Земский докторъ. Том 10. Улыбка мертвеца

Глава 11

Если не Замятин, тогда кто? Кто убивает людей, дарит им улыбку смерти… и, может быть, избавление? Моральное чудовище, чувствующее себя спасителем — самое худшее, что только можно представить.

Умывшись, Иван Павлович прошелся по комнате. Этот небольшой номер в гостинице «Коммерческое подворье» пришелся доктору по душе. Накрытый вышитой салфеткой комод, верно, заставший еще времена Александра Освободителя, высокая кровать с панцирной сеткой, умывальник в углу. На стене висела пожелтевшая литография с видом Крыма, тоже, вероятно времен Крымской войны. Стоявший на подоконнике горшок с геранью добавлял уюта. Все кругом выглядело опрятно и как-то по-домашнему мило.

Подойдя к окну, Иван Павлович глянул во двор, заросший поникшими кустами сирени. Утро выдалось солнечным, но прохладным. Дворник, шурша метлой, подметал опавшие листья, двое мужичков с топорами готовились колоть дрова, огромной кучей сваленных невдалеке от ворот.

Было воскресенье. В Петропавловском трехглавом соборе на главной городской площади звонили колокола, отзывавшихся малиновым перезвоном во всех прочих церквушках. Хорошо так звонили, благостно и, вместе с тем, красиво. Доктору даже на миг показалось, что эту мелодию он уже слышал… То ли у Эмерсона, то ли у «Металлики» что-то подобное было…

В коридоре, за дверью, вдруг послышались громкие голоса. В дверь постучали… Интересно, и кого же это принесло-то с утра пораньше? Тем более, в выходной день.

Иван Павлович молча откинул крючок.

— О! Говорю же — доктор встает рано.

На пороге возник Березин, за которым маячила щуплая фигура портье, впрочем, тут же и удалившегося.

Коллега выглядел весьма озабоченным. Пальто нараспашку, старинного покроя сюртук расстегнут, галстук повязан криво — видно, что человек куда-то спешил, торопился. Об этом же говорило и бледное, несколько растерянное, лицо.

— Иван Палыч! Слава Богу, не спите.

— А что случилось-то? — доктор почувствовал, как холодеет сердце. — Неужели… еще один?

— Тьфу ты… Нет, нет, слава Богу! — машинально перекрестился Березин. — Просто мальчишку привезли… С Сазонова, это окраина наша. Дуняша, медсестра прибежала — говорит, парень-то плох… Словно бы молнией его… А ведь похоже, знаете! Нет, право же, похоже. Я глянул, сделал укол… Думаю, вам покажу… Одна голова хорошо… У меня тут и извозчик… ждет.

— Понял, понял, Николай Иваныч, — Иван Павлович взял коллегу под локоть. — Это хорошо, что вы зашли… Сейчас оденусь — и едем.

Пролетка ходко покатила по мостовой. В облезлом золоте соборных куполов сияло солнце. Открывались лавки, уличные торговцы выкладывали на рядки свой нехитрый товар. За коляской увязался вдруг бродячий пес — черный и кудлатый — и долго бежал позади, лаял.

— От ведь привязался, аспид! — обернувшись, бородатый извозчик сурово погрозил собачине кнутом. — Ужо, отведаешь!

То ли угроза подействовала, то ли собаке надоело бежать, а только псинище, махнув хвостом, юркнул в ближайший переулок.

Пролетка свернула на набережную. С высокого волжского берега виднелась длинная деревянная лестница, уступами спускавшаяся к пристани. От реки тянуло осенним ходом, пахло соленой рыбой, дымом и дегтем. Утреннее октябрьское солнце золотило верхушки тополей.

Иван Павлович вдруг поймал себя на мысли, что он уже привык к этому уютному городку, ныне оторванному от мира. Привык к широким торговым улицам, к двухэтажным купеческим особняками, пусть даже и наполовину пустым, с выбитыми стёклами и заколоченными дверями. Что поделать… Революция, гражданская война… Но жизнь все же постепенно возвращалась!

Впереди показалось двухэтажное кирпичное здание с облупившейся краской на окнах — больница.

— Приехали, господа!

— Благодарю! На вот, любезный…

Протянув возчику двухгривенный, Березин выбрался из коляски. Следом за ним вылез и доктор.

Все то же, все, как везде… Длинные коридоры, пропахшие карболкой и щами, палаты на шесть-восемь коек, занятые больше чем наполовину. Муж, правда, стало поменьше — осень.

— Ну, как Матвей? — подойдя к посту, осведомился Николай Иванович.

— Спит, — медсестра — ясноглазая шатеночка в белом халате поверх синего ситцевого платьица с явным облегчением улыбнулась.

Березин вдруг прищурился:

— Дуняша! А ты что это на вторую смену осталась?

— Так, Николай Иваныч! Сами же знаете — у Костюковой свадьба, а Нюра Нажорина в гостях… А мне не трудно, я ночью выспалась! — девчоночка неожиданно потупилась. — Да и деньги не лишние…

— Ну-ну, — шутливо погрозив пальцем, Николай Иванович покачал головою. — Ох, скушает нас с тобой профсоюз, Дуня! Прямо с костями.

— Да не скушает! — как-то слишком уж смело возразила сестричка. — Меня Коля… Ой… товарищ Видякин меня в кино пригласил… в «Ударник». «Девочка со спичками»! Хороший, говорят, фильм. Не смотрели?

— Я только «Девочку с персиками» знаю, — хохотнул Иван Павлович. — А вообще же, спички детям не игрушка! Ну, что Николай Иваныч? Пойдем, глянем…

— Товарищи! — строго воскликнула Дуня. — Халатики не забудьте. Вон, на вешалке… там…

— Видим, видим, ага… Он на втором этаже, в отдельной плате, — надев белый халат, на ходу пояснил Березин. — Думаю, скоро либо выпишем, либо в общую палату переведем… Да, Коля Видякин — это фельдшер наш. А заодно — и председатель профкома.

— Да я понял уже, — доктор махнул рукой и улыбнулся. — Похоже, любовь у них с этой вашей сестричкой.

— Хорошая девушка, — похвалил Николай Иванович. — Упорная и старательная. Недавно у нас, третий месяц. Еще путается, всего боится…

— Ничего, научится! Дайте только срок.

С неожиданной теплотой Иван Павлович вдруг вспомнил Зарное, земскую больницу, Аглаю… Та ведь тоже поначалу такая заполошная была!

— Вот… крайняя палата… Сразу за столовой.

Из столовой тянуло запахом подгоревшей манной каши и кислых вчерашних щей.

— Иван Павлович… постойте-ка… — Березин вдруг зачем-то подошел к окну и уселся прямо на подоконник. — Не хотел при людях… Я ведь вас не только для консультации позвал. Но и — ради прикрытия. Нет, нет, вы, ради Бога, ничего такого не подумайте! Сейчас поясню…

Березин пригладил рукой взлохмаченные волосы, тронутые на висках сединой, и продолжил, глядя на коллегу серыми, все примечающими, глазами:

— Есть у нас такой Копылов, милицейский начальник… раньше в ЧеКа служил… Ну, вы знаете…

— Да уж пришлось, познакомился, — усмехнулся доктор. — Мне показалось, не очень-то приятный тип. Да и супруга ваша что-то такое рассказывала.

— Вот-вот, — Николай Иванович озабоченно покивал. — Именно, что неприятный. Любит власть, и к ней все время жмется. На людей же… Так вот! Все, что касается детей — у него под контролем. Я говорю о беспризорниках и детях из неполных смей… А у нас, почитай, почти все неполные — война, революция, потом опять война… Мы обязаны отчитываться по каждому случаю! Не знаю уж, кто это все придумал…

— Я знаю — кто, — спрятав усмешку, отозвался Иван Павлович. — Товарищ Дзержинский ныне возглавляет и ЧеКа, и милицию, и борьбу с беспризорностью. А еще он почетный председатель Общества по встрече инопланетян! Так что не удивлюсь, если вскоре и о летающих тарелках отчеты слать будете!

— А, вот, значит, как… — покачал головою Березин. — Ну, что же… пошли, глянем.

Большой уже проснулся, и смотрел в потолок большими серовато-голубыми глазами. Лет десять — одиннадцать, худой, узколицый, с копной пшенично-золотистых волос, спутанных и грязных. На скуле — синяк, да и под левым глазом синева расплывалась.

При виде врачей парнишка испуганно вздрогнул.

— Ну, здравствуй, Матвей, — придвинув белый крашеный табурет, улыбнулся Иван Павлович. — Как себя чувствуешь?

— Я это… с лестницы упал… — опустив ресницы, пролепетал больной. — С главной. Хотел пирог купить с ливером… и это… упал. Спотыкнулся.

— Бывает.

Доктор глянул на коллегу, усевшегося на соседнюю койку, и перевел взгляд на подростка:

— Меня Иван Павлович зовут. Я из Москвы, врач. Коллега Николая Ивановича. Будем вместе лечить, не возражаешь? И… надо бы тебя осмотреть.

— Не надо! Нет! — дернулся мальчишка. — Я это… домой хочу.

— Так ведь и пойдешь! — Иван Павлович рассмеялся. — Подлечишься и пойдешь. Не переживай, зря тут тебя держать не станем. Верно, Николай Иванович?

— Конечно, не станем, — пряча улыбку, тут же подтвердил Березин. — А то лежишь тут, целую палату занимаешь. Эко какой гусь!

Парнишка шутку не оценил и вновь посмотрел в потолок. Внимательно так посмотрел, словно бы вместо отвалившейся побелки и трещин видел там какие-то чудесные картины!

— А что ты там видишь, Матвей? — негромко поинтересовался Иван Павлович.

— Ангелов вижу, — парнишка неожиданно улыбнулся. — Вот, посередине — архангел Гавриил… Дальше, у окна — апостолы — Андрей, Петр, Иоанн… А вот, у дверей — Святой Николай Угодник, епископ Мир-Ликийский…

Епископ Мир-Ликийский, надо же! Доктор потер переносицу — как ловко этот парень разбирался во всех этих святых… Что наводило на вполне определенные мысли. А что, если парень…

— Я вот недавно икону чудотворную видел, — Иван Павлович поправил накинутый на плечи халат. — Так тоже — Николай Угодник! Чудная такая икона… Симон Ушаков написал.

— Симон Ушаков? — серо-голубые глаза паренька восторженно блеснули. — Мне сестрица читала про него!

— А ты сам же что, в школу не ходишь? — удивленно спросило Березин.

— Нет, до школы у нас далеко. Но, читать я уже умею… маленько… И знаю много молитв!

Молитв он много знает… Но, читать умеет «маленько».

Доктор покусал губу:

— Ну, что же, Матвей! Сейчас мы тебя быстренько осмотрим… Ну, а завтра-послезавтра — домой!

— Правда, отпустите? — обрадовался мальчишка.

— Опустим, пустим… Так! Давай-ка, сорочку снимай… Господи! Боже ты мой! Упал, говоришь? Ну, ну, не дергайся… Для начала послушаем… — Иван Павлович взял у Березина стетоскоп. — Ага… ага…

Парнишка все же дернулся и застонал от боли…

— Ну-ну, Матвей! Все уже… все…

Все тело мальчика покрывали ссадины и кровоподтеки, цвет которых варьировался от красно-багрового и синего, до фиолетового, зеленоватого и желтого. По одному этому уже можно было сделать заключение — травмы нанесены не одномоментно, а растянуто во времени.

Значит, никакая не лестница… Парнишку целенаправленно били. Жестоко, но, с некоторой оглядкой, чтоб не убить и не покалечить, а лишь унизить и причинить боль.

— Та-ак… А это вот на шее что у нас? Матве-ей! Недергайся. Все хорошо, дружок… Спокойно…

Странные раны… Круглые, белесоватого и грязно-бурого цвета, диаметром от нескольких миллиметров до сантиметра. Углубление с ожогом ткани… похоже, что третей степени, с валикообразным утолщением по краям. Окружающая кожа похожа на пчелиные соты…

— Так… пощупаем…

— Ай!

— Тихо-тихо… Наощупь — более плотно, чем окружающие ткани… ага… Что скажете, Николай Иванович?

— Ожог?

— Хм… Может быть, но… Обратите внимание — совсем нет пузырей с отслоением эпидермиса, как при истинных термических ожогах… — Иван Павлович задумчиво потер переносицу. — Думаю — это электрический ток!

— Что-что?

— Да, да — ток! Вот эти вот образования явно обусловлены «взрыванием» тканевой жидкости! Она просто превратилась в пар в момент прохождения тока!

— Ну, Иван Палыч… — Березин растерянно развел руками. — В городе, конечно, есть пара тепловых электростанций… Чай, не Африка! Но, сами видите, электричество подается карйне нерегулярно. Да и то пока толок в учреждения

Все это Иван Павлович хорошо знал, знал и то, что уде разрабатывался план ГОЭРЛО, но его еще нужно было ввести в действие. Построить могучие ГЭС, электрифицировать все страну, так, чтоб электричество стало привычным бытовым удобством. Что же касаемо Волги, то до появления гидроэлектростанций здесь еще оставалось как минимум лет десять — пятнадцать…

И все же, мальчишку пытали током! Или… все же случайно? Но, черт побери, где?

— Матвей… Ты с электропроводкой не имел дела?

— Я… я не помню… не знаю… Я домой хочу! Отпустите меня, опустите! Вы же обещали, вы…

Парнишка забился в истерике.

— Успокоительное! — выкрикнул Иван Павлович… — Скорее!

Внезапно отворилась дверь, и в палату вошел… местный милицейский начальник Степан Ильич Копылов!

Его коренастая, в кожанке и сапогах, фигура возникла на пороге внезапно, как в кино! Грубоватое скуластое лицо выражало крайнюю степень озабоченности, маленькие, цепкие, как у хищника, глазки настороженно смотрели на врачей.

— Что это тут у вас происходит, а? — Копылов с усмешкой положил руку на кобуру.

— Да вот… лечим… — растерянно развел руками Березин.

— Вижу я, как вы лечите! — хмыкнув, нежданный визитер вытащил из кармана блокнот и повернулся к Матвею. — Не бойся, парень! Меня Ермил Тимофеевич просил зайти.

— Ермил Тимофеевич… — кажется, мальчишка еще больше испугался…

Впрочем, ту же пришел в себя:

— Ермил Тимофеевич! Вот славно! Значит, домой… А они меня тут допрашивали!

— Допрашивали? — Копылов повернулся к врачам. — Да кто вам дал право?

— Позвольте, любезнейший! — ледяным тоном произнес Иван Павлович. — Установить анамнез, это наша прямая обязанность! И я попросил бы не мешать! Ребенок не покинет больницу, пока ему не будет оказана всеобъемлющая помощь! Или вы возражаете?

Копылов побагровел. Мелкие глазки его сверкнули, рука на кобуре дернулась…

— Помощь? Оказывайте! — справившись с собой, прошипел милицейский начальник. — Но в палате будет выставлен пост! Ваше дело — лечить. А вести допрос — наше! Вот мы и допросим.

Хмыкнув, Копылов выглянув дверь:

— Свиряков! Принимай пост под охрану.

— Есть, товарищ командир!

И что тут было сказать? И впрямь — допросы — дело милицейское.

— Перестраховывается Копылов, — одеваясь, хмуро бросил Березин. — Все опасается — кабы чего не вышло. Иван Палыч! Поехали ко мне обедать, а? А то ведь не успокоюсь.

— Обедать… — доктор покачал головой. — Да как-то, честно говоря, неудобно вас столь часто стеснять.

— Вы еще скажите- объедать! — рассмеялся Николай Иванович. — А нас сегодня щи. Правда, постные, но такие духовитые, что пальчики оближешь!

— Хорошо, поехали, — Иван Павлович, наконец, решился. — Но, уговор. По пути в кондитерскую заедем. А то с пустыми-то руками как-то… Есть ведь у вас кондитерская?

— Да е-есть!

Поймав извозчика, коллеги уселись в коляску.

— На Большую Петровскую, — бросил Березин. — Не знаешь ли, любезный, кондитерская Лехмина сейчас открыта?

— Дак она почитай кажный день открыта, — обернувшись, извозчик улыбнулся в бороду. — Лехмин-то — сектант! Духобор или этот… иван-нигилист какой-то…

— Нигилист? — ахнул Николай Иванович. — А-а! Евангелист, наверное?

— Дак я и говорю — нигилист. Н-но, милая! Н-но!

Подогнав лошадь, извозчик неспешно покатил по старой булыжной мостовой.

Секта! — сразу же ожгло доктора. Этот несчастный избитый мальчишка, Матвей… А что если он как раз из секты? Да и это самый… Ермил Тимофеевич, о котором упоминал Копылов… Кто он? Главный сектант-изувер? Тогда почему на свободе? И не только на свободе, но и почему-то пользуется определенным уважением… даже ос строну органов власти.

Господи… Да что тупить-то? Спросить у того же Березина…

— Ермил Тимофеевич? — Николай Иваныч неожиданно улыбнулся. — Уважаемый человек, глава коммуны толстовцев. Тимофеев его фамилия. Так коммунаров еще зовут — «тимофеевцы». В Сазонове у них три избы, ночлежный дом, мельница, мастерские…

— А электростанции у них нет?

— Не-е… чего нету, того нету!

— Говорите, Сазоново? — задумчиво протянул Иван Павлович.

— Ну, это окраина совсем…

— Откуда парнишку привезли?

— Ну… да, — покачав головой, Березин искоса глянул на приятеля. — Не, Иван Палыч, Тимофеев детей бить не будет. «Тимофеевцы» — люди мирные. Как это… Непротивление злу насилием!

— Ну, прям Махатма Ганди! — негромко засмеялся доктор.

— Кто-кто?

— Индийский такой… деятель… Типа нашего Толстого!

— А-а…

Проехав мимо рынка, извозчик свернул на широкую улицу с каменными двух- и трехэтажными особняками. Вдоль домов тянулась ухоженная тополиная аллея, видно было, что за ней — в отличие от многих заброшенных зданий — ухаживали, и не за страх, а за совесть.

— Приехали, господа… — остановив коляску, обернулся кучер. — Тьфу! Товарищи.

— Ты обожди нас, любезный, — Березин протянул гривенник.

— Николай Иваныч! Вы так и будете за меня платить? — выбравшись на мостовую, доктор укоризненно покачал головой. — Давайте-ка потом я расплачусь. А то несправедливо как-то выходит!

— Да полноте вам, — отмахнулся коллега. — Однако, идемте. Вон вывеска, видите?

«КОНДИТЕРСКАЯ» — сияли на синей вывеске большие золотистые буквы. И ниже было приписано мелким шрифтом:

«Кондитерско-евангелическая артель 'Иван Лехмин и компаньоны»

Иван Павлович покачал головой. Кондитерско-евангелическая артель! Одна-ако…

Заведение располагалась на первом этаже, занимая большую залу. Красивая люстра под потолком, большие зеркальные витрины, круглые столики — что-то типа кафе? — по богатству антуража кондитерская ничем не уступала какому-нибудь «Елисеевскому» гастроному! Разве что ассортимент здесь был специфический: кремовые и вафельные торты, пирожные самых разных видов, даже морозильный лоток с мороженым, возле которого топились детишки.

— Мне крем-брюле и вот — молочное!

— Мне пломбир!

— А нам фруктовый лед!

— Фруктового нет, есть ягодный!

— Тогда ягодный!

— Две копейки!

Стоявшая за прилавком рыжая, с веснушками, девушка ловко орудовала большой раскладной ложкой:

— Вам сколько порций?

— На гривенник!

— На гривенник?

— Наташа, ты им в большую коробку положи, — из отела тортов выкрикнул невысокий брюнет лет сорока, с аккуратной шкиперской бородкой и усиками. — Да не стесняйся, клади побольше!

— В коробку? Так растает же, Иван Фомич!

— С такими-то ребятами? Не успеет! — мужчина засмеялся и весело подмигнул ребятишкам. — Верно я говорю?

— Верно, дядя Ваня! — хором отозвались детишки.

— Наташа… Сейчас, я подойду подмогну… Только обслужу вот… — Иван Фомич живенько повернулсяк новым посетителям. — Ах, Николай Иванович! Какие люди! Давненько не заходили. Неужто, потолстеть боитесь? Так от моих пирожных еще никто… Впрочем, понимаю — утомил. Так что для вас?

— А что Варвара Тимофеевна любит? — озадаченно обернулся доктор.

— Варвара Тимофеевна обожает картошку! — услыхав, заверил кондитерщик. — Только не жареную, а нашу… Пирожные!

— Я понимаю…

— Сколько вам завернуть?

— Дядя Ваня! — подбежали ребята. — А можно, мы тут, за столиками, мороженое съедим?

— Кушайте на здоровье! Наташенька, дай-ка им ложки… Прошу извинить! Так вам сколько?

Купив пирожное, коллеги уселись в коляску.

— Московская, Некрасовский дом, — распорядился Березин.

Извозчик, однако же, вовсе не торопился ехать. Обернулся, как показалось доктору — чуть смущенно. Протянул сложенный бумажный листок:

— Тут это… постреленок велел передать… Беспризорник…

— А кому? — вскинул глаза Иван Павлович.

— Дак сказал — доктору.

— Так мы оба доктора, — Березин пожал плечами. — Читайте, Иван Палыч!

Доктор развернул записку и невольно вздрогнул:

«Ради Бога, спасите Матвея!» — было написано на вырванном из тетрадки листке.