Ведьмин рассвет

Глава 31

Глава 31

К лесу мы все-таки добрались.

Или правильнее говорить «до леса»? Не знаю. Главное, что вот он, на расстоянии вытянутой руки. Луг лежит, дышит силой… а ведь еще день-другой и все.

И странно так, что времени почти не осталось.

И я почти смирилась, что его, этого времени, нет. И Поздняков вряд ли успеет. А если и приедет, то… что он мне скажет? Не отпускать души? Беречь себя? Глубже дышать, больше гулять и не расстраиваться по пустякам? Всегда подобные советы умиляли.

Ладно, это так, нервное.

- Пойдешь со мной? – не знаю, зачем спросила.

- Вряд ли пустит, - Лют все-таки выбрался из машины. – Но провожу, пока можно. Так оно мне будет спокойнее. Воздух здесь такой вот… не знаю, как описать. Особый.

Это да.

Тяжелый. Гроза скоро. Пусть небо ясное, но я чувствую её близость, и то, что накатывают там, за горизонтом, тучи, обрюзгшие, отяжелевшие. Волокут черные космы, ползут неспешно, неумолимо.

Поспешить бы.

Но мы идем медленно, и травы расступаются, выпуская тропинку-змею. А лес все ближе. И вот уже над головой звенят листочки осин. Надо же, рыжиною тронуты. Стало быть, осень близко.

Осень здесь красивая.

Должна быть.

Зачем-то говорю это вслух.

- Не знаю, - признается Лют. Он идет совсем рядом. – Я обычно поздно возвращался, в ноябре уже… сентябрь и октябрь еще можно копать, если дождей нет. И закон подлости никто не отменял, как сезон к завершению, так самое интересное и начинается… ну да и позже, когда рабочие уходят, надо все законсервировать. Защиту поставить, чтобы не залило, не оползло… ну и так. Вот и получилось, что приезжал, когда уже здесь вовсю дожди, слякоть и первый снег. Все серое и мутное. И тоска.

Лес гудит и вздыхает.

А тропа тянется. И в какой-то момент княжич останавливается.

- Извини. Мне дальше нельзя. Я тут обожду, ладно?

Идти всего ничего.

И я киваю, но тут же спохватываюсь.

- Я могу долго…

- Я и долго обожду. Я терпеливый. Ты только… осторожней, ладно?

- Ладно, - обещаю ему.

Здесь… тихо.

И безопасно.

Я знаю. И тропа снова поворачивает, чтобы вывести к дубу.

- Здравствуй, - я кланяюсь древу. Быть может, это и не тот дуб, что связывает воедино все миры, но его отражение или потомок, или… не важно. Главное, что он меня тоже приветствует, мягкой силой, которая ложится на плечи пуховым платком. Даже не так… я вдруг понимаю, что мама, она рядом, за спиной. И не только она, но и отец. Надо было бы спросить снимок… должен же был остаться. Или портрет. И мамино фото тоже поискать.

Для альбома.

Дети?

Пускай.

И любовь запретная, как шоколад, который нельзя до обеда и вообще, если много. Детям он вреден. Взрослым, впрочем, тоже. Но ощущение присутствия становится таким ярким, что я с трудом удерживаюсь, чтобы не обернуться.

Нельзя.

Как в сказке. Обернусь и они исчезнут. А так… они здесь. Со мной. И рядом. Вместе? Пусть будут. И может, ошибаются богословы, может, бессмертная душа не только людям дана. И там, за чертой, отец и мама встретились.

Хорошо бы.

Я подхожу к источнику и опускаюсь на траву, склоняюсь над темным зеркалом воды, пытаясь разглядеть хоть что-то, но в черноте – лишь я.

Нынешняя.

И та…

Давняя?

Забытая?

Я касаюсь воды, зачерпываю, омывая лицо. И она течет сквозь пальцы на одежду, холодная и успокаивающая. Её и пить можно. Мне она не причинит вреда, да и живая ли, мертвая – прежде всего именно вода. И я пью.

- Да за семью долами, за семью холмами, за морем-окияном на острове Буяне…

Слова сами складываются.

Заговор?

Очередной глубоко ненаучный?

- Потечет вода по лицу, смоет вода слова тайные, слова заветные…

Здесь все иначе.

- …слетит семь замков навешанных, спадут семь оков поставленных…

И память вернется.

Моя.

…больница. Коридор. Пустота. И страх. Сердце колотится быстро-быстро, а еще я задыхаюсь. Воздух спертый, тяжелый и в горле застревает. Мне бы откашляться, но сил нет. Я сползаю по стене и закрываю глаза. Никого нет. Ночь глубокая. То есть там, где-то в крохотной каморке, скрывается дежурная медсестра. Она всегда ложится спать, накрывая топчан вязаной шалью. И меня пару раз там укладывала, ворча и ругаясь, что меня давно бы следовало сдать куда надо.

Но не сдает.

А укрывает тонким одеяльцем. И пряники приносит.

…а ведь они действительно должны были бы вызвать социального работника. Мама в тяжелом состоянии, смотреть за мной некому. И сдать меня – самый логичный разумный выход. Но почему-то не сдавали.

Не вызывали.

А позволяли оставаться в больничке.

В отдельной палате.

Разум цепляется и за эту странность. Больничка старая, переполненная, и в палатах давно уже не по две-три кровати, а по четыре и даже пять. Люди понимают. Люди не скандалят. Но в эти палаты я заглядываю редко, потому что боюсь.

В них пахнет болью и скорой смертью. Лекарствами. И спертый напоенный этими запахами воздух не пригоден для дыхания.

Память.

Маму ведь положили сперва в такую вот, общую палату. Кровать у стены. Тумбочка. И чье-то кряхтение, стоны, молитва, которую наговаривают шепотом.

А потом вдруг нашлась отдельная.

Махонькая – в нее влезли та же кровать и тумбочка – но зато с умывальником и своим холодильником. Был даже телевизор, но он не работал. Палата располагалась в самом дальнем конце коридора.

И была платной.

Это я сейчас осознаю и ясно. Откуда у мамы деньги?

Не знаю.

И вода с памятью возвращают туда, снова. Мама умирает. Я чувствую её боль. И тяну, тяну, вытягиваю в себя, пока не заканчивается воздух. И силы. И все-то. И я выбираюсь из этой палаты, как из ловушки, не способная смотреть и чувствовать. Понимаю, что надо позвать на помощь, но сил нет. Ночь на дворе. И кнопка вызова не работает. А до поста, до коморки, где спит медсестра, я просто-напросто не дойду. И потому сползаю по влажноватой стене.

А еще знаю, что умру.

И пускай.

Зачем мне…

- Дыши, - строго говорит кто-то. И пальцы его, твердые, сжимают ребра. – Дыши, дитя.

Меня поднимают с легкостью, будто бы я не вешу ничего. И мои ноги болтаются в воздухе. А я не сопротивляюсь. Я – кукла, только большая.

- Плохо.

У того, кто меня держит, белое лицо. А глаза… странные глаза, я таких никогда не видела. И эти глаза завораживают. Я и теряюсь в них, а прихожу в себя там, в палате.

Мама в постели.

Белая такая… ей больно. И я тянусь к этой боли, чтобы забрать её. Но мне не позволяют.

- Ты и без того отдала слишком много, - говорит мужчина, который держит меня за руку. А второй касается маминого лба. Её ресницы вздрагивают. И боль… боль гаснет. А на губы мамы ложится дубовый лист. Это тоже странно.

Очень.

Но правильно.

- Вот так. Утром она проснется, - говорит мужчина.

- И поправится?

- Нет, - он качает головой. – Она проснется, чтобы обнять тебя. И уйдет. Без боли.

Теперь я понимаю, что это уже много. очень. Но тогда я вырываю руку из его руки.

- Ты можешь её вылечить!

- Нет.

- Можешь! Ты… ты волшебник! Я знаю! Ты можешь…

И я, не в силах найти слова, бросаюсь на него, и стучу, стучу кулачками по животу, пинаю даже.

- Злая, - а он только улыбается. – Злая – это хорошо. Слабая – плохо.

Силы меня оставляют. Но он подхватывает меня. И как-то мы оказываемся вне больницы. Здесь нет сада, как такового. Просто дорожки, клумбы и пара деревьев. Скамья. Я сижу, согнувшись, вдыхая в себя свежий воздух, пытаясь вытеснить им больничные запахи.

Выходит плохо.

- Кто ты? – я постепенно прихожу в себя, и это возвращает способность думать. Заодно вспоминать, что нельзя вот так, разговаривать с незнакомыми людьми.

Уходить с ними.

- Брюок. Меня зовут Брюок.

- Смешное имя. А меня – Яна.

- Человеческое имя, - отвечает Брюок. – Обыкновенное.

Мне становится обидно. Правда, обида вялая, потому что сил все-таки нет. И я не зову на помощь, даже появляется мысль, что это хорошо, если он меня убьет.

- А ты не человек?

- Нет.

- Ты заберешь меня с собой?

- А ты хочешь?

- Не знаю, - именно в тот момент мне безразлично. – Я устала.

- Знаю.

- Мама… умрет.

- Завтра.

- И меня отправят в детский дом. Я боюсь.

- Чего?

- Там… говорят, там новеньких не любят. И будут бить. Всех бьют. А я драться не умею.

- Плохо. Надо учиться.

- А мама говорила, что как раз драться плохо.

- Слабых бить, - уточняет Брюок. – Сразиться с сильным и одолеть – это доблесть.

Мда, теперь я понимаю, что о высоком искусстве педагогики у великого Владыки представления были весьма смутными.

- И если ты не умеешь драться, - продолжает он. – Как сможешь защитить себя? Свой дом? Своих близких?

Мне становится тоскливо. Я смотрю на свои руки, которые слабые и ногти я опять грызла. Все говорят, что нельзя, но я же не специально. Я просто сама забываю… забываюсь, когда вот… и получается, что получается.

- Я не хочу, - я убираю эти слабые руки с обгрызенными ногтями за спину. И повторяю. – Не хочу…

- А чего ты хочешь?

Я задумываюсь.

Чтобы мама выздоровела? Конечно, хочу, но… он ведь сказал, что не может. И доктор тоже. И другие, кто приходил… а ведь приходили целители.

Точно.

Чтобы все стало, как раньше?

- Хочу… хочу вырасти и стать… магом!

- Мага из тебя не получится, - говорит мне Брюок. – У тебя нет той силы.

- А какая есть?

- Ведьминская. Заемная, но хотя бы обжиться успела. Слабая.

Это обидно. И от обиды я закусываю губу, говоря себе, что не расплачусь.

- Но ведьмой можно попробовать, - Брюко кладет руку на голову и говорит задумчиво. – В ведьминской семье и эти крохи отберут… или не будут возиться.

От руки его исходит тепло, проникая внутрь. Оно хорошее, только щекотное немного, будто там, с другой стороны кожи, муравьи бегают.

- Я подумаю, девочка, что можно сделать. Что-то смогу. Но остальное все зависит от тебя. Если и вправду захочешь стать ведьмой, станешь. А пока отдыхай. И еще…

Его яркие и такие ненастоящие глаза оказываются вдруг напротив моего лица.

- Забудь, - приказывает Брюок. – Не сопротивляйся, я не хочу сделать больно, но… ведьмы любопытные… вопросы будут задавать… а там еще…

Его голос слабеет и доносится издалека. А тепла становится больше.

Много больше.

- …докопаются… и решат, что… смогут… против меня…

Я моргаю, сбрасывая остатки оцепенения.

И тру глаза, сухие, к счастью. Не хватало еще разрыдаться от жалости к себе. И наклоняясь, смотрюсь в зеркало воды. Черное. А я… я такая же, как пару минут назад.

Поднимаю голову. Солнце на месте. Значит, и вправду времени прошло не так и много.

- Все равно не понятно, - говорю себе же. – Хотя, конечно, в чем-то он и прав… ведьмы не стали бы возиться с настолько слабым даром.

И вытянуть остатки силы могли бы. Даже обставить так, что я добровольно её отдала бы и радовалась еще, что помогаю.

Ведьмы…

Они ведьмы и есть. Разные.

Обычные люди? Наверное, мне можно было бы устроить семью. А с ней – тихую спокойную жизнь, в которой не требовалось бы тянуть себя за волосы из болота.

А значит, и дар бы не развивался.

Найти кого-то, кто бы направленно стал заниматься мною? Даром? И у этого кого-то возникли бы вопросы, да и… как-то оно сложно. И выходит, что детский дом… одолеть того, кто сильнее? Подняться над собой? Развить те крохи, что достались мне в дар? Вписывается это в нечеловеческую логику причинения добра? Добро ведь всяким бывает.

Я смотрю на свою руку.

Позвонить деду?

И сказать… хотя номера своего он не оставил. Прабабке? По тому, последнему? Мысль не кажется удачной.

- Спасибо, - говорю дереву, и ветви его ласково шелестят над моей головой.

Наверное, надо было спросить еще.

Про прошлое.

Князя.

Ведьму.

Щит господень или что там? Монахов. Княжну… про дела давние, но ведь дуб должен был бы помнить, как помнил он и то, что произошло с Заром. Но я отняла руку от коры.

Позже.

Я приду с этими вопросами завтра. Или послезавтра.

Сегодня у меня не осталось сил, тех, которые душевные. Мне надо бы встать, надо бы… выйти. Добраться до Люта. А я сижу и смотрю, как сквозь плотный полог листвы пробивается солнце. Как ложится оно легкой позолотой на дубовые листья. Как окутывает светом ветви. И дуб, набираясь тепла, делится им.

Со мной вот.

Родником.

И самой землей. Хорошо. И спокойно. И так, будто я… дома? Да, пожалуй.

Не знаю, сколько времени прошло, но в какой-то момент я просто поняла, что пора. Вставать, уходить. Делать что-то. Что иначе я и вправду пущу корни в эту вот землю.

- Завтра… можно, я приду завтра? – спросила я у дуба. – И тогда мы поговорим о прошлом. Ты ведь наверняка знаешь больше, чем… чем все. Разве что кроме богини.

И то не факт.

Но молчу.

Легенды говорят, что боги обидчивы. Поэтому рисковать не станем.

А Лют ждал. Устроился в развилке сосны и дремал себе.

- Эй, - я дернула его за ногу. – Просыпайся!

Проснулся он сразу.

И с дерева не свалился – скатился, ловко, как твой кот. Что они там про родство говорили? Жаль, слушала я невнимательно.

- Извини, - Лют подавил зевок. – Я сидел, а потом в сон клонить стало… как-то вот…

Он потянулся до хруста в костях.

- Выспался я отлично… а ты? Узнала что полезного?

- Не про ту историю…

- Но в принципе?

- В принципе, да.

Тропа с прошлого раза стала шире. Интересно, это мы натоптали или она сама? Главное, что идем рука об руку. И я говорю. Рассказываю. Мелькает мыслишка, что я стала слишком уж откровенна. И что это тоже подозрительно.

Мелькает и уходит.

В конце концов, здесь нет никаких страшных тайн. Так, немного душевных терзаний. А когда история заканчивается – рассказывать-то по сути особо и нечего – мы оба молчим.

И молчание это длится и длится.

И не утомляет.

Как и вид луга, что раскинулся, отделяя город от заветной рощи.

И ощущение грядущей грозы прошло, словно там, в высях небесных, кто-то передумал да и отложил грозу на времена иные.

- Знаешь, - я прерываю это молчание первой. – Наверное, они все могли бы как-то… иначе. Мама, например, уехать… или и вовсе жить так, как ей приказывал отец. И мой отец… он мог бы и не жениться, а просто… так ведь случается? И потом, когда поженились… и даже после его смерти. И все мои родичи… только это как-то… не знаю, как строить очередной замок, пытаясь угадать, какой бы я была тогда?

- Другой, - ответил Лют.

Наверное.

Но… прошлого не изменить. А в настоящем есть я, Яна-Любомира Ласточкина. Участковая ведьма.