Земский докторъ. Том 10. Улыбка мертвеца

Глава 8

— Иван Павлович! Эй, Иван Павлович, я тележку нашёл! Сейчас подъедем!

Голос Березина прозвучал откуда-то из темноты, со стороны трактира. Но старуха не остановилась. Напротив — она рванулась вперёд с неожиданной для её возраста прытью, занося нож для удара.

Иван Павлович отшатнулся, споткнулся о ступеньку крыльца и едва удержал равновесие. Нож просвистел в сантиметре от его груди.

— Ах ты тварь! — взвизгнула старуха, промахнувшись. — Не уйдёшь!

Она размахнулась снова. Иван Павлович, не имея другого выхода, рванул в сторону, в темноту, подальше от крыльца. Нож полоснул воздух, зацепив рукав. Ткань противно хрустнула.

— Стоять! — заорал Иван Павлович, сам не зная, зачем он это кричит. — Брось нож!

Но старуха не слышала его. Она превратилась в одержимую фурию — глаза горели безумным огнём, седые космы выбились из-под платка, рот искривился в зверином оскале. Она наступала, не слушая, не слыша, не видя ничего, кроме своей жертвы.

— Из-за тебя! — шипела она, замахиваясь вновь. — Из-за тебя всё! Чтоб ты сдох! Чтоб ты…

Петров метнулся в сторону, но нога скользнула на мокрой от недавнего дождя земле, и он рухнул на колено. Старуха нависла над ним, занося нож для последнего, смертельного удара.

В этот миг из темноты вылетело что-то большое, тяжёлое, сбившее старуху с ног.

— Ах ты ведьма старая! — заорал Березин, наваливаясь на неё всем телом. — Нож брось! Брось, кому говорю!

Старуха завизжала, забилась под ним, пытаясь вырваться. Нож сверкнул в воздухе, описывая дугу, но Березин, рискуя порезаться, схватил её за запястье обеими руками и с силой ударил рукой о землю. Раз, другой, третий. На третий раз пальцы старухи разжались, и нож отлетел в сторону, в траву.

— Иван Павлович! — тяжело дыша, крикнул Березин, прижимая старуху к земле. — Живы?

— Жив, — выдохнул доктор, поднимаясь с колена и отряхивая руки. — Цел.

— Держите её! — Березин попытался перехватить старухины руки, но та извивалась ужом, норовя укусить его за палец. — Чёрт, сильная, старая карга…

Иван Павлович подскочил, помог коллеге. Вдвоём они кое-как скрутили старуху, прижали к земле. Она хрипела, плевалась, выкрикивала проклятия, но вырваться уже не могла.

— Пустите! — визжала она. — Пустите, ироды! Чтоб вы сдохли! Чтоб вы сгнили! Чтоб вас черти в аду сковородами жарили!

— Тихо! — рявкнул Березин, встряхнув её за плечи. — Тихо, кому сказал! Что ты делаешь, дура старая? Убить человека решила?

Старуха вдруг затихла, только дышала тяжело, со свистом. Подняла на Ивана Павловича глаза — и в них уже не было безумия. Только страшная, безнадёжная усталость и обречённость.

— Всё равно, — прошептала она. — Всё равно конец. Он придёт. Из-за вас придёт. А я не хочу… не хочу, как те… с улыбкой…

Она замолчала, уставившись в темноту.

— В участок её, — сказал Березин. — Там быстро разберутся, чего она ножом махает.

— Погодите, Николай Иванович.

— Что такое?

Иван Павлович посмотрел на старуху. Она шла, сгорбившись, едва переставляя ноги, и в этом сгорбленном, беззащитном силуэте не осталось ничего от той фурии, что всего минуту назад кидалась на него с ножом.

— Не надо в участок.

Березин уставился на него, не веря своим ушам.

— Иван Павлович, вы чего? Она ж вас убить хотела! Чуть не зарезала! Какое — не надо?

— Я видел, — кивнул Петров. — И всё же не надо.

Он быстро пошёл к старухе.

— Отпустите её.

— Она же вас порезать хотела. Вон, рукав-то порванный.

— Я знаю. И всё же отпустите.

Он подошёл к старухе, взял её за плечо, повернул к себе. Она подняла на него глаза — мутные, безумные, но сквозь это безумие пробивалось что-то человеческое. Страх. Боль. Отчаяние.

— Посмотрите на неё, — сказал Иван Павлович. — Вы видите убийцу? Хладнокровную преступницу?

Старуха мелко дрожала, губы её тряслись, из глаз текли слёзы — она даже не пыталась их вытирать.

— Она больна, головой больна, — твёрдо сказал Иван Павлович. — Это не злоба, не расчёт. Это болезнь. Обострение. Помешательство на почве страха и одиночества.

Он повернулся к Березину.

— Николай Иванович, вы же врач. Скажите: разве таких — в тюрьму? Ей лечиться надо. И наблюдение.

Березин стоял, хмурясь, но по лицу его было видно, что он понимает, о чём речь.

— Да, — сказал он после паузы. — Пожалуй, вы правы. Старуха она, конечно, вредная, но чтоб убить… Сама не своя была. Я видел.

— Вот именно, — кивнул Петров. — Сегодня у неё приступ. А завтра она, может, и не вспомнит, что делала. Или вспомнит и ужаснётся.

Он снова посмотрел на старуху.

— Ненила, ты слышишь меня? — спросил он тихо, но внятно.

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Я не отдам тебя в милицию. Ты пойдёшь домой. Но завтра… завтра ты придёшь ко мне в больницу. К доктору Березину. Слышишь? Придёшь, и мы будем тебя лечить. Чтобы такого больше не повторялось.

Старуха вдруг всхлипнула, закрыла лицо руками. Плечи её затряслись.

— Не надо в тюрьму, — прошептала она сквозь слёзы. — Не надо… я ж не со зла… я ж испугалась… он придёт, он придёт, а я…

— Кто придёт? — спросил Петров. — Ненила, кто?

Но она только мотала головой и плакала, не в силах говорить.

— Ладно, — Петров отпустил её плечо. — Ступай домой. Завтра — в больницу. Помни.

Она сделала несколько шагов, спотыкаясь, потом обернулась. Посмотрела на Петрова долгим, странным взглядом — и исчезла в темноте.

Березин подошёл к доктору, протянул ему подобранный нож.

— На память, — усмехнулся он невесело. — А вы, Иван Павлович, смелый человек. Я б на вашем месте, может, и не сдержался. В милицию бы отдал, не думая.

— Я тоже мог бы, — признался Иван Павлович, пряча нож в карман пальто. — Но врач во мне сильнее, чем потерпевший. Это не я такой хороший, Николай Иванович. Это профессия такая.

— Профессия, — повторил Березин задумчиво. — Да, наверное.

Они пошли к тележке, где уже заждался извозчик Ермолаич, кутавшийся в тулуп и поплёвывавший на дождь.

— Ну что, едем? — спросил он. — Али ещё приключения будут?

— Едем, — сказал Иван Павлович, забираясь в тележку. — Приключений на сегодня достаточно.

Утро выдалось серым, но тихим. Дождь наконец прекратился, тучи разошлись, и даже солнце робко пыталось выглянуть из-за облаков, разгоняя сырую мглу, осевшую над городом. Петров проснулся рано. Умылся ледяной водой, надел свежую рубашку. Нож, вчерашний трофей, всё ещё лежал на столе. Иван Павлович взял его, повертел в руках, потом убрал в портфель — пригодится, может быть, для следствия. Или просто как напоминание о том, что даже в тихом провинциальном городе смерть ходит рядом.

Иван Павлович вышел из гостиницы и направился в больницу. По дороге думал о старухе Нениле. Придёт ли она сегодня? Или страх пересилит?

Но главное, о чём он думал — это вчерашний разговор за ужином. Версия Замятина. Летаргический энцефалит. Болезнь, о которой в Европе только начинают говорить, а в России о ней почти никто не знает. Стройная, научная, убедительная версия. Признаться, очень даже хорошая версия. Она объясняла всё — и внезапность смерти, и сон, и даже улыбку, если допустить поражение определённых центров мозга.

«Но как её проверить? — подумал Иван Павлович, шагая по мокрой мостовой. — Если это энцефалит, должны быть и другие симптомы. Лихорадка, головные боли, двоение в глазах, сонливость днём. Родственники могли не заметить, могли не придать значения. Надо расспрашивать заново, вникать в каждую мелочь.»

Он мысленно перебирал варианты. Вскрытие мозга показало бы изменения — воспаление, кровоизлияния, поражение базальных ганглиев. Эпидемиология — если болезнь идёт по Волге, если есть похожие случаи в других городах — это тоже аргумент. Но где брать данные? Писать запросы, ждать неделями…

«Слишком долго, — решил он. — Пока мы будем ждать, умрут новые. Нужно искать здесь, на месте. Нужно смотреть тела. Ещё раз, тщательнее, чем вчера.»

В больнице его встретил Березин — осунувшийся, невыспавшийся, но бодрый.

— Иван Павлович! А я уж думал, вы отсыпаться будете. После вчерашнего…

— Не могу я отсыпаться, Николай Иванович, — перебил Иван Павлович. — Слишком много вопросов. Слишком мало ответов.

— Куда пойдём?

— В морг. Хочу ещё раз осмотреть тела. Особенно Смирнова. Вчера мы смотрели бегло, надо тщательнее.

— Думаете, что-то пропустили?

— Не знаю. Но когда не знаешь, надо проверять всё заново. И потом, я всё думаю о версии Родиона Алексеевича. Об энцефалите.

Березин оживился.

— Вы про вчерашнее? А ведь похоже, правда? Не зря я Замятина пригласил. Профессионал! Я всю ночь думал — если это болезнь, тогда всё становится на свои места. Никакого убийцы, никакой мистики. Просто эпидемия.

— Не торопитесь, — остановил его Петров. — Версия красивая, но её нужно проверить. А для этого — смотреть, искать, анализировать. Пошли.

Они спустились в подвал. Тот же запах сырости, формалина и смерти. Те же три тела на столах, накрытые простынями. Петров подошёл к тому, где лежал Егор Кузьмич Смирнов, откинул простыню.

Мёртвое лицо с застывшей улыбкой. Вчера она поразила его своей жуткой блаженностью. Сегодня — тоже, но теперь он смотрел на неё иначе. Не как на загадку, а как на улику. Что-то в этом лице было не так. Что-то, чего он не заметил вчера.

— Начнём с головы, — сказал он, скорее себе, чем Березину.

— Почему с головы? — удивился тот.

Петров помолчал, обдумывая ответ. В голове крутилась вчерашняя старуха. Её безумные глаза. Её страх. Её помешательство. Всё, что связано с головой, с мозгом, с тем, что делает человека человеком. А ещё — слова Замятина про поражение мозга при энцефалите.

— Старуха, — ответил он наконец, пытаясь сформулировать мысли. — Ненила. У неё с головой не в порядке. Это очевидно. И я всё думаю: а может, и у них? Может, болезнь поражает мозг? Мы искали следы на теле, на руках, на шее. А голову толком не смотрели. Только лица. А если энцефалит — изменения должны быть именно там. В мозгу.

— Вскрывать хотите? — с плохо скрываемым ужасом спросил Березин.

— Придется — будем вскрывать, — холодно ответил Иван Павлович.

Он наклонился над телом, осторожно приподнял голову Егора. Та была тяжёлой, холодной, безжизненной. Иван Павлович повернул её, осматривая затылок, виски, макушку. Осматривал каждый сантиметр, еще толком даже не зная, что выискивает. Синяки? Повреждения? Все, что угодно.

И вдруг замер.

На самой макушке, почти в центре темени, там, где волосы уже начинали редеть, виднелась крошечная точка. Красноватая, чуть заметная, не больше булавочной головки. Похожая на укус насекомого или на маленькую родинку.

— Смотрите, — тихо сказал Иван Павлович, подзывая Березина.

Тот наклонился, прищурился.

— Это что? Насекомое укусило? Или… укол?

— Похоже на укол.

Иван Павлович достал лупу, поднёс к точке. Сквозь увеличительное стекло стало видно лучше: крошечное отверстие, окружённое чуть заметным покраснением. Ни ранки, ни корочки — именно след от тонкой иглы.

— Вот почему мы не нашли этот след вчера, — сказал Иван Павлович, выпрямляясь и кивая на мертвеца. — Тело лежит на спине. Голова покоится на столе именно этим местом. Мы переворачивали руки, ноги, осматривали грудь, шею — а голова всё время лежала на затылке, скрывая темя. Мы просто не догадались её приподнять. Идиоты!

— Но зачем в темя? — недоумевал Березин. — Почему не в руку, не в шею, как обычно делают уколы? И при чём тут энцефалит? Если это укол…

Петров смотрел на точку и думал. Мысли метались, сталкивались, выстраивались в новые ряды. Энцефалит отпадал. Или нет? Может, это способ заражения? Но зачем такая сложность? Кому это нужно?

— Не знаю, — сказал он честно. — Но это надо проверять. Нужно вскрывать череп, Николай Иванович. Смотреть, что там, внутри. И тогда мы узнаем — энцефалит это или что-то другое.

Березин побледнел.

— Вскрывать череп? Иван Павлович, у нас и инструментов-то подходящих нет… трепанацию делать — это ж…

— Значит, будем искать инструменты. Или делать чем есть. — Иван Павлович был непреклонен.

Он ещё раз взглянул на точку. Маленькая, почти незаметная. Но за ней, возможно, скрывалась разгадка.

— Кто это сделал, — тихо сказал он, — знал анатомию. Знал, куда колоть, чтобы не оставить следов. Знал, как прятать концы в воду. Это вам не сумасшедшая старуха с ножом. Это профессионал.

Березин молчал, переваривая услышанное.

— А как же энцефалит? — спросил он наконец. — Все же я думаю надо держаться этой версии. Все-таки Родион Алексеевич предложил, а он профессионал. Никогда не ошибается.

Иван Павлович усмехнулся — невесело, устало.

— Энцефалит, Николай Иванович, теперь под большим вопросом. Если это укол — значит, это не болезнь. Это убийство. Хладнокровное, рассчитанное, профессиональное убийство.

Он посмотрел на улыбающееся лицо Егора.

— И тот, кто это делает, заставляет своих жертв улыбаться перед смертью. Зачем? Почему? Что за яд дарит такое блаженство?

— Может, морфий? — предположил Березин. — Или опий?

— Морфий не убивает так быстро и чисто. И улыбки от него не бывает. Тут что-то другое. Что-то, что действует прямо на мозг.

Он решительно направился к выходу.

— Идёмте. Искать инструменты. И молиться, чтобы мы успели до того, как кто-то ещё ляжет на этот стол с улыбкой.

Инструменты нашли не сразу. Пришлось обегать всю больницу, поднять старые запасы, разбудить фельдшера, который хранил ключи от хирургической. Но через час на столе в морге лежало всё необходимое — пила, долото, молоток, зажимы, скальпели. Инструменты были старые, ещё дореволюционные, но острые и чистые — Березин следил за хозяйством.

— Вы уверены, Иван Павлович? — в который раз спросил Березин, глядя на приготовления. — Может, подождём разрешения от родственников? Всё-таки человек…

— Некогда ждать, Николай Иванович. — Иван Павлович уже натягивал перчатки, проверял скальпель. — Пока мы будем бумажки собирать, ещё кто-то умрёт. Родственники потом простят, если узнают правду. А если не узнают — так и будут жить в неведении, почему их муж, отец, брат улыбнулся перед смертью.

Он подошёл к телу Егора. Тот лежал всё с той же застывшей улыбкой, словно ждал, когда его тайну раскроют.

— Начинаем.

Первым делом он тщательно выбрил темечко вокруг той самой точки. Волосы падали на пол светлыми прядями, обнажая кожу. Точка стала видна ещё отчётливее — маленькое красноватое отверстие, чуть запавшее внутрь.

— Смотрите, — Иван Павлович указал Березину. — Края слегка втянуты. Это не укус насекомого и не родинка. Это след от проникновения. Тонкого, острого предмета.

Он взял скальпель, сделал разрез кожи — аккуратно, по кругу, обходя точку. Потом отделил кожу от кости, отогнул лоскут в сторону. Обнажился череп — белый, гладкий, с едва заметным тёмным пятнышком там, где была точка.

— Есть входное отверстие, — тихо сказал Петров. — В кости. Видите? Очень умело вонзили, прямо в лямбдовидный шов.

Березин наклонился, вглядываясь. Действительно, в черепной кости виднелась крошечная дырочка — не больше миллиметра в диаметре.

— Господи… — выдохнул он. — Кто ж так умеет? Это ж надо знать, куда бить, с какой силой…

— Профессионал, — жёстко ответил Петров. — Очень опытный профессионал.

Он взял пилу. Руки его не дрожали — за двадцать лет практики он вскрывал не один десяток черепов, но сейчас каждое движение было особенно важным. Он пилил медленно, осторожно, стараясь не повредить то, что могло находиться под костью.

Березин ассистировал молча, подавал инструменты, вытирал пот со лба Ивана Павловича. В подвале было холодно, но обоих прошиб жар.

Когда кость была снята, открылся мозг — серый, влажный, с извилинами и бороздами. На первый взгляд — совершенно нормальный. Ни кровоизлияний, ни опухолей, ни отёка.

— Похоже на энцефалит? — словно у интерна спросил Иван Павлович.

— Нет, — ответил Березин.

— Вот и я не вижу, — честно ответил Петров. — Поэтому ищем не это.

Он взял тонкий зонд и начал осторожно исследовать место под точкой входа. Зонд входил легко, почти без сопротивления — там, где прошла игла — или то, чем сделали прокол, — ткань была повреждена, образовался микроскопический канал.

Петров вёл зонд медленно, миллиметр за миллиметром, отслеживая каждое движение. Глаза его были прищурены, дыхание замерло. Березин затаил дыхание рядом.

— Есть, — вдруг сказал Иван Павлович. — Смотрите.

Он указал на глубокий отдел мозга, туда, где зонд остановился. Березин наклонился, вглядываясь. Там, в серой массе, виднелось крошечное тёмное пятнышко — кровоизлияние размером с горошину.

— Что это? — спросил он шёпотом.

— Миндалевидное тело, — ответил Иван Павлович, и голос его дрогнул. — Оно самое.

Он выпрямился, посмотрел на Березина. В глазах его было такое выражение, словно он увидел призрака.

— Вы понимаете, Николай Иванович? — почти закричал Иван Павлович. — Миндалевидное тело отвечает за эмоции. Понимаете? За страх, за радость, за мимику. Если его разрушить или стимулировать определённым образом…

Он не договорил. Оба посмотрели на лицо Егора — застывшее в блаженной, спокойной улыбке.

— Вот почему они улыбаются, — тихо сказал Березин.

— Именно! Кто-то вводил иглу точно в это место. Может быть, с каким-то веществом. Может быть, просто разрушая ткань. Но результат один — перед смертью человек испытывал небывалое блаженство. И улыбался.

Березин побледнел так, что стал белее стен.

— Но это же… это же надо знать анатомию в совершенстве! — выдохнул он. — Это ж не каждый профессор с первого раза попадёт! А тут — девять раз подряд! Десять! С такой точностью…

— Вот именно, — жёстко сказал Иван Павлович. — Это делал не просто профессионал. Это делал человек, который знает мозг как свои пять пальцев. Хирург. Нейрохирург. Или патологоанатом с огромным опытом.

Он отложил инструменты, снял перчатки. Руки его дрожали — от напряжения, от открытия, от ужаса.

— Мы искали болезнь, Николай Иванович. А нашли… монстра. Хладнокровного, расчётливого, который убивает людей и дарит им перед смертью блаженство. Зачем? Почему?

Березин молчал. Он посмотрел на мозг, на точку в миндалевидном теле, и, кажется, только сейчас начал осознавать весь масштаб того, с чем они столкнулись.

— Что будем делать? — спросил он наконец.

Иван Павлович подошёл к умывальнику, долго мыл руки.

— Искать его, — сказал он, не оборачиваясь. — Искать человека, который способен на такое. Который знает анатомию так, как не знает никто в этом городе. И который имеет доступ к жертвам.

Он вытер руки, обернулся.

— И помните, Николай Иванович: этот человек — не сумасшедший старуха с ножом. Это не маньяк, который режет в подворотне. Это наш коллега. Врач. Может быть, даже очень уважаемый.

Березин вздрогнул.

— Постойте… Вы думаете…

— Я ничего не думаю, — перебил Петров. — Пока. Но теперь у нас есть нить. Очень тонкая, очень страшная. И мы обязаны по ней пойти, чего бы это ни стоило.