Ведьмин рассвет

Глава 12

Глава 13

Место мне нашлось.

Рядом с той девушкой, которая все еще пыталась настроить свой станок. Ткацкий? Я видела старые ткацкие станки. Они выглядели как-то попроще, что ли?

А этот…

Чудовище, рядом с которым Стужа казалась еще более хрупкой. Впрочем, рысь со станком управлялся легко. Приподнимал то один его край, то другой. Что-то подкручивал. И раскручивал. И снова закручивал. Опять передвигал, повинуясь резковатым указаниям девицы.

Я покачала головой.

И не стала вмешиваться. Сами разберутся. Столик мой стоял у самой ограды, за которой уже начали собираться люди. Уже пахло съестным, и пусть была я сыта, но аромат жареного шашлыка заставлял мечтательно щурится.

Куплю себе.

И кукурузы из той вон тележки тоже. И еще мороженого. В рожке вафельном, чтобы шарика три разноцветных, а поверху – соус с сиропом и шоколадная стружка.

Объемся и все-таки лопну.

Я подвинула мольберт…

- Яна! – Серега вынырнул то ли из-под земли, то ли из-за кустов, что росли за лавкой. – Дорогие мои! А вы не верили! Я же говорил вам, что она никуда не денется! Яна, улыбочку! И пару слов для моих подписчиков!

На Сереге было ярко-розовая футболка, разрисованная золотыми сердечками, и драные джинсы, причем не понять, дизайнерски или сами по себе. Главное, что ремень отсутствовал и джинсы держались на тощих бедрах Сереги не иначе, как силой воли или чудом. Я послушно улыбнулась – все же люди за меня голоса отдали, пусть даже я их и не просила, но обязывает, и помахала рукой.

- Как вы себя чувствуете? – Серега ткнул камеру мне в лицо.

- Замечательно.

- О! Мы знаем, что на вас было совершено покушение! Что вы сражались со злом! И его одолели!

Я поерзала.

А Стужа, отвлекшись, повернулась ко мне. И не только она.

- Мои подписчики волновались! Переживали! Вы читали комменты?

- Н-нет…

- Конечно, вы занятой человек… столько сделали… говорят, вы причастны к тому, что наш дорогой Дивьян очнулся?

- Немного.

- Какая скромность! Ладно, я понимаю… это тайна… и то, что случилось тогда, тоже тайна?

- Несомненно, - отозвалась я, пожалуй, несколько нервозно. – Я не могу…

- Говорить. Да, да… мы не будем лезть туда, куда нас не просят. Но… дорогие мои! Ставим лайки, чтобы поддержать нашу Яночку! Мы болеем за вас! Мы вас любим!

- Я тоже вас люблю, - выдавила я, чувствуя острое желание провалиться куда-нибудь под землю.

- Она нас любит! – завопил Серега на всю площадь. – Вот! Ура! Ах да… Яночка, вижу, вы взяли краски. И непростые… да, да… это те самые краски!

Вот теперь я начала волноваться. Что значит «те самые»?

- Кто со мной давно, тот должен помнить, чем два года тому обернулась попытка княжны Волокович воспользоваться этими красками и талантом… - Серега выразительно замолчал, а в моей душе шевельнулось нехорошее предчувствие. – А для тех, кто не помнит, я оставлю ссылку в описании!

- А вкратце можно? – шепотом поинтересовалась я. – Без ссылки?

- Можно, конечно! – он расплылся в улыбке, отключая камеру. – Но лучше по ссылке… это словами просто не описать. Картина вышла весьма неоднозначной, хотя сугубо с художественной точки зрения стоит отметить и композицию, и общую достоверность. Но ситуация… все же как-то неприлично демонстрировать портрет аманта потенциальному жениху… да еще в весьма… легкомысленном виде, не оставляющем, если можно выразиться, простора для толкований. Да… впрочем, тогда все разрешилось свадьбой к обоюдному удовольствию княжны и княжича Горислава… про аманта не скажу.

Серега вдруг сбросил маску легкомысленного придурка и пояснил.

- Краски реагируют с силой, это верно, вот только чтобы управлять ими осознанно нужны годы тренировок.

- А если нет?

- Если нет? Тогда они возьмут не ту картину, которую транслирует художник, - Серега ткнул пальцем в свой лоб. – А то, что имеет наиболее яркий эмоциональный окрас. У княжны, на ее беду, это было недавнее свидание с неким молодым человеком, которого она и запечатлела в весьма одиозной позе. Хрестоматийный случай, можно сказать. Так что…

Улыбка его сделалась донельзя коварною.

- Могу посоветовать или заменить краски, или…

Или.

Вот тебе и «или».

И как это понимать? Почему Маверик не предупредил? Не знал? О таком вот скандале, который наверняка в городе не один день мусолили, а то и не один месяц. Нет, знал наверняка. Как и о подвохе с эмоциональной составляющей.

Промолчал.

Почему?

Не успел сказать? Не счел важным? Или решил проверить, что же такого, эмоционально-значимого у меня в голове? Я посмотрела на холст.

На сцену, где Маверик что-то отдавал новым конкурсанткам. И оскалилась. Значимое, стало быть… будет вам… эмоционально значимое.

Эмоциональней некуда.

Ровно в одиннадцать заиграла веселенькая музыка, настраивая собравшихся невест на боевой лад, и на сцене появился княжич.

Бодрый.

И почему это меня бесит?

Нет бы порадоваться за человека, я сижу и сжимаю кисточку… спокойней, Яна. Дышим глубже и улыбаемся.

- Доброго дня! – голос Люта, усиленный колонками, полетел по-над площадью. Люди отозвались криками, кто-то захлопал, кто-то затопал. – Я счастлив сказать, что после вынужденного перерыва наш чудесный конкурс продолжится! И на сей раз все будет именно так, как обычно…

Интересно, это князь мальчишек к порядку призвал или они сами решили, что хватит с них потрясений? В то, что фантазия иссякла, не верю совершенно.

- Ибо всем нам нужно немного… - княжич пальцами показал, сколько именно. – Отдохнуть. Расслабиться. И вспомнить, сколь удивителен окружающий нас мир.

А рыжий оборотень маячит за границей. Стало быть, со станком разобрался. Но уйти – не уйдет. И не один он. Вон в толпе выделяется еще одна макушка. И еще.

Я насчитала с полдюжины оборотней, а их наверняка куда больше.

Мир, однажды упустив ведьму, перестраховывается. И не скажу, что я против.

Княжич вещал со сцены о роли искусства в жизни людей, и о том, как счастлив он, что ему предстоит познакомиться с бездной талантов, в нас таящихся.

- Болтливый очень, - произнесла Стужа, поглаживая станок.

- Есть немного…

- Ты не подумай, - она поглядела на меня. – Я не претендую на князя. Мне бы в Академию попасть…

- Я тоже не претендую.

- Да ладно, - Стужа подвинула низенькую табуреточку, которую явно с собой принесла. – Все знают, что вы уже помолвлены.

Когда только успели?

- Тайно, - уточнила она. – Это, конечно, секрет…

Ага, очень тайная помолвка по большому секрету, который бережно хранит каждый житель Упыревки.

- Некоторые бесятся, но мне до того дела нету… - она заложила светлую прядку за ухо. – Я в Академию хочу. А отец замуж отправляет. Я бы и так поступила. Сама. Но жить за что? А вот если стипендия будет…

Она вздохнула.

И сказала себе жестко:

- Будет. Я справлюсь.

- Я себе тоже так часто говорю, - призналась я.

- И как? Помогает?

- Через раз.

- …наблюдать за работой конкурсанток можно будет…

- А что это такое? – все же поинтересовалась я. – Похоже на… не знаю, на что.

- Ткацкий станок.

- Да?

- Это семейный, - Стужа нежно погладила. – Меня бабушка научила… он делает… в общем, увидишь. Тут проще показать, чем объяснить. Слушай, он еще долго говорить будет?

К счастью, княжич тоже, похоже, устал от речи, и потому быстренько пожелал нам удачи, напоследок сказав, что времени у нас – четыре часа, а если кому-то нужно больше, то стоило подавать предварительную заявку…

Ничего интересного.

Прозвенел гонг. И девицы бросились к мольбертам. А я вспомнила, что благородные особы писать акварели с детства учатся. И играть. И чему только не учатся благородные особы. Впору посочувствовать.

Я посмотрела на холст.

Белый.

И краска, которую я выдавила на палитру, тоже белая. Не совсем, чтобы жидкая, но кистью цепляется легко. Я сделала мазок. Белым по белому…

Второй.

Третий.

Так, а если краску сразу на холст выдавить? Оно быстрее получится. И размазывать ровно. Ровно размазать я ведь могу? Могу.

Я даже, признаться, несколько увлеклась. Было в этом действии нечто весьма расслабляющее. Мажешь себе и мажешь.

Рядом зазвенела струна.

И еще одна.

Вторая… музыка донельзя странная. Какая-то ломаная, рваная, и бьет по нервам, раздражает, но в то же время мне не хочется, чтобы она прекращалась.

Я оторвала взгляд от холста. Так и есть, звенело то странное сооружение, рядом с которым застыла Стужа. Она выпрямилась, даже выгнулась, запрокинув голову, и стала видна тонкая хрупкая шея с синим узором сосудов, что проступили под кожей. Острый подбородок. Провалившиеся щеки. Глаза закрыты, а пальцы шевелятся. Быстро-быстро. И повинуясь им, по натянутым струнам скользят челноки. И вправду, как лодочки, туда и сюда. Туда и… и нити одинаковы, белые. Зачем тогда столько челноков? И как не путаются они?

Стужа ощутила мой взгляд и повернулась. Движение это далось ей нелегко. На лбу у Стужи проступили бисеринки пота, губы задрожали. Но она кивнула мне.

А музыка… музыка становилась все более целостной.

Звуки складывались и рассыпались. Или нет. Они будто искали друг друга, чтобы соединиться друг с другом, склеиться намертво. И тогда на белоснежной ткани полотна проступали цвета.

Смутные.

Я моргнула и отвернулась. Да уж. Показать и вправду проще. Но мне надо о своем творении думать. Я мазнула кистью в уголке и, не удержавшись, потрогала холст, который из белого стал сероватым. Мажется. И краска тепля такая.

Что там дальше?

Силу?

Тогда лучше вот… я пока ведьма неопытная, так что придется вымазать руки. Я растопырила пальцы и коснулась холста. И левой рукой тоже.

Вдох.

И… эмоционально значимое, стало быть. И что им, эмоционально значимого показать-то? Поляну, на которой умирала темная ведьма? Или ту пыльную сокровищницу, которая есть под корнями дуба? Или черноту на руках Святы? Страх за нее?

А может, кладбище. Я ведь только вчера там была, помню все распрекрасно. И память эта, подстегиваемая силой, рвется. Но я удерживаю.

Будь это для меня одной, я бы…

Нет.

Это личное. Слишком личное. Перед внутренним взором мелькали лица. Дядя… почему-то не такой, не страшный совсем, а мальчишка вихрастый, который того же возраста, что и Мор с Гором, только надломленный и злой. Он хотел бы быть иным, но не знал, как.

А когда понял, то и поздно…

Тоже нет.

Это все потом. Как и самокопания. Зато…

Я вдруг снова оказалась там, где живым не место. Серая, седая равнина. И снег шел. Или пепел? Сизые клочья падали с небес, которые тоже равнина. Здесь небо и земля – отражение друг друга. Но и пускай. Пеплом укрыло травы, но острые иглы стеблей пробили этот покров.

И дорожка есть.

И дуб. Хорошо… яркий такой. Здесь, в окружающей приглушенной серости, все краски воспринимаются ярче и резче.

Его ствол словно из янтаря выточен, такое же полупрозрачное живое золото. А листва – все оттенки изумруда. И не только его. На нижних ветвях показалась рыжина, которая появляется в первые дни осени. И значит, скоро она поднимется выше, захватывая лист за листом.

А потом и вовсе дерево станет медным.

И листья упадут под собственной тяжестью.

Странно о таком думать. Да и… я же просто рисую.

- Сила, - она стояла за моей спиной, та, с кем я не стала бы встречаться по собственной воле. – Это сила. Тянет к порогу. Но тебе и вправду здесь не место, девочка.

Она столь же высока и неестественно прекрасна. До ужаса. Теперь я во всяком случае понимаю, что значит выражение «ужасно красива».

Сомнительный комплимент.

- Искренний, - возразила богиня и наклонилась. – Но раз уж ты сама нашла путь, то пускай… я не могу сполна наделить тебя своей силой. Это нарушит равновесие.

Её губы коснулись моего лба.

И прикосновение это причинило боль. Такую, что я, не выдержав, закричала. Громко-громко.

- Теперь ты можешь приходить и не опасаться, что не найдешь обратной дороги.

Богиня выдержала мой крик.

А слезу поймала пальцем.

Поднесла к губам и выпила. Это… это было очень странно.

- В слезах, пролитых от души, много этой самой души, - сказала она и велела. – Возвращайся. Все же живым здесь не стоит находиться слишком долго. Особенно поначалу.

А потом дунула.

И я вернулась.

Выдохнула.

И поняла, что замерзла. Заледенела от макушки до кончиков пальцев, которые просто-напросто не ощущались. И я поспешно сунула их в подмышки. Зубы стучали.

Солнце.

Солнце, наполнившее площадь, будто чашу, не грело. Точнее грело, но мало. А я… я пыталась справиться. Здесь так много всего… всего много.

Запахов.

Звуков.

Цветов. Яркие, слишком даже. Громкие. Оглушающие. Музыка эта… эта музыка, кажется, в голове звучит. Такая… такая переливчатая. Успокаивающая.

Именно, Ласточкина, тебе успокоиться надо.

Вдох сделать. И выдох. Медленно так. Вспомнить, чему тебя на медитациях учили. Не поддаваться панике и дышать, дышать… музыку вот слушать. Теперь будто ручей журчит, пробираясь по камушкам, спешит, несется к реке.

Или дождь.

Теплый, летний, который бы пить, пить, не умея напиться. Собирать капли в ладоши… и легче становится. Вот так. Вдох и выдох. И холод отступает, хотя все одно озноб трясет.

Надо было рисовать что-то другое.

Кстати…

Я осторожно покосилась на Стужу. Полотно было почти на том месте, на котором и в прошлый раз, хотя челночки мелькали с безумной скоростью, и полотно прибывало быстро.

Следовательно, там, где я была, время течет иначе?

Возможно.

А возможно, что времени как такового там вовсе нет. Но это не самое странное.

Я пошевелила пальцами, к которым возвращалась чувствительность. И вот лучше бы не возвращалась. В смысле, ощущения такие, словно я руку в крапиву сунула. Ну да ничего, перетерплю. А так… я огляделась. Девушки работали.

Сосредоточенно.

Кто-то что-то да писал. Кто-то лепил, кто-то словно бы руками махал… а на экранах одна картинка сменяла другую. Вот девушка с ворохом смоляных кудряшек, подвязанных голубой ленточкой, с сосредоточенным видом мнет кусок то ли синего пластилина, то ли глины. Хотя почему синей?

Вот моя старая знакомая, подвязавшая светлые волосы лентой, недовольно хмурится, глядя на холст.

Вот…

Кстати, вся эта анонимность напрочь лишена смысла. На экранах-то отлично видно, кто и что делает. Или анонимность для критиков?

Тоже так себе.

Как и вся эта выставка талантов.

На свою картину я смотреть боялась. Честно. А вдруг не получилось? Но… Ласточкина, хватит уже. Не получилось? Так и радоваться надо…

Надо было бы.

Потому что у меня все-таки получилось.

Не знаю, как. С обычными бы красками точно не вышло, а тут… тут серая-серая равнина. Она вышла светлой, почти белой, но все-таки… все-таки нет. Серой. Небо такое же. И чудом они не сливаются друг с другом. Кто знал, что у серого столько оттенков. Пепел этот, который почти снег.

И главное, чем больше смотрю…

Я отвернулась.

Кажется, дуб тоже вышел неплохим. Ярким. Не знаю, насколько получилось передать то, что я видела, но судя по равнине – получилось.

Вот только…

Я огляделась, пытаясь найти хоть кого-то из организаторов. И нашла. Маверика, который почувствовал мой взгляд и кивнул. А потом поспешил ко мне.

Хорошо.

- Помощь нужна? – поинтересовался он.

- А что, можно было?

Маверик чуть улыбнулся.

- Смотря в чем. Краски заменить. Холст. Кисти принести или что-то еще – несомненно. А вот в остальном, увы…

Ожидаемо.

- Нет. Я… дело в том, что я не уверена, что смотреть на это безопасно, - я сама теперь старалась не смотреть на картину. Такое чувство, что холодом от нее тянет. Тем самым, который еще живет внутри. – Просто… получилось, пожалуй, даже чересчур… точно. Это место…

- Позволите?

Маверик чуть подвинул меня.

Взглянул на картину.

И решительно перевернул холст подрамником вверх. Посмотрел на меня. Вздохнул.

- Надо было брать обычные краски? – шепотом поинтересовалась я. И сама себе ответила. – А лучше фломастеры. С фломастерами всяко безопаснее… для окружающих.

- Это смотря кто рисует, - Маверик набросил на картину тонкое полотно, само собой возникшее в руках. – Вам бы я посоветовал и дальше… воздержаться. Не то, чтобы живопись – это совсем не ваше. Просто… иногда талант раскрывается слишком уж своеобразно.

- И что мне делать? Ну… кроме того, что не рисовать?

Маверик бросил взгляд на часы.

- Отдохните. Прогуляйтесь по площади. Попейте чаю… или кофе. Он, конечно, не идеален, но порой неплох.

Что ж, совет стоил того, чтобы им воспользоваться.