Земский докторъ. Том 10. Улыбка мертвеца

Глава 18

— Иван Павлович! — Березин выглянул из смотровой, поманил рукой. — Идите сюда. Интересный пациент.

В смотровой на кушетке сидел мальчишка лет двенадцати, чумазый, вихрастый. Он держал правую руку перед собой, и большой палец на ней торчал вбок под неестественным углом. Лицо у парня было бледное, но удивительно бодрое — он не плакал, не хныкал, только покусывал губу и с любопытством разглядывал инструменты на столике.

— Это Степан, — представил Березин.

— Здравствуй, Степан, — улыбнулся Иван Павлович. — С чем к нам пожаловал?

— Да вот, — парень протянул руку.

Было видно, что ему чертовски больно, но парень терпел и виду не подавал.

Иван Павлович осторожно взял кисть мальчика, повертел, пощупал. Степан зашипел, но не дёрнулся.

— Вывих, — сказал Березин. — Чистый вывих. Сейчас вправим. Как это ты умудрился?

— Я же уже говорил, — буркнул тот.

— А ты еще раз расскажи. Ивану Павловичу, думаю, будет интересно.

Мальчишка смущённо улыбнулся, сверкнув редкими зубами.

— Фокус у меня просто не получился.

— Какой фокус? — не понял Иван Павлович.

— Ну, с пальцем. — Степан поморщился, когда Березин снова коснулся больного места. — Я в книжке читал. Гарри Гудини, знаете? Великий иллюзионист. Он мог палец вывихнуть, а потом вправить. Чтобы из наручников вылезать. Я и решил попробовать.

Березин хмыкнул, покачал головой.

— И как, попробовал?

— Ну… вывихнул. А вправить не смог. — Степан вздохнул, поглядел на свою руку с укоризной. — Наверное, Гудини тренировался много лет. А я сразу.

Иван Павлович не удержался от улыбки. Мальчишка был серьёзен, говорил деловито, и в его глазах горел тот самый огонь, который бывает у людей, одержимых идеей.

— А откуда ты про Гудини знаешь? — спросил он, присаживаясь рядом.

— Книжка была. У учителя, у Иван Степаныча. Он мне дал почитать. Там про то, как Гудини из тюрем вылезал, из наручников, из сейфов, из гробов даже! — Степан оживился, забыв про боль. — Он всё может! У него пальцы как змеи, он любой замок открывает. А ещё он под водой задерживал дыхание на три минуты! Я тоже хочу научиться.

Березин, приготовивший всё для вправления, поднял бровь.

— Тоже хочешь из гробов вылезать?

— Не из гробов, — важно поправил Степан. — Я хочу в цирке выступать. Или в театре. Как Гудини. Люди будут смотреть и не верить глазам своим.

— И на что жить будешь? — спросил Березин, беря руку мальчика. — На фокусах?

— А что? — Степан поморщился от боли, но продолжал упрямо. — Гудини миллионер. Его весь мир знает. И президенты, и короли. И все его любят.

— Всё, кроме вправленного пальца, — усмехнулся Березин. — Ну, держись.

Одним ловким движением он вправил сустав. Степан вскрикнул, но сразу замолчал, покрутил пальцем — тот сидел на месте, слушался.

— О! — восхищённо сказал он. — А вы тоже фокусник? Я даже не заметил, как вы это сделали.

— Это не фокус, — улыбнулся Березин. — Это медицина. Ей тоже учиться надо. Не меньше, чем фокусам.

Степан задумался, потом серьёзно посмотрел на Петрова.

— А вы врач? Тоже лечить умеете?

— Умею, — кивнул Иван Павлович.

— А как вы думаете, — мальчишка наклонил голову, — Гудини мог бы врачом быть? Ну, если бы захотел?

Петров задумался. Вопрос был неожиданным, но в глазах пацана горело такое искреннее любопытство, что отмахнуться было нельзя.

— Думаю, мог бы, — сказал он. — Если бы так же тренировался, как фокусам. Знаешь, что самое главное для врача?

— Что?

— Руки. Как у Гудини. Точные, быстрые, умные. И ещё — желание помогать. Не удивлять, а помогать. Это сложнее, чем фокусы. Но важнее.

Степан посмотрел на свои руки, развёл пальцы, сжал в кулак.

— А я могу? — спросил он тихо.

— Всё можешь, — сказал Петров. — Если захочешь.

Березин закончил перевязывать палец, похлопал мальчика по плечу.

— Всё, Степан. Дня три не дёргай, не нагружай. А фокусы — потом. Когда доктором станешь, тогда и фокусы, и всё остальное.

Мальчишка спрыгнул с кушетки, застеснялся вдруг, засобирался.

— А можно я вам один фокус покажу? — спросил он, глядя на Петрова. — Ну, в благодарность. За палец.

Иван Павлович улыбнулся.

— Покажи. Только без вывихов, пожалуйста.

— Нет, это другой фокус. Я его уже выучил. Почти.

Он засуетился, достал из кармана штанов длинный шнурок — обычный бечёвочный обрывок, каких много валяется на пристани. Разгладил на коленке, посмотрел на врачей с вызовом.

— Свяжите мне руки. За спиной. Крепко-крепко. Как настоящего преступника.

Березин поднял бровь.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно! — Степан протянул шнурок. — Только крепче связывайте, а то неинтересно будет.

Петров взял бечёвку, взвесил на ладони. Обычная, тонкая, но крепкая. Он посмотрел на мальчишку, на его худые запястья, торчащие из рукавов.

— Ты уверен? Палец всё-таки только что вправили.

— Уверен! Я левой рукой буду. Она здоровая. Давайте, давайте!

Березин усмехнулся, подошёл сзади, взял шнурок.

— Ну, давай. Руки за спину.

Степан послушно сложил руки крест-накрест, запястье к запястью. Березин обмотал бечёвку раз, другой, затянул узлом, потом ещё одним, для надёжности.

— Сильно не жмёт?

— Нормально, — Степан дёрнулся, проверяя. — Хорошо. А теперь отойдите. И смотрите.

Он повернулся к ним спиной, наклонил голову. На секунду замер, сосредоточенно сопя. Потом плечи его чуть дёрнулись, руки напряглись — и вдруг бечёвка, туго стягивавшая запястья, упала на пол. Просто соскользнула, как будто её и не завязывали.

Иван Павлович вытаращил глаза. Березин присвистнул.

— Вот это да! Как ты это сделал?

Степан повернулся к ним, пряча руки за спиной, и улыбнулся во весь щербатый рот.

— А это секрет! — Он помолчал, потом, видя их растерянные лица, сжалился. — Ладно, расскажу. Раз вы мне с пальцем помогли.

Он подошёл ближе, вытянул руки вперёд, показывая.

— Секрет в том, что когда меня связывают, я напрягаю руки. Сильно-сильно. А когда уже завязали — расслабляю. И запястья становятся тоньше. Ну, и кость тут, — он показал на основание ладони, — она выскальзывает, если знать как. Вот тут нужно повернуть, на запястье. И вниз, вниз. И все получится. Я у Гудини в книжке прочитал. Он так из наручников вылезал.

Березин покачал головой.

— И много ты так тренировался?

— Полгода, — гордо сказал Степан. — Сначала не получалось, потом я понял. Главное — руки расслабить и большой палец к ладони прижать. Вот смотрите.

Он снова сложил руки, показывая. Иван Павлович внимательно следил. Действительно, когда мальчишка сжимал запястья, они были узкими, почти детскими, а стоило расслабить — становились чуть шире. Разница в полсантиметра, но для верёвки — это много.

— А узлы? — спросил Петров. — Узел тоже надо уметь развязывать.

— А я не развязываю, — Степан поднял с пола бечёвку. — Я просто сдвигаю петлю. Вот смотрите.

Он накинул верёвку на кисть, показал, как петля, если дёрнуть определённым образом, скользит по ладони, перехлёстывает через большой палец и слетает. Всё это заняло не больше двух секунд.

— Хитрость в том, чтобы связали не слишком туго. И чтобы верёвка была скользкая. А эта, — он помахал бечёвкой, — она жёсткая. Но я всё равно справился.

Березин переглянулся с Петровым.

— Ну, Степан, ты даёшь. А что, если тебя по-настоящему свяжут? Преступники, например?

— А меня никто не свяжет, — серьёзно сказал мальчишка. — Я не преступник. Я фокусник. Я сам буду выступать, а зрители будут смотреть и аплодировать.

Он спрятал верёвку в карман, поправил рубашку.

— А вы не думайте, что это обман. Гудини говорил: фокус — это не обман, это искусство. Люди платят, чтобы им показывали чудеса. А настоящие чудеса — они такие, что их не разгадать. Вот я пока не умею показывать настоящие. Только выучусь — и тогда…

Он замялся, глядя в пол.

— А вы правда думаете, что я смогу? Ну, врачом? Или фокусником? Или… хоть кем-нибудь?

Иван Павлович посмотрел на него. Худой, вихрастый, с перевязанным пальцем и верёвкой в кармане.

— Сможешь, — сказал он. — Если не бросишь. Гудини тренировался годами, прежде чем стал знаменитым. И ты тренируйся. Только, — он улыбнулся, — палец больше не вывихивай. Для настоящего фокуса не нужны травмы.

Степан кивнул, серьёзно, по-взрослому.

— Я запомню.

Он попрощался и выбежал, снова звонко хлопнув дверью.

Березин смотрел ему вслед, качал головой.

— Удивительный парень. Таких бы в Москву, в цирк. Или в училище. А он здесь пропадает.

— Не пропадёт, — сказал Иван Павлович. — Такой не пропадёт. У него есть цель. И он умеет добиваться.

Он подошёл к окну. Степан уже пересёк двор и скрылся за воротами, мелькнул вихрастой головой и пропал. А на подоконнике осталась лежать забытая кем-то книжка — потрёпанный томик Чехова. Иван Павлович взял её, полистал, зачем-то положил обратно.

— Николай Иванович, — сказал доктор, не оборачиваясь. — Вернемся к нашим скорбным делам. Расскажите ещё раз про сегодняшнего.

Березин вздохнул, отложил бумаги.

— Павлуша. Павел Петрович Кротов. Блаженный, как его в городе звали. Лет сорок, но выглядел на восемнадцать — худой, маленький, голос тонкий, детский. Жил где придётся — на чердаках, в подвалах, летом в садах. Кормили его всем миром — кто хлеба даст, кто щей нальёт. Он никому не мешал, наоборот — все его любили.

— Чем же он заслужил такую любовь?

Березин усмехнулся, но усмешка вышла грустной.

— А тем, что на похоронах помогал. Вы знаете, у нас ведь как: умер человек — надо гроб нести, могилу копать, поминки организовать. А Павлуша всегда был тут как тут. И всегда серьёзный, важный, будто службу нёс. Говорили, он каждые похороны провожал, как родного. И плакал. Всегда плакал. Денег никогда не брал. Поест только — и все. Люди его за это уважали.

Иван Павлович повернулся. Березин сидел, опустив голову, теребил край скатерти.

— Кто его нашёл?

— Мальчишки. Сегодня утром. Он лежал на задворках бывшей купеческой лавки, за ящиками. Сначала подумали — спит. Павлуша часто где попало спал. А он холодный уже. И улыбается. — Березин поднял глаза. — Вы видели эту улыбку. Ту же, что у всех. Ту же.

— Значит, убийца продолжает.

— А вы думали, остановится? — Березин встал, подошёл к окну, встал рядом. — Павлуша — он же никому не мешал. Зачем его убивать? Какой в этом смысл?

— Может, он что-то видел? — предположил Иван Павлович. — Может, бродил где-то не там, где надо, и наткнулся на убийцу.

— Павлуша всегда бродил, где не надо, — горько сказал Березин. — Он же блаженный, для него не было запретных мест. Он мог зайти в любой сад, в любой подвал, в любой чулан. Хозяева не ругались — Павлуша же. А он… он, может, и правда что-то видел. Или кого-то.

Они помолчали. В смотровой было тихо, только за стеной охал какой-то больной, да где-то далеко кричали чайки.

— Я осмотрел его, — продолжил Березин. — Та же точка. На темени, почти на макушке. Волосы там редкие, я сразу заметил. Та же игла, тот же укол. Он даже не мучился, наверное. Просто заснул. Как все они.

— Давайте подумаем вместе. Отбросим эмоции. У нас есть факты: девять человек убиты одним и тем же способом. Укол в основание черепа, в миндалевидное тело. Смерть наступает мгновенно, без боли, с эйфорией. Тот, кто это делает, — знает анатомию в совершенстве. Имеет доступ к тонкому инструменту. Может подойти к жертве без страха и подозрений. Кто подходит под эти критерии?

Березин задумался.

— Медики. Хирурги, патологоанатомы, операционные сёстры. Те, кто работал с телом, кто знает, куда колоть. Но в городе таких немного.

— Именно, — Иван Павлович начал загибать пальцы. — Первое — Замятин.

— Второе — я, — продолжил Березин. — Я тоже подхожу. И вы.

Иван Павлович усмехнулся горько.

— Да, и я, и вы. Но у нас обоих есть алиби.

— Третье… — сказал Березин и задумался. — А что — третье?

Иван Павлович пожал плечами. Третьего варианта у него не было. Пока все сходилось на Замятине. Неужели старик обезумил настолько, что убиваете уже всех подряд?

— Надо бы глянуть тело, — сказал Иван Павлович.

Они спустились в подвал молча. Березин шёл впереди, держа керосиновую лампу, доктор — следом, чувствуя, как с каждой ступенькой сырость и холод становятся плотнее, осязаемее. Запах формалина и ещё чего-то сладковато-тяжёлого ударил в ноздри ещё на лестнице.

Посреди комнаты стоял цинковый стол, накрытый простынёй.

Березин поставил лампу на тумбу, подошёл к столу. Руки его дрожали — то ли от холода, то ли от того, что он знал, кто лежит под этой простынёй. Медленно, будто нехотя, откинул ткань.

Павлуша лежал смирно, как всегда при жизни. Худенький, маленький. Лицо его было спокойным, даже красивым в этой своей застывшей безмятежности. Губы чуть тронула улыбка — та самая, которую Иван Павлович уже видел на фотографиях других жертв, но здесь, на этом простом, по-детски беззащитном лице, она казалась особенно страшной.

На одно жуткое мгновение Ивану Павловичу показалось, что это не Павлуша лежит, а тот паренек, Степан, фокусник.

Доктор тряхнул головой — причудиться же такое!

— Павлуша, — пробормотал Березин. — Блаженный Павлуша. Кому ты помешал? Кого ты напугал? А ведь недавно с Варварой его видели, позавчера, кажется. Хлеба ему дали, калачей.

Он отступил, давая место Ивану Павловичу. Тот подошёл ближе, наклонился. Осмотрел лицо — чистое, без следов насилия. Шею — без ссадин, без кровоподтёков. Потом осторожно повернул голову набок, и Березин поднёс лампу ближе.

— Вот, — сказал Березин, показывая на макушку, где волосы уже начинали редеть.

На коже, почти в центре темени, виднелась крошечная точка. Красноватая, чуть заметная, не больше булавочной головки. Похожая на укус насекомого или на маленькую родинку. Та самая. Та же, что у всех.

Петров достал из кармана лупу, которую носил с собой после первой поездки в морг, приложил к голове покойного. В увеличительном стекле точка превратилась в аккуратное, почти хирургическое отверстие. Края ровные, чистые. Никаких следов крови, никакого воспаления. Работа мастера.

— Тот же инструмент, — сказал он. — Тот же почерк.

Березин кивнул, не отрывая глаз от лица Павлуши.

— Миндалевидное тело, — тихо произнёс он. — Удар туда, и человек уходит без боли, с чувством полного блаженства. Кто-то подарил ему счастливую смерть. Как всем остальным.

— Вы думаете, это подарок? — спросил Петров, выпрямляясь.

— Я думаю, что убийца так считает, — ответил Березин. — Посмотрите на него. Он улыбается. Он не мучился. Просто заснул. Для того, кто это сделал, это, наверное, и есть высшее милосердие.

Иван Павлович помолчал, разглядывая лицо Павлуши. Блаженный. Городской дурачок.

— Знаете, что я думаю, Иван Павлович? — сказал он глухо. — Я думаю, что Павлуша что-то видел. Он бродил по городу, где хотел, когда хотел. Он мог случайно наткнуться на убийцу. Или на то место, где убивали. Или на кого-то, кого не должны были видеть. И убийца решил, что Павлуша — угроза.

— Или, — добавил Петров, — убийца решил, что Павлуша тоже достоин «спасения». Что он тоже страдает. Что его тоже надо избавить от мук.

Березин обернулся.

— Вы думаете?

— Убийца мог думать иначе, — сказал Петров. — Мог видеть в нём несчастного, обездоленного, убогого. Того, кому будет лучше там. На небесах.

— Осмотрим тело, — сказал Березин, беря себя в руки. — Может быть, найдём что-то новое. Что-то, чего не было у других.

Работали молча, привычно. Но, к сожалению, ничего интересного не нашли, закончили осмотр.

— Всё то же самое, Иван Павлович. Та же точка, тот же укол.

— М-да… — протянул доктор. — Мне кажется, что мы топчемся на одном и том же месте.

— Не кажется, — хмуро ответил Березин.

— Мы должны его найти. Кто бы это ни был. Мы должны остановить его.

— Пока он не опередил нас, — задумчиво добавил Березин.