Земский докторъ. Том 10. Улыбка мертвеца

Глава 9

Иван Павлович долго мыл руки. Вода в эмалированном тазу быстро окрасилась в буро-розовый цвет, но он все тер и тер пальцы, словно пытался смыть не только кровь и формалин, но и само знание, только что открывшееся им. Березин стоял рядом, прислонившись к стене, и молчал. Оба тяжело дышали, хотя физической работы уже не было.

Наконец Иван Павлович вытер руки ветошью, бросил ее в угол и обернулся к коллеге. Тот выглядел так, будто постарел лет на десять за этот час — осунулся, побледнел, под глазами залегли глубокие тени.

— Николай Иванович, — голос Петрова звучал устало, но твердо. — Нам нужно поговорить.

— О чем? — Березин поднял на него глаза, и в них читалась растерянность человека, которого только что выбросили из привычной картины мира.

— О Замятине. О Родионе Алексеевиче.

Березин вздрогнул, выпрямился.

— Иван Павлович, вы что… вы думаете?.. Нет, это невозможно. Вы просто не знаете его. Родион Алексеевич — это… это легенда. Если бы не он, я бы, наверное, не стал врачом.

— Вот и расскажите мне о нем, — попросил Иван Павлович, присаживаясь на табурет у стены. — Расскажите все, что знаете. Кто он, откуда, чем живет. Я хочу понять.

Березин помялся, но сел напротив, на перевернутый ящик из-под инструментов. Задумался, собираясь с мыслями.

— Родион Алексеевич Замятин, — начал он негромко, словно боялся, что стены морга услышат и передадут его слова. — Ему сейчас за семьдесят, точно никто не знает. Родился еще при Александре Втором, в крепостное право, можно сказать. Из мещан, сам пробивался. Учился в Московском университете, блестяще окончил, мог в столице остаться, но поехал в земство. Говорил: «Там, где нужнее».

Иван Павлович слушал внимательно, не перебивая.

— Он тридцать лет проработал в нашей земской больнице, — продолжал Березин, и голос его теплел, когда он говорил об учителе. — Хирург от Бога. В японскую войну ушел добровольцем, в полевом госпитале работал — сутками не спал, руки не опускал. Говорят, за одну ночь до сорока операций делал. Ампутации, трепанации, все что угодно. Оттуда вернулся с медалями, но сам о них никогда не рассказывал. Скромный был, всегда говорил: «Я делал свое дело».

Иван Павлович кивнул, отметив про себя: «трепанации». То есть с черепами работать умеет, и давно.

— А после войны снова в земстве, — продолжал Березин. — Я к нему пришел молодым фельдшером, ничего не умел. Он меня всему научил. Знаете, как он учил? Не тыкал носом, не ругал, а просто показывал. Говорил: «Смотри, Николай. Запоминай. Руки должны помнить, голова — понимать, а сердце — чувствовать, когда больно, а когда просто страшно».

Он замолчал, глядя куда-то в сторону, словно видел сейчас не сырой подвал морга, а светлую операционную прошлого.

— Он гениальный диагност, Иван Павлович. Я такого больше не встречал. Бывало, привезут больного — все руками разводят, а он посмотрит, послушает, спросит о чем-то — и говорит: «У него то-то и то-то». И всегда в точку. Сотни жизней спас, если не тысячи. К нему приезжали из других губерний, из Петрограда даже. Просили перебраться в столицу — отказывался. Говорил: «Здесь мое место, здесь люди, которым я нужен».

— А сейчас? — спросил Иван Павлович. — Он же, кажется, уже не работает в больнице?

— Да, — вздохнул Березин. — Лет пять назад ушел. Здоровье подвело. Подагра замучила, сердце шалит. Ему тяжело подолгу стоять у стола, да и зрение уже не то. Но прием ведет на дому, частным образом. К нему очередь, Иван Павлович. Люди едут из соседних городов, села приезжают. Он берет недорого, многим вообще бесплатно помогает. Говорит: «Деньги — бумага, а жизнь — одна».

Иван Павлович слушал, и перед ним вставал образ старого, больного, но мудрого врача, посвятившего жизнь служению людям. Именно таким Замятин и показался ему при встрече на берегу, именно таким он выглядел за ужином — уставшим, но сохранившим ясность ума и теплую, чуть печальную мудрость.

— Он вообще много говорит о смерти в последнее время? — осторожно спросил Иван Павлович.

Березин задумался.

— Вы знаете… я раньше не замечал. А вот вчера, за ужином… — Он запнулся. — Вы же слышали, что он говорил? Про то, что смерть иногда — милосердие?

— Слышал, — кивнул Иван Павлович.

— Я никогда не слышал от него такого, — признался Березин. — Он всегда боролся за жизнь до последнего. Помню, ребенка привезли, безнадежного совсем, все врачи сказали — не жилец. А он трое суток не отходил, и выходил. Говорил: «Пока есть хоть искра, надо дуть, а не гадать, погаснет или нет». А тут вдруг…

Он замолчал, и в тишине подвала было слышно только, как капает вода где-то в углу.

— Может, возраст, — неуверенно предположил Березин. — Люди к старости о душе думают. О том, что будет после. Может, он просто… устал? Столько смертей видел, столько боли…

— Может быть, — согласился Иван Павлович, но в голосе его не было уверенности.

Он вспомнил вчерашний вечер. Уютную столовую, Варвару Тимофеевну с ее пирогами, тихий свет лампы. И Замятина, который говорил о смерти так спокойно, так… философски, будто речь шла о погоде или о видах на урожай.

«Иногда смерть — это не зло. Иногда это милосердие. Иногда это единственное, что может прекратить страдания, когда уже ничего нельзя сделать».

Тогда, за ужином, эти слова прозвучали как мудрость старого человека, много пережившего и много понявшего. Теперь, после того, что они увидели в мозгу Егора, они звучали иначе. Страшно. Зловеще. Как оправдание.

«Если он уходит без боли, без страха, с миром в душе… Может быть, это и есть настоящий покой?»

Иван Павлович вспомнил улыбку Егора. Спокойную, блаженную, счастливую. Таким ли бывает покой? Или это что-то другое?

— Николай Иванович, — сказал он медленно, догадавшись. — А скажите… у Замятина ведь тоже была дочь? Ольга? Которая умерла? Это ведь ее могилу мы нашли на той стороне?

Березин кивнул.

— Была. Давно, лет двадцать назад. Я ее уже не застал, когда пришел в больницу. Говорят, красавица была, умница. Помогала отцу, медсестрой работала. И вдруг умерла. Молодая совсем. Никто толком не знает от чего. Говорили по-разному: и тиф, и несчастный случай, и… — он запнулся.

— И что?

— Не хочу сплетни пересказывать, — твердо сказал Березин. — Я этого не видел, не знаю. А слухи в городе всегда ползут, особенно про таких людей.

Иван Павлович понял: большего от Березина не добьешься. Да и не нужно было. Главное он уже знал.

Замятин — легенда. Гениальный хирург, знающий анатомию в совершенстве. Человек, который умеет делать трепанации. Который тридцать лет резал живых и мертвых. Который потерял дочь при загадочных обстоятельствах. Который теперь философствует о смерти как о милосердии.

И который живет в городе, где люди умирают во сне с улыбкой на лице после точнейшего укола в миндалевидное тело.

— Иван Павлович, — тихо спросил Березин. — Вы думаете… он может быть причастен?

Петров посмотрел на коллегу. В глазах Березина было столько боли, столько нежелания верить в эту страшную мысль, что у Петрова сжалось сердце.

— Я ничего не думаю, Николай Иванович, — ответил он устало. — Пока. Но мы должны проверить все. Любую версию. Даже самую страшную. Даже самую невероятную.

Он поднялся, разминая затекшие ноги.

— Идите по своим делам, наверняка больных очередь уже, — сказал он Березину. — А мне пока нужно еще кое-что обдумать.

Березин хотел возразить, но посмотрел на Петрова и понял: спорить бесполезно. Он молча кивнул и вышел.

Иван Павлович остался один. В подвале было тихо, только капала вода. Три тела лежали на столах, накрытые простынями. И у каждого под простыней — застывшая улыбка.

Иван Павлович уже собрался написать письмо Семашко с предварительными итогами и своими догадками, когда услышал шаги на лестнице. Тяжелые, уверенные, не те, что у санитарок или фельдшеров. Кто-то спускался в подвал неторопливо, с чувством собственного достоинства.

Доктор обернулся. В дверях морга стоял человек.

Лет сорока, коренастый, в кожанке и сапогах, с портфелем под мышкой. Лицо грубоватое, скуластое, глаза маленькие, цепкие, как у хищника. На поясе — кобура. Не из тех, кто носит оружие для красоты.

— Доктор Петров? — спросил он, не здороваясь.

— Да. А вы?

— Заведующий уездным отделом управления, — человек говорил отрывисто, с легким намеком на начальственный тон. — Фамилия моя Копылов. Степан Ильич.

Петров вопросительно поднял бровь. Должность звучала внушительно, хотя он не вполне понимал, что именно она означает в местной иерархии власти. В нынешнее время структура губернских и уездных органов только формировалась, и отделы и управления занимались административно-исполнительными функциями, включая надзор за порядком.

— Чем обязан? — спросил Иван Павлович.

Копылов прошел вглубь морга, брезгливо оглядываясь по сторонам. Запах формалина и смерти, видимо, его не смущал — или он умело это скрывал.

— Дело у меня к вам, — сказал он, останавливаясь в шаге от стола с телом и демонстративно не глядя на вскрытый череп. — Разговор есть.

— Слушаю.

Копылов помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил, глядя куда-то в сторону:

— Вы, доктор, человек в нашем городе новый. Из Москвы. С мандатом от самого наркома. Это мы понимаем, уважаем. Но народ у нас темный, суеверный. Вы уж не обессудьте.

— К чему вы клоните? — прямо спросил Иван Павлович.

— К тому, что люди шепчутся, — Копылов наконец посмотрел ему в глаза. Взгляд был тяжелый, немигающий. — О смерти этой, о заразе. По базарам слухи ползут, бабки на лавках языками чешут. Говорят, мор по городу идет, а московский доктор трупы режет, ищет что-то, а толку нет. Вы уж простите за прямоту, но народ волнуется. А нам тут порядок блюсти надо.

Иван Павлович слушал молча, и внутри у него закипало глухое раздражение.

— И что вы предлагаете? — спросил он сдержанно. — Прекратить расследование? Закрыть глаза на девять трупов?

— Я ничего не предлагаю, — Копылов качнул головой. — Я просто довожу до вашего сведения. Вы человек ученый, вам виднее, сколько тут еще копаться. Но люди спрашивают: когда это кончится? И когда вы, Иван Павлович, обратно в Москву поедете?

Последние слова прозвучали как намек. Откровенный и не слишком вежливый.

Петров усмехнулся — невесело, устало.

— Я уеду, когда разберусь, что здесь происходит. А происходит здесь, Степан Ильич, нечто очень странное. И если вы хотите порядка, вы должны быть заинтересованы в том, чтобы я докопался до истины.

— Истина истиной, — Копылов поморщился. — А порядок порядком. Вы уж не обижайтесь, но я обязан вас предупредить: затянется ваше расследование надолго — могут быть… неприятности.

— Угрозы? — Петров поднял бровь.

— Предупреждение, — жестко поправил Копылов. — Из лучших побуждений. У нас город тихий, революция отгремела, гражданская война кончилась. Люди жить хотят, работать, а не бояться, что по улицам зараза гуляет. А если слухи пойдут, что это не зараза, а убийца — так вообще паника начнется. Вам это надо?

Иван Павлович посмотрел на него, и в голове его вдруг мелькнула мысль: «А не послал ли этого Копылова кто-то конкретный? Не сам ли Замятин? Или кто-то из его круга?»

— Вы кого-то конкретно представляете, Степан Ильич? — спросил он в упор. — Или просто так, от себя говорите?

Копылов на мгновение смешался, но быстро взял себя в руки.

— Я от власти говорю. От уездной. У нас тут свои порядки, московские не всегда подходят.

— Порядки везде одни, — отрезал Иван Павлович. — Труп — это труп. Убийство — это убийство. А эпидемия — это эпидемия. И пока я не пойму, с чем мы имеем дело, я отсюда не уеду. Можете передать это всем, кого это касается.

Копылов помолчал, сверля его взглядом. Потом коротко кивнул — то ли соглашаясь, то ли принимая к сведению.

— Воля ваша, доктор. Но я предупредил. Дальше — сами.

Он повернулся и пошел к выходу. Уже на пороге обернулся:

— И еще… Вы тут со старухой этой, с Ненилой, разобрались? Говорят, она на вас с ножом кидалась. А вы ее отпустили. Зачем?

Иван Павлович усмехнулся.

— Она больна. Ей лечиться надо, а не в тюрьме сидеть.

— Лечиться, — повторил Копылов с кривой усмешкой. — Чудные вы люди, московские доктора. У нас тут таких не понимают. Баба припадочная, могла зарезать, а вы ее — лечить. Ну-ну.

Он вышел. Шаги затихли на лестнице.

Петров остался один. Он подошел к столу, накрыл тело Егора простыней, потом сел на табурет и задумался.

Разговор был неприятный. Очень неприятный. Копылов явно пришел не просто так — за ним кто-то стоял. Или он сам чувствовал, что расследование заходит на территорию, куда лучше не соваться.

«Значит, я на верном пути, — подумал Иван Павлович. — Если они хотят, чтобы я уехал, значит, бояться, что я найду правду.»

Он поднялся, собрал инструменты, спрятал образцы. Работы было много. А времени — неизвестно сколько.

Ближе к обеду, когда Иван Павлович уже заканчивал приводить в порядок записи после вскрытия, в дверь морга постучали.

— Иван Павлович! Николай Иванович! Вы тут? — раздался женский голос.

Березин, который все заглянул к доктору, сидел в углу на табурете, мрачный и задумчивый, встрепенулся.

— Варя? — удивленно сказал он и пошел открывать.

На пороге стояла Варвара Тимофеевна — раскрасневшаяся с холода, в пуховом платке, накинутом поверх пальто, с большой корзиной в руках. Из корзины вкусно пахло горячими пирожками и еще чем-то, отчего у Ивана Павловича, вспомнившего, что с утра маковой росинки во рту не было, предательски заурчало в животе.

— Вот, — сказала она, входя и ставя корзину на свободный табурет. — Сидите тут, голодные, небось, с самого утра. Я вам поесть принесла. Щи в горшочке, пирожки с капустой, чай в термосе. Ешьте, пока горячее.

— Варя, — Березин смотрел на жену с такой теплотой, что даже мрачное выражение его лица смягчилось. — Ну зачем ты… Сама тащилась через весь город…

— А кто ж вам принесет? — она махнула рукой. — Больничные щи ваши я знаю — вода водой. А вам силы нужны. И вам, Иван Павлович, тоже. Вы уж не побрезгуйте, поешьте с нами.

Иван Павлович хотел отказаться — неловко как-то, чужая женщина тащится через весь город, а он тут… Но запах пирожков был таким соблазнительным, а усталость и голод взяли свое.

— Спасибо, Варвара Тимофеевна, — искренне сказал он. — Вы нас просто спасаете.

— Вот и славно, — обрадовалась она. — Где тут у вас можно по-человечески поесть?

Под «по-человечески» в морге, конечно, ничего не нашлось. Но Березин привел их в маленькую комнатку рядом с ординаторской — тесный кабинетик с продавленным диваном, обшарпанным столом и единственным окном, выходящим во двор. Здесь было тесно, но чисто, и пахло не формалином, а старыми бумагами и табаком.

Варвара Тимофеевна быстро накрыла на стол — достала горшочек с горячими щами, разложила пирожки на газете вместо скатерти, разлила чай в алюминиевые кружки. Еда была простой, но такой домашней, что у Ивана Павловича на мгновение защемило сердце — вспомнилась Москва, своя кухня, жена…

— Ешьте, ешьте, — приговаривала Варвара Тимофеевна, пододвигая к ним горшочек. — Вы, Иван Павлович, не стесняйтесь, берите побольше. На вас лица нет, худой какой, не кормят вас в этой гостинице.

Иван Павлович улыбнулся и послушно взял ложку.

Обедали втроем в тесной комнатке, прижавшись друг к другу за маленьким столом. Щи оказались наваристыми, пирожки — румяными, с хрустящей корочкой. Иван Павлович ел и думал о том, как же все-таки меняется человек вдали от дома — мелочи, на которые дома не обратил бы внимания, здесь становятся почти событием.

— А утром к нам Копылов приходил, — вдруг сказал Иван Павлович, отрываясь от тарелки. — Из отдела управления. Разговор был неприятный.

Варвара Тимофеевна насторожилась.

— Степан Ильич? — переспросила она, и в голосе ее появились тревожные нотки. — И что ему надо было?

— Да вот, — Березин покосился на Петрова, — интересуется, долго ли Иван Павлович еще у нас пробудет. Народ, говорит, шепчется, боится заразы. И вообще, намекал, что лучше бы поскорее закончить и уехать.

— Ах, Копылов… — Варвара Тимофеевна покачала головой, и на лице ее появилось выражение брезгливости. — Нехороший человек. Вы, Иван Павлович, с ним поосторожнее.

— Почему вы так говорите? — спросил Иван Павлович, откладывая ложку.

Варвара Тимофеевна помялась, но, видно, не говорить не могла.

— Да он еще при старом режиме в полиции служил, — сказала она вполголоса. — Околоточным надзирателем. Потом, когда революция, быстро перекрасился, в совдеп подался. Такие всегда к власти льнут, где бы она ни была. А народ про него разное говорит… Говорят, он и в ЧК стучал на своих, и в продразверстке усердствовал сверх меры. Мужиков пороли за недоимки, а он командовал. Нехороший человек, одним словом. Вы с ним ухо востро держите.

— Спасибо, Варвара Тимофеевна, — сказал Иван Павлович. — Предупрежден — значит, вооружен.

Она вздохнула, помешала ложечкой в кружке.

— А вы, Иван Павлович, расскажите, как у вас дела-то? — осторожно спросила она. — Нашли что-нибудь? Поняли, отчего люди умирают?

Иван Павлович внутренне напрягся. Не хотелось ему обсуждать это с посторонними, пусть даже с женой Березина. Но Березин, не заметив его колебаний, уже заговорил:

— Мы сегодня такое нашли, Варя! — голос его звучал взволнованно, почти восторженно. — Представляешь, у Смирнова, у Егора, на голове — точка! Маленькая, с булавочную головку. И мы вскрыли череп, и оказалось…

— Николай Иванович! — перебил Иван Павлович чуть резче, чем хотел.

Березин осекся, посмотрел на него удивленно.

— Что?

Иван Павлович вздохнул. Варвара Тимофеевна смотрела на него с пониманием и легкой обидой.

— Простите, Варвара Тимофеевна, — мягко сказал он. — Я не хочу ничего скрывать лично от вас. Но дело это очень опасное. И чем меньше людей знают детали, тем безопаснее для всех. Для вас в том числе.

Она опустила глаза, покивала.

— Я понимаю, Иван Павлович. Вы уж не думайте, я не из любопытства. Просто… страшно мне. Столько смертей, и непонятно отчего. А вы тут с Николашей… Я ж за него боюсь.

— Я понимаю, — повторил Иван Павлович. — И обещаю вам: как только появится что-то определенное, вы узнаете. Но пока… пока мы сами в потемках бродим.

Березин, поняв свою оплошность, виновато замолчал и уткнулся в кружку.

Доедали в тишине. Иван Павлович чувствовал себя неловко, но понимал, что поступил правильно. Чем меньше людей в курсе — тем меньше шансов, что информация уйдет к тому, кому не надо. А кто знает, может быть, даже Варвара Тимофеевна, сама того не желая, может что-то сказать не там и не тогда?

Когда она собрала посуду и ушла, поцеловав мужа в щеку и кивнув Ивану Павловичу на прощание, в комнате повисла тишина. Березин сидел, глядя в одну точку, и молчал.

— Николай Иванович, — мягко начал Иван Павлович. — Я понимаю, вы рады поделиться открытием. Понимаю, что Варвара Тимофеевна — ваш самый близкий человек. Но… это дело может быть опаснее, чем мы думаем. И чем меньше людей знают детали, тем лучше. Для всех. Для нее в том числе.

Березин поднял на него глаза.

— Вы думаете, она может… проболтаться? Да она никогда…

— Я ничего не думаю, — перебил Иван Павлович. — Я просто знаю: тайну хранит только тот, кто молчит. Как только вы сказали — тайны больше нет. А если эта тайна попадет к тому, кто не должен ее знать… последствия могут быть страшными.

Березин помолчал, потом кивнул.

— Вы правы. Я погорячился. Больше не повторится.

— Хорошо, — Иван Павлович встал, подошел к окну. — А теперь, Николай Иванович, мне нужно вам кое-что сказать.

Березин насторожился.

— Я хочу сегодня ближе к вечеру сходить к Замятину, — сказал Иван Павлович, не оборачиваясь. — Поговорить с ним. Осторожно, без лишнего. Посмотреть, как он отреагирует, что скажет. Если он причастен, должны быть улики. Следы. Что-то, что выдаст его. Может быть, в его доме, в его записях, в его аптечке. Мне нужно это проверить.

— Иван Павлович, — Березин подошел ближе, голос его дрожал. — Если вы пойдете и найдете что-то… что тогда?

Иван Павлович обернулся, посмотрел ему прямо в глаза.

— Если я найду доказательства, Николай Иванович, — сказал он медленно, — тогда мы сможем его арестовать. И прекратить эту вакханалию смерти. Раз и навсегда.

Березин побледнел.

— А если не найдете?

— Если не найду, — Иван Павлович усмехнулся, — значит, буду искать дальше. Пока не найду. Другого выбора у нас нет.

Он положил руку Березину на плечо.

— Вы со мной?

Березин помолчал, потом кивнул. Решительно, твердо.

— С вами, Иван Павлович. Куда ж я теперь денусь.