Земский докторъ. Том 10. Улыбка мертвеца

Глава 13

Свиряков ждал в сквере напротив гостиницы. Его коренастую фигуру, пытавшуюся укрыться за тоненьким топольком, Иван Павлович «срисовал» еще с крыльца. Рядом, на небольшой площади, горели тусклым желтовато-оранжевым светом электрические фонари, особо ничего не освещая и едва разгоняя тьму. Под фонарями, в ожидании возможных пассажиров, притулилась пара извозчичьих пролеток. Лошадки перебирали копытами и негромко фыркали. Сами же извозчики дремали, закутавшись в свои армяки и надвинув на глаза суконные колпаки-шапки.

Проходя мимо, доктор покосился на них с усмешкой. На что они сейчас надеялись? Железнодорожная станция — на той стороны реки, а парома-то нет! Пароходы тоже не ходят — навигация уже закончилась. Куда и кого везти? Разве что в рестораны… Так, вроде бы, постояльцы в «Коммерческом подворье» ныне подобрались смирные. Командировочные из деревень, коммивояжеры-офени.

Замедлив шаг, Иван Павлович зачем-то оглянулся на гостиницу — двухэтажное здание из красного кирпича со «старообразной» вывеской с «ерами». В редких окнах на втором этаже был заметен тусклый электрический свет. Хотя, по меркам больших городов было еще не так уж поздно, всего-то десять часов вечера. Однако же, в провинции спать всегда ложились рано.

К ночи похолодало, мелкие лужицы в сквере покрылись тоненькой корочкой льда. Хрустнув ледком, доктор подошел к тополю и глухо поздоровался.

— И вам доброго вечерочка, — поправив картуз, пробасил незадачливый милиционер. — Я это… узнал кое-что. Но, надобно сразу — завтра на смену заступать. Так что извиняйте!

— Ничего, ничего, — Иван Павлович успокаивающе улыбнулся и поплотней запахнул пальто — с Волги сквозило промозглым злым холодом. — Так что вы установили?

— Тут эвон, недалече, базар, лавки… — повернувшись, Свиряков указал пальцем. — Так лавочники нашего мальца видали. Как я про пижаму-то сказал — так и вспомнили. С шантрапой он связался, о как!

— С ке-ем?

— Ну, с беспризорниками, — пояснил Сергей Фролович. — У нас их не то, чтобы тьма… Но пара-тройка шаек найдется! Летом на пристани промышляют, на станции. Пассажиров грабят, вещи крадут… Ну, мы это все пресекаем, ага… Так вот! Лавочники-то и рассказали — гумозники эти нынче у торговых ларьков шастали. Воскресенье — базарный день! Воровали по-мелочи… да попробуй их догони. А потом за ларьками на солнышке грелись. Там бочки, доски старые… Так парень-то наш — к ним.

— А сам-то он на беспризорника не похож, — Иван Павлович задумчиво потер переносицу. — Чего ж он тогда к ним? Ведь чужих-то они не жалуют, вполне могут избить, ограбить.

— Я так думаю, знакомых малец увидал. Он все у рядков ходил, озирался… А потом — оп — и к бочкам. Ну, к шантрапе.

— Знакомые… А вот это может быть! — покивал доктор. — Это вы, Сергей Фролыч, верно сообразили. Архиверно, как бы сказал Владимир Ильич. Так… вы знаете, где их искать? Ну, этих…

— Знаю! — Свиряков важно пригладил усы. — Занимались мы как-то… А лавочники на бочках рыжего видели. Вихрастый такой, приметный. Похоже, главарь. Не самый, конечно, главный… Но! Они в Гумозовке по холодам обычно ночуют, на старой мельнице костер жгут. Коли поторопимся…

— Поторопимся! — азартно отозвался Иван Павлович. — Там, у гостиницы, извозчики…

— Славно! Только… это… — чуть помолчав, милиционер искоса глянул на доктора. — У вас левольверт-то найдется?

— Браунинг!

— И то хлеб. А-то там народец такой — на ходу пометки режут!

Подойдя к одной из пролеток, мужчины разбудили извозчика.

— В Гумозовку? — тряхнул бородой тот. — Не поеду! В такой-то час.

— Полтинник! — накинул цену Иван Павлович и, наткнувшись на недовольный взгляд, прибавил еще. — Хорошо. Рубль!

— За рубль — отвезу, — согласился извозчик. — Только ждать там не буду. Дадут еще по башке.

— Хорошо, хорошо. Сговорились!

Мужчины забрались в коляску.

— Н-но!

Застучали копыта по мостовой…

Гумозовкой называли южную окраину Спасска, по имени обувного фабриканта Алексей Гумозова, еще в конце прошлого века застроивший те, в общем-то, вполнедеревенские, места рабочими общежитиями, а проще говоря — деревянными бараками, в которых сейчас кто только не жил! Там и днем-то было ходить опасно, а уж по ночам… Этакий аналог московской Марьиной Рощи с поправкой на провинциальный колорит.

— Ничо, — глухо проворчал Сергей Фролович. — Дайте срок, доберемся там до всех. Красноармейцев подтянем, проведем военную операцию… Ничо.

Попутчик замолк, и доктор погрузился в свои мысли. Ему все же казалось, что пропавший мальчишка явно был связан с сектами, и думать так имелись все основания. А любая секта — это особое общество, что-то типа корсиканской или сицилийской банды, со строгой иерархией, конспирацией, собственной системой ценностей и безоговорочным подчинением главарю! В такое среде запросто могли оказывать… весьма специфические услуги… Легкая и приятная смерть! Гибель с улыбкою на устах. Избавление от всех тревог жизни! Вполне в сектантском духе, вполне… Вот здесь и нужно копать! И очень хорошо, что попался этот мальчишка… и какая-то девушка — его, неведомый пока, доброхот.

Освещенный электрическими и газовыми фонарями городской центр быстро закончился. Свернув на безлюдную улицу, больше напоминавшую какой-нибудь захудалый сельский тракт, извозчик остановил пролетку и зажег фонари.

— Дале по-темну поедем. Эх…

Переваливаясь на ухабах, коляска медленно покатила по ночной окраине, слегка раздвигая тьму тусклым желтоватым светом.

— Однако, скоро будем, — выглянув из-под поднятого верха, сообщил Свиряков. — Вы, товарищ доктор, это… Вперед не лезьте! Сперва я буду говорить. С шантрапой ведь как? Первым делом — в морду. А уж опосля разговор и пойдет.

Иван Павлович усмехнулся:

— А если не в морду?

— А если не в морду, так уважать тебя не будут, — уверенно хохотнул милиционер. — Не станут и разговаривать, да-а. Шантрапа — она шантрапа и есть. Беспризорники, одно слово!

— Ничего, скоро все под призором будут, — доктор поправил шляпу. — В Совнаркоме ими уже занялись. Товарища Дзержинского бросили на это дело. Значит — будет толк!

— Ох, скорей бы! — неожиданно обернулся возница. — А то ж никакого сладу с ними нет!

— Ничо! Скоро облаву сделаем, — заверил Сергей Фролович.

Иван Павлович одобрительно кивнул:

— А вот это — правильно! Вырвать подростков из криминальной среды. Сначала — в спецприемник — отмыть да немножко цивилизовать. Потом, кого куда. Кого — в спецшколу, кого — крестьянам, в семью, а кого в трудовую коммуну! У нас, между прочим, образован Совет защиты детей под председательством самого товарища Луначарского! А товарищ Дзержинский инициировал декрет о бесплатном питании для всех детей, независимо социального происхождения! Так что вот так вот, товарищи.

— Это… неужто и наших охламонов кормить будут? — снова обернулся извозчик.

Доктор отрывисто кивнул:

— Обязательно!

— Ага-а… — тряхнув бородой, кучер покачал головою. — Это как же выходит? Гусударство их — кормить, а они опять воровать да грабить? Мы енту натуру зна-аем.

— Перевоспитаем! — убежденно отозвался Иван Павлович. — Дайте только срок.

— А, коли не перевоспитаются?

— А тогда — в расход! — хмыкнув, Свиряков глухо расхохотался. — А что еще-то?

— Вот это правильно… Тпрру! Тпрру-у, Гидра…

Извозчик резко осадил лошадку на узкой площади меж вытянувшихся вдоль дороги бараков:

— Все, товарищи-господа! Приехали.

Едва доктор со Свиряковым выбрались из пролетки, как извозчик хлестнул лошадь и тут же укатил со всей возможной скоростью.

Иван Павлович настороженно осмотрелся. На площади росли тополя, клены и чахлые уже облетевшие кусточки. Кругом тянулись заборы и приземистые деревянные здания. В черном небе мерцали холодные звезды. Тонкий серебряный месяц завис над ветхими крышами, в призрачном свете его все казалось каким-то неживым, нереальным.

— Вон… — осмотревшись, Свиряков указал рукой. — Вон там… мельница. Там они.

— И как же мы туда пойдем? — негромко осведомился доктор. — Ноги переломать предлагаете?

— А мы на мельницу и не пойдем, — Сергей Фролович неожиданно рассмеялся. — И впрямь, ноги ломать только! В трактире они местном обычно в это время шарятся. Ну, старшаки их. Слышите музыку?

Иван Павлович прислушался:

— Да-а… граммофон кажется… «На сопках Маньчжурии»… вальс… А пластинку-то заедает!

— Ну, так идемте, — скупо улыбнулся милиционер. — В трактире нас не убьют, хозяину от того прямой убыток. А старшаков я укажу. Вот, только как с ними говорить будем, не знаю… Ладно, придумаем что-нибудь.

— А что с ними говорить-то? — доктор поправил шляпу. — Можно ведь просто спросить. Насколько я понимаю, беглец ведь им не сват, не брат и не друг. Скажут!

— Ну, пошли тогда…

За заборами вдруг вскинулись псы, провожая путников злобным истошным лаем.

«Трактир братьев Скарабеевых» — гласила освещенная керосиновым фонарем вывеска. У крыльца, прямо на земле, спал какой-то пьянчужка.

— Надо бы подобрать, — поцокав языком, озаботился доктор. — Не май месяц — почки запросто отморозит. Да и за своих сойдем… Так сказать — за социально близких.

— Это в шляпе-то?

— Ах, да…

Сняв шляпу, Иван Павлович нахлобучил ее на торчащий из забора кол и, взъерошив волосы рукой, склонился нал пьяным… — Ну что, Сергей Фролыч? Потащили! Эх-ма-а! Где наша не пропадала? Огни притонов з-заманчиво мигают… По воскресеньям и и по праздникам… пропала молодость моя!

— Хо! Веселые! — встретилась на пороге какая-то разбитная девица в городском платье и в ярком орловском платке оголенных плечах. — Ой!

Девица вдруг обернулась и крикнула в прокуренный зал:

— Павлуша! Игорька притащили…

— Так он что же, не дошел? — от бильярдного стола обернулся мужчина лет тридцати пяти. Смуглый красавец-брюнет с напомаженной челкой и с небольшими — полоскою — усиками, в синем бостоновом костюме и дорогущих лаковых туфлях. На шее его поблескивала изящная золотая цепочка.

— Не дошел, — улыбнулся Иван Павлович. — Прилег у крыльца да уснул. Как бы почки…

— Что ж… Спасибо, что дружбана нашего подобрали…

Обаятельно улыбнувшись, брюнет пристально осмотрел вошедших. Прямо пробуравил взглядом, совсем как молодой чекист Максим Шлоссер!

— Федосия, подбери Игорька…

— Да я уже, Павлуша…

— А вы… Вы кто ж такие будете, господа хорошие?

— Делегаты мы, — тут же отозвался Свиряков. — Сказали тут дешево можно заночевать.

— Делегаты? — брюнет вскинул глаза и неожиданно расхохотался. — А-а! На баптистский съезд? Так вы, верно, толстовцы? То-то такие добрые… Ну, проходите уже… Эраст, укажи столик.

— Сей момент, Павел Петрович, сей момент… Товарищи, прошу…

Подбежавший половой — кудрявый парень в красной косоворотке и с полотенцем на правом локте — шустро усадил гостей за свободный столик:

— Имею предложить борщ, щи, куриный супчик, консоме! На второе — поджарка, бефстроганов, рулет… Предупреждаю — цены коммерческие.

— Несите, пожалуй, борщ, — улыбнулся доктор. — Две порции!

— Водочки-с?

— По пол-ста.

— Сей момент!

— Это Сохатый! — едва половой ушел, тихо промолвил Сергей Фролович. — Ну, брюнет тот… Сохновский, Павел Петрович. Бывший царский поручик, а ныне — местный бандит. Но, с головой дружит.

— Да я вижу…

Иван Павлович с интересом осматривался. Трактир братьев Скарабеевых совсем не походил на бандитский притон. Наоборот, заведение казалось каким-то совсем по-домашнему уютным, родным. Впечатлению сему способствовали вышитые занавесочки нал окнах, фикусы в кадках и развешанные по стенам литографии с изображением достопримечательностей главных мировых столиц. Доктор узнал Эйфелеву башню, Колизей, Бранденбургские ворота, Святую Софию — Айя Софийе…

Народу было не так уж и много — человек двадцать, включая трех томных девиц, вернее сказать — дам полусвета. Посередине зала виднелся бильярдный стол, а невдалеке от него — пианино с гипсовым бюстом какого-то композитора на крышке. В соседней комнате, за раздвинутой плюшевой шторой, играли, и, похоже, игра шла по крупной. Вот снова донеслись выкрики:

— А я говорю — то был валет!

— Да какой же валет? Когда — дама!

— И дама-то не простая — марьяжная!

Половой принес водочку, вазочку с хлебом, борщ…

— Ох, и вправду подмерз… — улыбнулся доктор. — Ну, будем! Так и где ваши беспризорники? Не явились еще?

— Почему ж не явились? — Свиряков поставил рюмку на стол. — Вон, рыжий, в пиджаке. У бильярда трется… Кличка — Валет, а зовут — Валерой.

Рыжий как раз натирал кий мелом. На вид — лет шестнадцать, и прикинут неплохо. Клетчатый модный пиджак, полосатые брюки…

— На одежку не обращайте внимания, — хмыкнул Сергей Фролович. — Это его парадно-выходной костюм. А рабочая форма — лохмотья — осталась на старой мельнице… Да-а… ума не приложу, где с ним поговорить?

— Так здесь же, за столом, и поговорим! Да, Сергей Фролович… вас здесь не узнают?

— Узнают? Навряд ли, — мужчина повел плечом. — Я ж это… без формы. Да и в милиции не так и давно. Не успел еще примелькаться.

— Ну, будем надеяться… Если что — есть она задумка насчет вас… — потерев переносицу, доктор вдруг весело улыбнулся. — Вот что, Сергей Фролыч! Идите-ка, позовите этого Валеру сюда. Да-да, пригласите за наш столик. Скажите — человек из Москвы… Идите-идите! Все будет нормально, уверяю вас!

Пожав плечами, Свиряков поднялся на ноги… Доктор же тот час подозвал полового:

— Любезный! Нам бы еще водочки полуштоф!

— Сей момент-с!

Заметив на себе пристальный взгляд рыжего, доктор улыбнулся и помахал рукой.

Оба — шкет и милиционер — подошли к столику.

— Прошу вас, Валерий… Здравствуйте!

Иван Павлович протянул руку. Рыжий настороженно поздоровался. Здесь, вблизи, он выглядел еще моложе, и доктор запоздало подумал, что напрасно заказал водки. Поить подростка спиртным — такая себе идея.

— Я — Иван Павлович Петров. Доктор из Москвы, из Наркомздрава. Вот мой мандат…

— Верю, — поспешно бросил Валера.

Ага, догадался доктор — парень-то, похоже, неграмотный!

— Мы здесь испытываем вакцину…

Подросток вздрогнул:

— Дак это… На нас хотите, что ль?

— Нет, нет, — успокоил доктор. — Однако, ходить вокруг да около не буду. Скажу прямо — сегодня у нас из больницы сбежал не до конца обследованный пациент. Мальчик. Зовут — Матвей, может говорить о Боге. В полосатой такой курточке… Ничего такого страшного, но… нам бы его подлечить, да взять бы кровь на анализ.

— Говорит о Боге? — парнишка неожидан рассмеялся. — Исусик, что ли? Да, прибегал к нам. Саньки Мелкого дружбан. Бога вспоминал часто.

— Так он где сейчас?

— А я знаю? — развел руками гаврош. — Они с Санькой до мельницы не дошли. Раньше свалили, еще по-светлу. Да что мне какой-то Исусик!

— А куда они могли бы пойти?

— А я знаю? Санька про монастырь говорил… Может, туда. Он там зимовал как-то.

По какой именно монастырь шла речь, рыжий тоже не знал, да особо-то этим и не интересовался. Другим голова забита была. Впрочем, не так-то и много было монастырей в Спаске и окрестностях.

На улице, где-то рядом, послышался треск мотоцикла… Кто-то ехал… Верно, возвращался домой…

Все же поблагодарив беспризорника, доктор глянул на Свирякова:

— Ну, что же. Хоть что-то узнать. Будем искать. Много в городе монастырей?

— В самом Спасске — три, — тут же припомнил милиционер. — Один, правда, за рекой, а другой женский. Остается один — Большой Свято-Троицкий. Проверю!

— А за городом? Ну, так, чтоб можно было добраться.

— За городом? За городом — два. Ипатьевский, и Ферапонтова пустынь. Ипатьевский — на севере, в семи вестах. Пустынь — на юге. И подале, верст десять с гаком точно будет… И там лесом идти — тропу знать надо… Ну, что Иван Павлович… Домой пока не предлагаю — не на чем. А на своих двоих — далеко и опасно. Утром же подводы в город пойдут, на какой-нибудь да уедем! Часиков до восьми еще посидим. И лучше снять номер.

— Снимем, — рассеянно кивнул Иван Павлович.

Послышались вдруг звуки фортепьяно. Кто-то то ли настраивал инструмент, то ли разминал пальцы, наигрывая попурри из популярных классических мелодий. Доктор узнал Римского-Корсакова, Чайковского… Обернулся…

За фортепьяно сидела потрясающе красивая молодая девушка, блондинка с бледным, слегка вытянутым лицом и затуманенным взором, одетая в модное сине-голубое платье-трапецию с короткими рукавами, с меховой горжеткой на шее. Тонкие пальчики ее невесомо порхали над клавишами, пышны золотистые локоны растеклись по плечам водопадом.

Все разговоры вдруг разом прекратились. Даже шары перестали гонять. Лишь в соседней комнате все так же ругались картежники… Ну, так что же с них взять?

Красавица на миг замерла… ударила по клавишам… и запела…

Доктор почему-то ожидал что-то из репертуара Вертинского или Вари Паниной, но… Девушка вдруг запела классику — знаменитую «Песню Сольвейг» Грига. И как запела! Чистый звонкий голос ее то журчал, подобно весеннему ручейку, то взмывал прямо в стратосферу!

Что это было — сопрано, контральто, бельканто — Иван Палыч не знал, не чувствовал — поет девчонка здорово! И с такими голосами вообще-то в подобных притонах не место.

Хотя, репертуар у красотки оказался весьма разнообразным! Люди подходили, заказывали… В жестяную коробку из-под монпасье щедро летели купюры…

— А я институтка… Я дочь камергера… Я черная моль! Я летучая мышь

Порхали по клавишам пальчики. Уносился к потолку голос…

— Вино и мужчины — моя атмосфера! Приют мигрантов… О, свободный Париж!

Последние слова певицы утонули в аплодисментах. И, кажется, будто в трактире стало куда как больше народу. Специально послушать пришли?

На середину залы вышел осанистый бородач в бархатном коричневом пиджаке поверх синей косоворотки.

— Еремей Скарабеев, — шепнул Свиряков. — Один из братьев. Хозяин.

— Несравненная мадемуазель Алезия вновь поет для нас! — громко произнес Скарабеев. — Не стесняемся же благодарить, господа! Смелее!

В коробку вновь полетели деньги…

Какой-то изрядно запьяневший мужик в распахнутом в пиджаке, подскочив пианино, вдруг упал перед юной певицею на колени и попытался поцеловать ручку.

Сейчас скажет что-то вроде — «Пойдем в номера!» — почему-то подумалось Иван Павловичу.

Так и произошло!

— Пойдем… в номера! — облобызав девушку, пьяница ухватил ее за правое запястье. — Озолочу! С-сучка!

Красотка дернулась:

— Пустите! Мне больно! Ну, больно же…

К мужику тот час подошел Скарабеев, положил тяжелую руку на плечо:

— А ну-ка, не балуй! Огребешь.

Просто и, несомненно, доходчиво.

Пьянчужка что-то пробормотал себе под нос и, пошатываясь, направился к столикам… Вот остановился. Чуть постоял. Присмотрелся… Прищурился…

И неожиданно уселся за столик к доктору и милиционеру.

— Эй, товарищ! — возмутился Серей Фролыч. — У нас вообще-то занято!

— Занято, говоришь? — вызверился пьяница.

Неприятное небритое лицо его с близко посаженными букашками-глазами вдруг исказилось злобной гримасой:

— Что, вертухай? Думал, не узнаю, а?