовщина смерти мужа. Сами понимаете. Варвара ушла к ней около полуночи, вернулась часа в четыре утра. Я оставался дома один. Спал, если честно, как убитый — накануне сутки дежурил. Никуда не выходил. Но подтвердить это, кроме Варвары, некому. А она… она у подруги была. Та подтвердит, но Надежда в таком состоянии, что ее показания… Сами понимаете.

Петров задумался. История выглядела правдивой, даже слишком правдивой — такими деталей не придумывают. Но проверить ее было практически невозможно.

— Адрес Надежды Петровны? — спросил он.

— Угол Покровской и Малой Посадской, дом семь, флигель во дворе. — Березин вздохнул. — Сходите, Иван Павлович. Только предупреждаю — она не в себе. Может, даже не поймет, о чем речь. Но если сможет подтвердить, что Варвара была у нее…

Он не договорил. Петров кивнул, записывая адрес.

— Я схожу, Николай Иванович. Не из недоверия к вам. Вы понимаете.

— Понимаю, — Березин криво усмехнулся. — Дело есть дело. Даже если дело — твой собственный коллега.

Они помолчали. Дождь за окном усилился, барабанил по подоконнику, стекал по стеклам мутными ручьями.

— Есть еще кое-кто, — Березин вдруг оживился, когда Петров уже взялся за дверную ручку. — Совсем из головы вылетело. Старушка на первом этаже, Анфиса Григорьевна.

Иван Павлович обернулся.

— Соседка?

— Да. Живет под нами, в квартире напротив лестницы. Вдова, восемьдесят лет, почти не выходит. Спит чутко — возрастное. И, знаете, у нее привычка: она дверь приоткрывает, чтобы слышать, кто по лестнице ходит. Говорит, одной страшно, а так хоть знаешь, что соседи рядом.

Березин провел рукой по лицу, собираясь с мыслями.

— Я к чему это. У нас в парадном дверь старая, жутко скрипучая. Открыть ее бесшумно невозможно — она как заорет на весь подъезд. Да вы и сами слышали. Анфиса Григорьевна всегда по этому скрипу определяет, кто когда пришел-ушел. Она мне как-то жаловалась: «Вы, Николай Иванович, вчера в полвторого ночи с работы вернулись, я аж подскочила — думала, пожар». А я и вправду в полвторого с дежурства пришел.

Петров заинтересованно приподнял бровь.

— И вы думаете, она запомнила, кто выходил в ту ночь?

— Уверен. Она каждую ночь запоминает. Ей заняться больше нечем, вот и ведет свой дневник скрипов. — Березин грустно усмехнулся. — Я сначала раздражался, а теперь рад, что она есть. Сходите к ней, Иван Павлович. Квартира три, первый этаж, сразу направо от входа. Она, правда, глуховата, но если громко говорить — услышит. И впустит, если скажете, что от меня.

— Значит, в ту ночь она тоже слышала, как Варвара выходила?

— Должна была. И если больше никто не выходил и не входил — значит, я действительно был дома. — Березин посмотрел Петрову прямо в глаза. — Я не прошу верить мне на слово, Иван Павлович. Просто проверьте. И если Анфиса Григорьевна скажет, что ночью был только один скрип — Варварин, значит, я говорю правду.

— Я верю вам, Николай Иванович. Но проверить все равно должен. Вы понимаете.

— Понимаю, — Березин устало кивнул. — Идите. А я пока здесь… с живыми. Дел по горло.

Иван Павлович вышел из больницы и направился к дому Березина. Дождь все еще моросил, но уже не так сильно. Город дышал сыростью, осенью, близкой Волгой. В голове крутились мысли о старушке-соседке, о скрипучей двери, о том, как порой судьба зависит от таких вот мелочей — чьего-то бессонного слуха, старой дверной петли, привычки считать чужие шаги.

Анфиса Григорьевна — вот кто теперь мог стать ключом к алиби Березина. Или, наоборот, разрушить его.

Парадная дверь и впрямь скрипела так, что Иван Павлович поморщился — железная дверь с чугунной ручкой, петли ржавые, несмазанные. Такой скрип разбудит кого угодно.

Квартира три была направо, сразу у входа. Петров постучал — сначала тихо, потом громче. За дверью зашаркали шаги, закашляли, и наконец дверь приоткрылась, насколько позволяла цепочка.

— Кто таков? — спросил старческий, но бойкий голос.

— Анфиса Григорьевна? Я от Николая Ивановича, доктора Березина. Иван Павлович Петров, из Москвы. Можно войти? Поговорить надо.

Глаз подозрительно сощурился, изучил Петрова с головы до ног, потом цепочка звякнула, дверь открылась.

Старушка была маленькая, сухонькая, в темном платке и длинной юбке. Лицо в морщинах, но глаза живые, быстрые, все примечающие. В руке она держала трость, но опиралась на нее скорее для солидности, чем по необходимости.

— Проходите, Иван Павлович, — пригласила она. — Чай будете? Правда, заварка старая, но кипяток свежий.

— Спасибо, не откажусь.

Комната была маленькая, чистенькая, с образками в углу, с геранью на подоконнике и вязаными салфеточками на комоде. Пахло сушеной мятой и еще чем-то домашним, уютным. Анфиса Григорьевна усадила гостя за стол, поставила чайник, достала две чашки с золотым ободком — видно, берегла для особых случаев.

— Вы по делу? — спросила она, присаживаясь напротив. — Про убийство доктора Замятина, поди?

Петров удивился, но вида не подал.

— А вы откуда знаете?

— Так весь город говорит, — старушка махнула рукой. — У нас, батенька, новости быстро расходятся. А вы, значит, из Москвы следователь?

— Вроде того. Я врач, но помогаю расследовать эти смерти.

Анфиса Григорьевна кивнула, будто именно этого и ожидала.

— А ко мне зачем?

— Хочу спросить про ночь убийства. Вы хорошо спите?

— Плохо, — старушка вздохнула. — Возраст, батенька. Спать не сплю, дремлю. Каждый шорох слышу. А уж дверь наша парадная — она как заорет, я аж подскакиваю.

— И в ту ночь слышали?

— А как же. Варвара Тимофеевна выходила. Где-то около полуночи. Я еще подумала: опять к подружке своей, к Надежде. Она часто ходит, по ночам-то. Болеет та сильно, бедная.

Петров насторожился.

— А больше никто не выходил? До утра?

— Никто. Я бы услышала. У меня слух, слава Богу, пока есть. Дверь больше не скрипела. А утром, уже часов в семь, Николай Иванович вышел. Я как раз вставала, слышала.

— А Варвара Тимофеевна когда вернулась?

— Часа в четыре, где-то. Я слышала, как она тихонько вошла, дверь придерживала, чтоб не скрипела. Но все равно я проснулась. Привычка уже.

Иван Павлович записал в блокнот. Выходит, Березин говорит правду. Варвара ушла около полуночи, вернулась в четыре. Сам он не выходил. Алиби подтверждается.

— Спасибо вам, Анфиса Григорьевна, — сказал он, отпивая чай. — Очень помогли.

— Да за что ж? — старушка смущенно улыбнулась. — Я всегда рада помочь. Николай Иванович — хороший человек. И Варвара его — золото. Такая женщина, такая… Я ее очень уважаю.

— Вы ее давно знаете?

— Как они въехали, так и знаю. Года два уже. А до того я ее не встречала. Она из других мест, кажется, из-под Самары. Но женщина хорошая, добрая. И столько горя натерпелась, бедная.

Иван Павлович навострил уши.

— Горе? Какое?

Старушка замялась, но потом, видно, решила, что раз человек из Москвы, то можно.

— Она же на фронте была, — сказала Анфиса Григорьевна тихо. — Санитаркой. На передовой, в самом пекле. Мне Николай Иванович рассказывал. Она не любит об этом говорить, но он однажды поделился, когда выпили немного. Варвара-то его с войны вытащила, раненого. Потом они и поженились.

Петров почувствовал, как холодок пробежал по спине.

— Санитаркой? В хирургическом?

— Не просто в хирургическом, — старушка понизила голос. — В операционной. Она ж медсестрой была, ассистировала хирургам. Инструменты подавала. Говорят, очень умелая была. Руки — золото. Только после войны бросила это дело. Вернулась и сказала: не могу больше. Тяжело психологически. Столько смертей за эти годы… Вот и работает теперь где-то в конторе, бумажки перебирает. А ведь могла бы великим хирургом стать, если б не война. А вы чего чай не пьете? Холодно на улице, грейтесь горяченьким.

Старушка засуетилась, подливая кипятку гостю.

— Спасибо. А вы, Анфиса Григорьевна, сами-то давно здесь живете? В Спасске?

Старушка оживилась — видно было, что редкие гости для нее радость, и она готова говорить часами.

— Ой, батенька, давно! Я ж коренная. Еще при царе здесь замуж выходила. Покойный мой, Григорий Ильич, на пристани работал, грузчиком. Сильный был, здоровый. А помер — глупость какая: простудился на разгрузке, а лекарств тогда не было, вот и… — Она вздохнула, перекрестилась на образ в углу. — Сорок лет уж как одна.

— И все одна? — участливо спросил Петров.

— А чего мне? Дочка в Москве живет, замужем за инженером. Зовет к себе, а я не еду. Здесь все родное. — Она обвела рукой комнату. — И соседи хорошие. Особенно Варвара Тимофеевна. Если что надо — всегда поможет. И хлеба принесет, и лекарство, если захвораю. Вчера вот, — старушка оживилась, — зашла ко мне, чай пили. Я ей пирожков своих дала, она очень хвалила. Говорит, как у мамы в детстве. А хотите, я и вам испеку? Да хоть сейчас. Не долго. Тесто я поставила с утра еще. Сейчас поднялось уже.

— Нет, спасибо большое! — улыбнулся Иван Павлович. — Мне правда некогда. Работа.

— Вот так работаете, работаете, — заворчала старушка. — А жить то когда?

Иван Павлович не нашелся что ей ответить.