Земский докторъ. Том 10. Улыбка мертвеца

Глава 20

Иван Павлович вернулся в гостиницу уже поздно. Березин проводил его до угла и, попрощавшись, устало побрёл к себе. В голове у Петрова было пусто и тяжело одновременно — так бывает после долгого, изнурительного дня, когда мысли перестают подчиняться и бродят сами по себе в голове, как слепые щенки.

Он поднялся в номер, разделся, прилёг на кровать, не зажигая света. Но сон не шёл.

В темноте перед глазами вставали картины одна страшнее другой: улыбающееся лицо Егора, вскрытый череп, крошечная точка в миндалевидном теле, застывшая блаженная улыбка. И потом — Замятин. Его спокойный голос, его медицинские атласы, его коллекция игл. И его слова: «Если знать, как пользоваться, можно попасть иглой куда угодно. Хоть в миндалевидное тело».

Замятин… Убили.

Какой уже по счету? Убит тем же способом. Игла в затылок. Улыбка.

Почему? Почему его убили? Был ли смысл в этом вопросе? В городке действует маньяк, это без сомнения. Но даже у маньяка есть свои причины, пусть и дикие, чудовищные. И эти причины и мотивы нужно понять, чтобы выйти на убийцу.

Иван Павлович перевернулся на бок, потом на другой, сел, накинул одеяло на плечи. В комнате было холодно, печь давно прогорела, но он не зажигал свечи — темнота помогала думать.

Замятин — врач. Хирург. Знает анатомию в совершенстве. У него есть инструменты. Он подходит под портрет убийцы как никто другой. Его можно было подозревать. И я его подозревал.

Но теперь он мёртв. Убит так же, как другие. Значит, он не был убийцей. Значит, он был… жертвой.

Иван Павлович встал, подошёл к окну, приоткрыл створку. В лицо пахнуло сырым, холодным воздухом, где-то внизу хлопнула дверь, залаяла собака.

Но почему на улице? Почему не в постели, как все остальные?

Все предыдущие жертвы умерли во сне, в своих домах, в своих кроватях. Их находили утром родные или соседи. А Замятина нашли на улице, у стены кондитерской. Прислонившимся к кирпичной стене, будто он присел отдохнуть и заснул.

Неужели убийца изменил почерк? Или… это была не запланированная смерть? Может быть, Замятин что-то узнал, куда-то пошёл, кого-то искал? Может быть, он шёл к убийце или от него?

Петров закрыл окно, вернулся на кровать, но не лёг — сел, обхватив колени руками.

Замятин — хирург. А что, если он мог догадаться? Мог понять, кто способен на такое. И он пошёл к убийце. Пошёл ночью, один, без предупреждения. Зачем? Может быть, хотел поговорить? Предупредить? Остановить?

А убийца встретил его там, у кондитерской. Или заманил, или настиг. И убил. Тем же способом, которым убивал других. И оставил сидеть у стены, с улыбкой на лице.

Иван Павлович закрыл глаза, пытаясь представить лицо этого человека. Кто мог заставить старого, больного доктора выйти из дома в ночь, пойти через весь город к кондитерской? Кому он настолько доверял? Или кого настолько боялся?

— Кто ты? — прошептал он в темноту. — Кто же ты, чёрт возьми?

Ответа не было. Только ветер гудел за окном да скрипели половицы в коридоре.

— Надо осмотреть его дом, — сказал Иван Павлович вслух. — И как можно скорее. Пока туда никто не заходил, пока не убрали следы.

Иван Павлович перевернулся на другой бок, закрыл глаза. Завтра. Завтра он узнает правду. Или, по крайней мере, приблизится к ней.

К дому Замятина он подошёл, когда уже стемнело — днем выкроить время не удалось. Фонари на улице не горели — то ли керосин экономили, то ли просто не зажигали, но Иван Павлович шёл почти на ощупь, помня дорогу еще с прошлого раза.

Дом стоял тёмный, молчаливый. Окна зияли чёрными провалами, ставни были закрыты, калитка заперта. Смерть уже побывала здесь и ушла, оставив после себя только тишину и запах — запах старости, лекарств и чего-то ещё, неуловимого, что бывает в домах, откуда ушёл хозяин.

Петров обошёл дом, нашёл чёрный ход — неприметную дверь со стороны сада, заросшего старыми яблонями. Ключ, который они обнаружили с Березиным у покойного в кармане брюк, вошёл в замок мягко, без скрипа. Засов щёлкнул почти бесшумно.

Иван Павлович приоткрыл дверь, прислушался. В доме было тихо. Мёртвая, давящая тишина, которая бывает только в пустых домах. Ни скрипа половиц, ни шаркающих шагов, ни кашля старого человека. Только где-то далеко, на кухне, капала вода из неплотно закрытого крана.

Иван Павлович проскользнул внутрь, притворил за собой дверь. Оказался в маленькой подсобной комнате, откуда узкий коридор вёл вглубь дома. Он знал, где находится кабинет — они проходили через него в тот вечер, когда были здесь с Березиным. Туда и надо было идти.

Он двинулся по коридору, стараясь ступать бесшумно. В доме пахло старым деревом, лекарствами и ещё чем-то — сухими травами, должно быть, и пылью. В воздухе висела та особенная тишина, которая бывает, когда вещи остаются без присмотра живого человека. Казалось, даже стены затаили дыхание.

Кабинет был не заперт. Иван Павлович осторожно приоткрыл дверь и вошёл.

Свет сюда почти не проникал — окна выходили на сад, и шторы были плотно задёрнуты. Он достал из кармана маленький фонарик, который захватил с собой, и включил. Узкий луч света выхватил из темноты шкафы с инструментами, скелет в углу, стол с бумагами. Всё было на своих местах, как в тот вечер. Только хозяина больше не было.

Петров подошёл к шкафу, который помнил ещё с прошлого визита. Открыл дверцу. Инструменты лежали на своих местах — скальпели, зажимы, пилы, троакары. Всё было аккуратно, каждый инструмент на своём месте, будто хозяин только вчера пользовался ими, а потом убрал до следующего раза.

Он водил лучом фонарика по полкам, вспоминая тот разговор. Вот немецкие скальпели фирмы «Шаррьер». Вот троакар — длинная, тонкая игла для проколов. Вот…

Он замер.

В отделении, где в прошлый раз лежал тот самый тонкий инструмент, которым, по словам Замятина, он делал тончайшие манипуляции на мозге в пору своей хирургической карьеры, было пусто. Иван Павлович хорошо его запомнил — длинное, тонкое, острейшее шило с рукоятью из слоновой кости и тонкой гравировкой. Замятин тогда сказал, что заказывал его у местного умельца специально для работы с мозгом.

Сейчас этого инструмента не было.

Он обвёл лучом соседние отделения, заглянул на нижние полки, поднял глаза на верхние. Нигде. Только пустое место, обтянутое тёмным бархатом, где ещё недавно лежало то самое тонкое, длинное шило.

Иван Павлович перевёл дыхание. Руки его дрожали — от напряжения, от страха, от осознания того, что он нашёл.

Кто взял этот инструмент? Сам Замятин? Или тот, кто убил его? Или… может быть, это орудие убийства?

Он оглянулся вокруг, вглядываясь в темноту. Кабинет был полон других инструментов, но нужного не было. Убийца забрал орудие убийства.

В кабинете Замятина он пробыл не больше часа. Осмотрел коллекцию инструментов, заглянул в ящики стола, пролистал бумаги. Ничего необычного. Уже собирался уходить, когда услышал звук.

Скрип. Медленный, осторожный. Со стороны чёрного хода.

Иван Павлович замер, выключил фонарик. Сердце забилось где-то у горла. Кто-то вошёл в дом.

Шаги были тяжёлые, незнакомые. Не шаркающая походка старого человека — нет, это был кто-то другой. Здоровый, сильный, уверенный. Петров прижался к стене, стараясь слиться с темнотой.

Дверь кабинета распахнулась.

В проёме выросла огромная тень. Человек был на полголовы выше Петрова, плечи — косая сажень, руки — как кузнечные мехи. Лица не разобрать, только смутный овал да блеск глаз. Небритый, злой, с тяжелым, рваным дыханием. В руках ничего не было, да и не нужно было — не руки, а молоты.

— Вы кто? — спросил Иван Павлович, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

Мужик не ответил. Он сделал шаг вперёд. Петров отступил к столу, нашаривая что-нибудь тяжёлое. Рука наткнулась на костяной пресс-папье.

— Я спрашиваю, кто вы и что вам нужно?

Молчание. Ещё шаг. Теперь Иван Павлович разглядел лицо — грубое, с мясистым носом и тяжёлой челюстью, глаза маленькие, злые, как у разъярённого кабана. Он шёл медленно, перекрывая выход.

Петров понял: поединок ему не выиграть. Если этот зверь схватит его — кости хрустнут как сухие ветки.

— Я доктор Петров, из Москвы! — крикнул он, надеясь, что имя остановит нападавшего. — Вы понимаете, что делаете?

Мужик не ответил. Он рванул вперёд с неожиданной для такой туши быстротой.

Иван Павлович швырнул пресс-папье ему в лицо. Мужик отмахнулся, но на секунду потерял равновесие. Этой секунды хватило. Петров метнулся к двери, проскочил в коридор, сбив по пути какой-то стул. Сзади раздался рёв — не то звериный, не то человеческий — и тяжёлый топот.

Иван Павлович побежал по коридору, не разбирая дороги, нащупывая в темноте дверь чёрного хода. Вылетел на улицу, поскользнулся на мокрых камнях, упал на колено, тут же вскочил.

Сзади — топот. Близко. Очень близко.

Иван Павлович рванул в переулок, потом налево, в какой-то двор, через забор, не чувствуя ни холода, ни боли, ни страха — только инстинкт: бежать, бежать, бежать. За спиной — тяжёлое дыхание, удаляющееся на секунду и снова приближающееся. Мужик знал эти места, бежал уверенно, как медведь, идущий по следу.

На выезде из переулка Петров споткнулся о брошенную телегу, едва не перелетел через неё, но удержался. Мужик настигал. Он уже слышал его дыхание — хриплое, злое, совсем рядом.

Рука схватила его за плечо.

Иван Павлович рванулся, вывернулся, оставив в руке рукав пальто. Мужик взревел, снова бросился, и теперь уже схватил его за ворот, рванул к себе.

— Стоять! — заорал он, брыкаясь, пытаясь вырваться.

Иван Павлович резко присел, выбросив ногу в сторону мужика, и всем телом рванул вперёд и вниз.

Подсечка получилась неловкой, неуклюжей, но сработала. Мужик потерял равновесие, дёрнулся, пытаясь удержаться, и начал заваливаться набок. Падая, он дёрнул Петрова за собой, и оба рухнули на мостовую.

Петров ударился плечом, но быстро перекатился, вскочил. Мужик лежал, не двигаясь. Его голова на мокрых камнях была неестественно вывернута, лицо белое, глаза закрыты.

Иван Павлович стоял, тяжело дыша, не веря, что это кончилось. Потом осторожно подошёл ближе. Мужик не шевелился. Он ударился головой о камень, падая, и теперь лежал без сознания.

Иван Павлович огляделся. Вокруг ни души. Фонарь на углу тускло освещал мокрую мостовую, брошенную телегу, их двоих — одного стоящего, другого распростёртого.

Он перевёл дух, нагнулся, проверил пульс. Жив. Дыхание ровное, но глубокая ссадина на виске, из которой сочилась кровь, смешиваясь с дождём.

Сил тащить его куда-то не было. И не нужно. Иван Павлович сорвал с мужика пояс, связал ему руки за спиной, потом оторвал длинную полосу от своей рубахи и туго перетянул ноги. Потом сел на телегу, переводя дух.

— Теперь, — сказал он вслух, и голос его дрожал, — теперь поговорим, голубчик. Когда очухаешься.

В кабинете Копылова было тесно от людей и духоты. Печка накалилась докрасна, и воздух стал тяжелым, спертым. Иван Павлович сидел на стуле у стены, Березин — рядом, бледный, с каменным лицом. Напротив, за массивным дубовым столом, восседал сам Степан Ильич Копылов, заведующий уездным отделом управления. Он смотрел на связанного мужика, которого двое понятых втолкнули в комнату минут десять назад, с выражением сытого, уверенного в себе хищника.

Мужик стоял посреди кабинета, понурый, руки связаны за спиной, голова опущена. Мокрый, грязный, в разорванном армяке. Ссадина на виске запеклась, кровь смешалась с грязью и засохла бурыми потеками. Здоровяк молчал.

— Ну, — Копылов откинулся на спинку стула, пожевал папиросу, зажатую в углу рта. — Рассказывай, кто таков.

Молчание. Копылов вынул папиросу, щелчком сбил пепел.

— Имя, — раздельно повторил он. — Откуда. Что делал в доме Замятина.

Мужик поднял голову. Глаза маленькие, глубоко посаженные, смотрели исподлобья, тяжело. Губы сжаты.

— Тихон, — выдавил он наконец. Голос хриплый, словно наждаком протертый. — Тихон Рябой. С Осиновки я.

— Осиновка — это где? — Копылов глянул на Петрова, потом на Березина.

— За Волгой деревня, — нехотя ответил мужик. — Верст пятнадцать.

— И как ты, Тихон с Осиновки, оказался ночью в городе, в чужом доме? А?

Рябой промолчал. Копылов медленно поднялся, обошел стол, остановился в шаге от мужика. Невысокий, коренастый, он смотрел на связанного снизу вверх, но взгляд его был тяжелее, чем у того.

— Я тебя спрашиваю, — голос его стал тихим, почти ласковым. — Зачем ты полез в дом Замятина? Кто тебя послал?

Рябой дернул плечом, отступил на полшага, но понятые сзади подтолкнули его обратно.

— Сказано же — никого не убивал, — проговорил он глухо. — Не убивал я. Только припугнуть велели.

— Кто велел?

Молчание. Копылов выждал секунду, потом его рука взметнулась и обрушилась на стол с такой силой, что чернильница подпрыгнула и опрокинулась, залив зеленым сукно.

— Я тебя, падла, в подвал спущу! — рявкнул он, и голос его разнесся по комнате, заставив вздрогнуть даже понятых. — Ты знаешь, кто я? Ты знаешь, что с тобой сделают, если не скажешь?

Рябой сгорбился, будто от удара. Втянул голову в плечи. Помолчал, тяжело дыша.

— Баба одна, — выдохнул он наконец. — Нанимала.

— Какая баба? — Копылов остыл так же мгновенно, как и вскипел. Сел на край стола, закурил новую папиросу от окурка старой.

— Не знаю. В платке была. Лица не видел. — Рябой говорил медленно, будто, выталкивая из себя каждое слово. — Деньги дала. Сказала — за доктором московским последи. А сегодня велела в дом зайти.

— Зачем?

Здоровяк не ответил, нов сем вдруг стало понятно зачем — убить доктора.

— И ты полез? — Копылов усмехнулся. — Среди ночи, в чужой дом, который полиция опечатала?

Рябой молчал, глядя в пол. Пальцы его, толстые, узловатые, с черными ногтями, шевелились за спиной, перебирали веревку.

— А доктора московского зачем убить хотел? — Копылов кивнул на Петрова. — Ради денег?

Рябой резко поднял голову, и в глазах его мелькнуло что-то — страх? удивление?

— Не хотел я его убивать.

Он замолчал, и в тишине кабинета было слышно только, как он тяжело, со свистом дышит.

— Не хотел он! — передразнил его Копылов. — Знаем мы таких! По этапу пойдешь. За все девять трупов, которые ты тут шилом проткнул! К стенке тебя поставят, и всех делов! Пулю в лоб.

— Чего? — вытянулся в лице здоровяк.

— Того! Пиши повинную. Может на пожизненное удастся скосить.

— Да не я это!

— Молчать!

Иван Павлович слушал и смотрел на эти руки. Огромные, в мозолях, в трещинах, с въевшейся чернотой, которую не отмыть. Руки пахаря. Руки, которые держали соху и топор, но никогда — скальпель. Таким не сделать тот тонкий, ювелирный укол в основание черепа. Таким топором только дрова рубить.

Он перевел взгляд на Березина. Тот сидел не шелохнувшись, белый как полотно, и смотрел на мужика так, будто видел его впервые.

— Ты тут комедию не ломай, — произнес Копылов, подкуривая новую сигарету. — Убивал, ирод. Еще как убивал.

Рябой замотал головой. Резко, отчаянно.

— Никого я не убивал. Я телят резал, а людей — нет. Никогда. Она велела только припугнуть, а я испугался, я…

Он всхлипнул, и это было так неожиданно, так по-детски беспомощно, что Иван Павлович почувствовал невольную жалость.

— И в самом деле не убивал он, — сказал Иван Павлович тихо, так, чтобы слышал только Копылов. — Не мог убивать.

Копылов обернулся, удивленно поднял бровь.

— Это почему же?

— Посмотрите на его руки. — Петров кивнул. — Такими руками нельзя сделать точный укол тонкой иглой в основание черепа. И в миндалевидное тело — тоже. Это работа хирурга. Ювелира. А не пахаря.

Копылов посмотрел на руки мужика, помолчал. Потом усмехнулся.

— А может, он с подельником? Один режет, другой караулит?

— Нет. — Иван Павлович покачал головой. — Слишком разный почерк. И потом, если он наемник, то зачем ему убивать всех остальных? Кто ему платил за девять трупов? Та же баба в платке? Слишком сложно.

Он встал, подошел к мужику, заглянул ему в глаза.

— Кто тебя нанял? Что за баба в платке. Но ты должен ее знать. Ты с ней встречался. Говорил. Деньги брал. Кто она?

Рябой смотрел на него, и в глазах его была такая тоска, такая безнадежность, что Ивану Павловичу стало не по себе.

— Не скажу, — прошептал мужик. — Убьет она меня.

Копылов выругался, подошел, занес руку, но Иван Павлович перехватил его.

— Не надо, — сказал он тихо. — Бесполезно. Он боится. Сильнее, чем нас. И, кажется, не зря.

Он вернулся на место, сел. В голове его стремительно выстраивалась картина. Наемник. Грубая, нехитрая работа — слежка, запугивание, возможно, даже убийство, но не то, ювелирное. Другая рука делала те девять уколов. Рука, знающая анатомию. Рука, которой можно доверить скальпель. Женская рука. Уже что-то. А этот — просто пешка. Расходный материал.

— Что будем делать, Иван Павлович? — тихо спросил Березин. Он все еще был бледен, но в глазах появилась какая-то странная решимость.

— Будем искать бабу в платке, — ответил Петров. — Ту, которая умеет работать иглой. Которая знает, куда колоть, чтобы человек улыбнулся и не проснулся. Которая была рядом с каждой жертвой.

Он уже взялся за дверную ручку, когда Копылов окликнул его.

— Доктор! А этот? — Он кивнул на Рябого.

Петров обернулся. Мужик стоял, сгорбившись, и смотрел на него с какой-то животной мольбой.

— Посадите пока, — сказал он. — Разберемся. Но он не убийца. Убийца — другой. Точнее, другая.