Земский докторъ. Том 10. Улыбка мертвеца

Глава 7

В гостиницу Иван Павлович вернулся уже в сумерках. Мокрая одежда противно липла к телу, зубы выбивали мелкую дробь — вода в Волге была студёной, не хуже крещенской. Старичок-портье ахнул, увидев постояльца, засуетился, побежал греть чай, а Петров поднялся в номер, скинул с себя всё и долго растирался жёстким полотенцем, пока кожа не согрелась.

Переодевшись в сухое, он уже собирался лечь и просто провалиться в сон, когда в дверь постучали. На пороге стоял Березин — тоже переодетый, чисто выбритый, но всё ещё с синевой под глазами от пережитого.

— Иван Павлович, — сказал он решительно, — я вас приглашаю. Ко мне домой, на ужин. Супруга моя, Варвара Тимофеевна, такого борща наварила — пальчики оближете. И пироги с капустой. Вы же с утра поди ничего не ели, кроме той каши.

Иван Павлович хотел отказаться. Хотел сказать, что устал, что ему нужно обдумать всё, что случилось за день, что сил нет ни на какие разговоры. Но Березин смотрел на него с такой тёплой, почти умоляющей настойчивостью, что отказаться было невозможно.

— Хорошо, — сдался Иван Павлович. — Только ненадолго. Честное слово, я сегодня еле на ногах стою.

— Ненадолго, ненадолго, — закивал Березин. — Поужинаем — и отдыхать.

Варвара Тимофеевна встретила их в прихожей. Она улыбалась, хотя в глазах всё ещё читалась тревога.

— Проходите, Иван Павлович, проходите, — засуетилась она, принимая пальто. — Николаша мне всё рассказал — и про переправу, и про Бобровку, и как вы чуть не утонули. Господи, страсти какие! Ну ничего, ничего, живы-здоровы — и слава Богу. Садитесь к столу, сейчас ужинать будем.

Иван Павлович прошёл в столовую — небольшую, но уютную комнату с большим обеденным столом под льняной скатертью, с тяжёлыми шторами на окнах и старой, но добротной мебелью. В углу тикали напольные часы с маятником, на стенах висели фотографии в рамках — судя по всему, семейные.

Но, как оказалось, к ужину пришли еще гости. Точнее, гость.

В глубоком кресле у окна, с книгой в руках, сидел Родион Алексеевич Замятин. Увидев вошедших, он отложил книгу, опираясь на трость, приподнялся.

— А, Иван Павлович! — голос его звучал тепло, приветливо. — Вот и свиделись снова. Николай Иванович пригласил меня разделить трапезу. Не отказался — грех отказываться от Варвариной стряпни.

— Родион Алексеевич, — Иван Павлович шагнул к нему, пожал протянутую руку. — Рад вас видеть. Не ожидал…

— Я тоже не ожидал, — усмехнулся Замятин. — Думал, постою на берегу, посмотрю на реку и пойду домой, к своим книгам. А тут Николаша подошёл, пригласил. Ну и Варвара Тимофеевна — спасибо ей — все так вкусно приготовила, что отказаться не было никаких сил.

— Садитесь, садитесь, господа! — Варвара Тимофеевна уже вносила из кухни большую миску, от которой валил пар. — Борщ, горячий, со сметаной. И пирожки сейчас будут.

Они расселись за столом. Петров — напротив Замятина, Березин — во главе, рядом с женой, которая суетилась, наливая, подавая, приговаривая.

Борщ и правда оказался замечательный — наваристый, с мясом, с доброй ложкой сметаны. Пирожки — с капустой, с яйцом, румяные, ещё горячие. Петров только сейчас понял, как проголодался за этот безумный день. Он ел молча, слушая разговор и изредка вставляя слова.

Березин махнул рукой и вдруг расхохотался — так неожиданно и заразительно, что Петров невольно улыбнулся.

— Вы чего, Николай Иванович?

— Вспомнил, — Березин всё смеялся, вытирая выступившие слёзы. — Вспомнил, как мы сегодня… того… купались. Вы представляете, Варя, сидим мы в лодке, уже берег рядом, а дед Матвей гребёт и орёт на всю Волгу: «Сидеть, ироды, не дёргаться!» А сам белый как мел — тоже боится, но виду не подаёт. И тут — бац! Волна! Лодка набок, и мы все трое — бултых!

Варвара Тимофеевна ахнула, прижав руки к груди.

— Николаша! Вы ж могли утонуть!

— Да не утонули же, — отмахнулся Березин. — Ты дальше слушай. Выныриваю я — холодно, воды наглотался, ничего не вижу. А рядом Иван Павлович выныривает и сразу: «Николай Иванович, вы живы? Держитесь за меня!» Герой! Сам тонет, а других спасает!

Петров смущённо кашлянул.

— Ну, не тонул я вовсе. Там мелко уже было.

— А я не знал! — захохотал Березин. — Я думал — всё, конец! Прощай, Варя, прощай, любимая! А тут дед Матвей выныривает рядом и как заорёт… — Березин сделал паузу, собираясь с духом, и выдал: — «Ёшкин кот, чтоб вас черти драли, чтоб вы сгорели, чтоб вы утопли, ироды! Лодку мне угробили, паразиты, сто лет на ней рыбачил, а теперь она на дне, чтоб вы лопнули, чтоб вас разорвало, чтоб у вас животы завязались узлом!»

Он кричал это, явно подражая стариковскому скрипучему голосу, и так похоже, что даже Варвара Тимофеевна, несмотря на испуг, прыснула в кулак.

— А мы стоим по пояс в воде, мокрые, замёрзшие, трясёмся, а он орёт без остановки, — продолжал Березин, давясь смехом. — И такие слова, такие обороты! Я, Варя, за всю жизнь столько не слышал, сколько он за одну минуту выдал. И про нашу родню, и про наши внутренности, и про то, куда нам теперь дорога… А я, между прочим, медицинский заканчивал. А уж там ругаться умеют. Иван Павлович, наверное, подтвердит!

— И что вы? — спросила Варвара Тимофеевна, вытирая слёзы.

— А мы стоим и ржём, как кони! — Березин снова захохотал. — Иван Павлович, вы ж видели? Мы стоим, зубами стучим, а сами смеёмся, остановиться не можем. Прямо истерика какая-то. А дед Матвей на нас орёт, а потом как махнёт рукой: «Да пропадите вы пропадом, бездари!» И поплыл лодку вылавливать.

Петров улыбался, вспоминая эту сцену. Действительно, было в ней что-то абсурдное, почти театральное — трое мокрых мужиков посреди холодной реки, и старик, извергающий такие ругательства, что хоть записывай.

— А знаете, что самое смешное? — добавил он. — Когда мы выбрались на берег и отсмеялись, дед Матвей подошёл ко мне и говорит: «Ты, московский, хоть и безрукий, а мужик нормальный. Не ноешь. Уважаю». И руку пожал.

— Это ж надо, — покачала головой Варвара Тимофеевна. — Чуть не утонули, а он — уважаю. Вы, Иван Павлович, не стесняйтесь, берите добавки. Вон вы какой худой, вас в Москве, поди, совсем не кормят?

— Кормят, Варвара Тимофеевна, — улыбнулся Иван Павлович. — Но так вкусно, как у вас, — давно не ел.

Замятин ел медленно, с достоинством, изредка поглядывая на Петрова поверх очков. В свете керосиновой лампы его лицо казалось ещё более благородным — глубокие морщины, седая бородка, спокойные, мудрые глаза.

— Ну, рассказывайте, — сказал он наконец, отодвигая пустую тарелку. — Вы сегодня в Бобровке были. Нашли что-нибудь?

Березин оживился, отложил ложку.

— Ой, Родион Алексеевич, такое творится! — начал он горячо. — Мы к столяру ходили, к Егору Смирнову. Тому самому, что третьего дня умер. Вы слышали?

— Слышал, — кивнул Замятин. — Аннушку его недавно схоронили, а теперь и он. Тяжёлое дело. Впрочем…

Гость сделал паузу, невольно привлекая взгляды.

— С другой стороны, может оно и к лучшему?

— Что вы имеете ввиду, Родион Алексеевич? — спросил Березин, уминая пирожок.

— Я человек старый, определённый жизненный опыт имею. Можно мне одну мысль высказать? По поводу этих смертей? Может, они конечно и не правильные, но все же…

— Конечно, Родион Алексеевич, — кивнул Иван Павлович. — Любое мнение ценно.

Замятин отставил тарелку, опёрся локтями о стол. Глаза его, живые, умные, смотрели прямо и пронзительно.

— Я тридцать лет практики имею, Иван Павлович. Всякого насмотрелся. И холеру видел, и тиф, и испанку эту проклятую. Но чтобы вот так — люди засыпают и не просыпаются, да ещё с улыбкой — такого не было. Я всё думал, думал… И вспомнил одну вещь.

— Какую? — подался вперёд Березин.

— Читал я года два назад в «Медицинском вестнике» статью про новую болезнь. В Европе её сейчас наблюдают, в Австрии особенно. Летаргический энцефалит называется. Экономо его описал, кажется. — Замятин говорил медленно, тщательно подбирая слова. — Так вот, поражает он мозг. Воспаление определённых центров. И один из симптомов — сонливость, переходящая в летаргию. Люди засыпают и не просыпаются.

Иван Павлович слушал внимательно. Да, он знал об этой болезни. Знал, что в Европе действительно фиксируют такие случаи. Знал, что симптоматика бывает разной.

— Но улыбка? — спросил он. — При энцефалите бывает маскообразное лицо, параличи, но не блаженная улыбка.

— А вот тут я с вами поспорю, голубчик, — мягко возразил Замятин. — Поражение мозга — штука сложная. Если затронуты определённые центры, может быть спазм лицевых мышц. Иногда он даёт гримасу, похожую на улыбку. А если добавить к этому общее расслабление, отсутствие страха, покой — может сложиться впечатление блаженства.

Он помолчал, давая словам улечься.

— И потом, — добавил он тише, — не забывайте: родственники видят мёртвого человека и хотят видеть в нём покой. Им легче думать, что он ушёл счастливым. Это психология, Иван Павлович. С ней не поспоришь.

Березин закивал, явно впечатлённый.

— Родион Алексеевич, это же гениально! А я всё думал — отравление, убийство… А это просто болезнь! Эпидемия!

— Не торопись, Николай, — остановил его Замятин. — Это всего лишь версия. Я её высказал, а уж вам решать, проверять её или нет. Может, я и ошибаюсь. Старый уже, память подводит.

Березин повернулся к Ивану павловичу, взглядом как бы говоря — видал, что учитель мой может? Версия!

Иван Павлович сидел молча, обдумывая услышанное. Версия была и в самом деле стройная. Научная. Убедительная. Она объясняла внезапность, объясняла смерть во сне, даже улыбку — пусть с натяжкой, но объясняла. И главное — она снимала самый страшный вопрос: кто убийца? Никого. Просто болезнь.

— Родион Алексеевич, — сказал Иван Павлович наконец, — это очень интересное предположение. Но есть одно «но».

— Какое? — Замятин приподнял бровь.

— При летаргическом энцефалите обычно есть и другие симптомы. Температура, головные боли, двоение в глазах, двигательные нарушения. А здесь — ничего. Родственники в один голос говорят: люди были здоровы, ни на что не жаловались.

— А вы уверены, что не жаловались? — мягко спросил Замятин. — Родственники много чего не замечают. Особенно если человек скрывает. А наши люди, знаете, терпеливые. Пока не прижмёт — к врачу не пойдут. Может, у них и были симптомы, да они значения не придавали.

Он вздохнул, потянулся к трости.

— Впрочем, я не настаиваю. Я только мысль подкинул. А вы уж сами решайте, что с ней делать.

Он взял чашку, отхлебнул чаю. И вдруг, словно между прочим, добавил:

— А знаете, я ведь за эти дни много думал о смерти. О том, какая она бывает разная. Одни уходят в муках, задыхаются, кричат, мечутся. Другие — тихо, во сне. И я всё спрашивал себя: а что лучше?

В голосе Замятина появились новые нотки — задумчивые, почти исповедальные.

— Вы знаете, Иван Павлович, я тридцать лет смотрел, как люди страдают. Как они мучаются от болей, от которых нет спасения. Как гниют заживо от рака. Как задыхаются от чахотки. Как сходят с ума от сифилиса. Я видел столько страданий, что, наверное, если бы их можно было собрать в одну кучу — они бы гору высотой с Эльбрус составили.

Он помолчал, глядя куда-то в сторону, в темноту за окном.

— И знаете, что я понял? Что иногда смерть — это не зло. Иногда это милосердие. Иногда это единственное, что может прекратить страдания, когда уже ничего нельзя сделать.

Березин слушал, затаив дыхание. Варвара Тимофеевна, присевшая на краешек стула, вдруг часто закрестилась.

— Родион Алексеевич, что вы такое говорите? — прошептала она. — Смерть — это всегда горе.

— Для живых — да, — мягко ответил Замятин. — Для тех, кто остаётся. А для того, кто уходит? Если он уходит без боли, без страха, с миром в душе… Может быть, это и есть настоящий покой? Тот самый, о котором мы молимся: «со святыми упокой»?

Он перевёл взгляд на Петрова. В глазах его светилась глубокая, спокойная мудрость.

— Вот эти ваши умершие, Иван Павлович. Они улыбаются. Они не мучились. Они просто заснули и ушли. Если это болезнь — может быть, она не такая уж и злая? Может быть, природа иногда дарит человеку лёгкую смерть как утешение?

Иван Павлович молчал, поражённый не столько словами, сколько тоном — спокойным, без тени пафоса или фальши. Замятин говорил как человек, который много передумал и много пережил.

— Но если это убийство? — тихо спросил он. — Если кто-то лишает людей жизни?

Замятин вздохнул.

— Тогда это другое. Тогда это грех. Но… — он помедлил, — даже в этом случае стоит спросить себя: а что движет убийцей? Злоба? Жадность? Или… тоже милосердие? Только извращённое, неправильно понятое?

Он покачал головой.

— Впрочем, я старик, мне простительно философствовать. Прошу еще раз извинить, если мысли мои показались вам черными. Это всего лишь мысли. Я ведь тоже горе пережил когда-то. Знаю что это такое носить под сердцем эту боль, которая никакими лекарствами не вытравишь и не излечишь. Но то другая история. Вы, молодые, делайте своё дело. Ищите правду. А я пойду, пожалуй. Спасибо за хлеб-соль.

Он с трудом поднялся, опираясь на трость.

— Родион Алексеевич, может, проводить вас? — встрепенулся Березин.

— Не надо, Николай. Я недалеко живу, да и фонарь у меня с собой. А вы сидите, разговаривайте. Дело у вас важное.

Он пожал руку Петрову, задержав его ладонь в своей чуть дольше обычного.

— Удачи вам, Иван Павлович. И помните: правда всегда проще, чем кажется. Иногда за сложными загадками стоит самое простое объяснение.

Он ушёл, прикрыв за собой дверь. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов.

— Однако пора и честь знать, — Иван Павлович поднялся из-за стола, взглянул на часы. — Совсем засиделся я у вас, Варвара Тимофеевна. Спасибо за ужин, за тепло, за душевный разговор. Век такого не забуду.

— Да что вы, Иван Павлович, — всплеснула руками хозяйка. — Может, ещё по чашечке? Или на ночь молочка тёплого?

— Нет-нет, благодарствуйте. Завтра день тяжёлый, надо выспаться.

Березин тоже встал, потянулся, хрустнув суставами.

— Я провожу вас, Иван Павлович. Сейчас тележку поймаю, мигом домчим. Тут у нас извозчик есть, Ермолаич, он до полуночи дежурит у трактира. Я мигом.

Он накинул пальто, вышел на крыльцо. Иван Павлович задержался на минуту, ещё раз поблагодарил хозяйку, вышел на крыльцо. Березин уже скрылся за углом, слышны были только его удаляющиеся шаги да лай собак где-то вдалеке.

Ночь была тёмная, безлунная. Тучи закрыли небо, и даже звёзд не было видно. Фонари на Московской горели через один — кое-где стекла были разбиты, кое-где просто не зажигали, чтобы керосин экономить. Уличный фонарь прямо у дома Березина не горел вовсе, и Петров стоял в густой, плотной темноте, вглядываясь в сторону, куда ушёл коллега.

Где-то вдали заскрипели колёса — видно, Березин нашёл извозчика.

Иван Павлович услышал шаги.

Тихие, шаркающие, они приближались со стороны противоположной той, куда ушёл Березин. Кто-то шёл медленно, но уверенно, прямо к нему. Кто это припозднился? А может, Родион Алексеевич вернулся, что-то забыв?

— Кто здесь? — окликнул Петров, вглядываясь в темноту.

Ответа не было. Только шаги — ближе, ближе.

И вдруг из мрака выступила фигура.

Старуха. Та самая — Ненила. Петров узнал её сразу, хотя лица было почти не разглядеть. Сгорбленная, в чёрных лохмотьях, она двигалась к нему, и в свете дальнего фонаря блеснуло что-то в её руке.

Нож. Длинный, узкий, страшно поблёскивающий.

— Ты… — прошипела старуха, и голос её был полон такой лютой ненависти, что у Петрова похолодело внутри. — Ты, ирод московский… Из-за тебя всё… Из-за тебя…

Она сделала ещё шаг. Иван Павлович отступил к двери, нащупывая ручку — заперто. Березин ушёл. Вокруг — ни души.

— Чего тебе от меня надо? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я тебя не трогал.

Она подняла нож.

— Будь ты проклят, московский! Будь проклят ты и все, кто с тобой! Чтоб тебе сгнить заживо, чтоб тебе гореть в аду, чтоб тебе…

Старуха приближалась, и нож в её руке сверкал всё ярче, всё ближе…