Ведьмин рассвет

Глава 36

Глава 36

Умирать на самом деле не страшно.

Долго только.

Муторно.

Главное, я ведь должна была бы понять… Гришка, он умный. Точнее хитрый. И ждал нас… и учел бы, что Лют быстрее и сильнее. Стрелять в него бесполезно.

В меня?

Тоже не особо смысл… ведьмы – существа живучие. А проклятье… кто ему дал? Когда? Розалия? Пожалуй… предвечная тьма расползалась, стирая ощущения.

Главное, зачем? Смысла в этом немного. Даже если бы сам не умер сейчас, все одно живым бы ему не позволили уйти. Так для чего это вот все? Почему просто не уехал. Не подождал, пока уйдут и жена, и Игнатьев? Не сменил бы город… страну… сильные маги везде нужны. А он был сильным.

И это вот все… смысла ему меня убивать никакого. А убил.

Но хоть без боли.

Боли боюсь.

Лют кричит… и я знаю, что его слышат, те, кто остался на краю луга. Те, кто должен был бы приглядывать, и приглядывал за мной. Но мне ведь тоже нужна свобода. Хотя бы немного.

И берег ведь.

Рассвет.

Вдвоем.

- Дыши…

Гришка отходит. Я слышу, как рвется струна его жизни. Дурак… какой же дурак… и главное, все-таки зачем? Можно ведь было… все можно было поправить.

Кроме смерти.

Сила Люта окутывает. Глупый… не помочь. Чернота внутри… и меня поднимают.

- Держись. Давай. За меня.

У него не хватит сил. Ни физических, ни тех, что не дают уйти. Но хоть не больно. Боли я вот боюсь, а умирать… город жаль. И людей.

И князя с ведьмой, которые ждали, надеялись, а теперь… что с ними будет? И с Упыревкой, которая тихая такая… с конкурсом этим дурацким. Я бы не выиграла, но почему-то все равно обидно.

А если источник умрет?

Или не умрет, но выброс случится? Надо… надо сказать Люту. Князю… Люту, чтобы предупредил… эвакуацию организовать.

Только сил нет…

Глупая.

Попалась… и Гришка дурак… главное, все никак не пойму, зачем он… почему… меня, а не генерала… ладно, хорошо, что меня, а не жену свою… та совсем слабенькая, мигом… или думал, что убив меня, он все вдруг вернет? Или просто не думал…

- Уже близко, уже почти… да дай же тропу! – теперь в голосе Люта клокочет ярость. И Лес подчиняется.

Я слышу его гул.

И удивление. И даже скрытую радость, будто только и ждал, что хозяина вот… и хорошо, если будет хозяин, может, получится уйти?

Просто взять и…

Дуб.

Звенят листья. И главное, что рядом они. Чую их. И его. И поляну. И источник. Вода из него льется на лицо. Лют зачерпывает горстями, только…

Вода живая.

Вода мертвая.

Выбирай…

Равнина.

Знакомая до боли. Но сейчас, кажется, я здесь не гостем. Стою. Седые травы кланяются. По серому небу ползут тучи, клубятся да перекатываются, норовя догнать друг друга. Солнца нет, как луны или звезд. Это все там, вовне…

А вот та, что ждет каждого, предо мной.

Она высока и величава. И потому кланяюсь ей до самой земли. Это вежливость. Гостью след быть вежливым, особенно когда хозяева такие…

Она не спешит говорить.

Смотрит.

С укором? Я ведь не оправдала надежд. И вообще подвела… её вот тоже. А богов, судя по легендам, подводить не след. И плевать, что я не специально.

- Прости, - говорю.

- За что? – она протягивает руку и осторожно касается щеки, словно паутинку с нее убирая.

- Я ведь умерла, да?

- Еще нет.

- Но умру.

- Тебе решать.

- Как?

Вода… вода живая и вода мертвая. Все просто. И главное, выбрать… выбрать несложно. Я ведь хочу жить? Хочу. Я только начала, так, чтобы по-настоящему, чтобы с собой разобравшись.

Долги раздав.

Чтобы…

Вода в ладонях богини отливает серебром.

- Все ведь непросто, да? – говорю ей, зная ответ наперед. – И есть цена… какая? Что я оставлю, если решу уйти?

- Ничего.

Вода похожа на каплю ртути.

И каплей же ложится в мою ладонь. Теплой. Пожалуй, это единственное тепло…

- Я выпью и вернусь?

- Да.

- И… что потом?

- Дверь закроется.

- Какая?

Да почему мне приходится вытягивать все по слову?

- Иди, - богиня бросает что-то на землю, и тотчас из нее прорастают травы. Лунные лютики? Их еще называют кладбищенскими. Не те, желтенькие, безобидные почти, которые растут, почитай, везде, было бы сыро да сумрачно. Нет. Полупрозрачные белесые стебли и цветы такие же, махонькие, невзрачные.

Ядовитые.

…собери три лепестка, добавь каплю лунного света…

Ступать боязно.

- В любой момент ты можешь вернуться…

- А дверь?

Богиня вздыхает.

И отступает.

Да, дверь будет. Там, на другом конце тропы… и я иду. Шаг. И снова. И первые даются с трудом, но я иду… и мир меняется. Серый становится плотнее, тяжелее. Он сгущается над головой до черноты. Пугает. Но я иду.

Я не боюсь.

Больше не боюсь.

Гришка. Он брел рядом, как-то неловко заваливаясь на одну сторону.

- Ты… - крик его донесся сквозь гул ветра. И я остановилась. – Ты… ты во всем виновата!

- В том, что ты меня убил?

- Я… я…

Он менялся. Стремительно так. То вдруг старея, превращаясь в уродливейшего морщинистого деда, то снова становясь собой, прежним, улыбчивым, слегка застенчивым парнем, который когда-то меня окликнул.

- Откуда проклятье? – уточняю. – Розалия дала? Для чего? Точнее, для кого?

Не для меня, надо полагать.

Я была ей нужна.

- Для Игнатьева?

- Он… он…

- Она собиралась что-то сделать. С твоей женой? Нет? С её ребенком? Что-то, чему Игнатьев помешал бы… или помешал бы тем, что жив? Так? Он бы умер, и тогда твоя жена тоже. Без шансов… а ребенок остался бы.

Младенец.

Младенцы – легкая добыча для таких, как Розалия… да и дети.

- Она… она…

- Она бы вырастила его, верно? А потом заняла бы новое тело. С новой душой. С той, что связана. Кровью, силой… легче прошло бы. Запасной, так сказать, вариант… если не выйдет к источнику пробиться.

- Ненавижу!

- За что, Гриша? Это ведь ты меня использовал. Не без моей помощи, но все же… пока нужна была. А перестала – выставил. Потом нашел и снова… а теперь ненавидишь? Это не я изменяла жене. Не я спуталась с ведьмой. Не я во всем и во всех искала выгоды…

Он закричал.

И почти рассыпался. Почти. Кладбищенские лютики шевельнулись. Интересно, сколько у меня времени? Или… здесь время свое, а значит, можно не спешить. У меня его бесконечность.

- Ты… знаешь, каково это, быть нищим? – выкрикнул он. – Знать, что ты принадлежишь древнему роду… знатному роду… но твои предки утратили все! Что из наследства у тебя – долги! Заложенное поместье! И мать с сестрами, которые…

- Которые могли бы пойти работать, как и твоя матушка, раз уж на то пошло.

- В участковые ведьмы?

- Хоть бы и так. Платят неплохо. Оклад, премиальные… нет, Гриша, дело не в долгах. И не в том, что у тебя вариантов не было. Просто тебе хотелось всего и сразу. А я… я была инструментом. Ну да я не в обиде. Честно.

А вот в нем по-прежнему кипела злость.

Кипела и плавилась.

И он тоже. Менялся, наливался то тьмой, то светом. То почти расползался, то превращался в нечто темное… а я видела тени за его спиной.

Старый дом.

Пустой и стылый. В нем всегда холодно, даже в летнюю жару. А с осени холод становится невыносим. С первыми морозами на стеклах оседает изморозь. И пробирается через подоконник.

Топят только матушкину комнату. И немного – детскую.

- Ты наследник древнего славного рода. Твой долг…

Долг.

Всегда только долг.

Учиться. Быть примером. Использовать возможности. Она и сама их использовала, эта некрасивая женщина, так надеявшаяся на мужа. А он взял и подвел.

Умер.

Но остался сын. И дочери. Их она пыталась пристроить замуж, но дочери пошли в нее, и красотой не отличались. Приданое она тоже не могла им выделить. А сила?

Силы крохи.

Тех бы хватило, будь она менее требовательной в том, что касается женихов, но…

- …тебе следует думать не о любви, а о долге, - голос сух и она почти иссохла, темная фигура у запотевшего окна. – Семье требуется твоя помощь, а ты…

Он старался.

Честно.

Учиться. Быть достойным. Оправдывать надежды. Искать. Использовать шансы. Все. Любые. Жить ради…

В какой-то момент мне даже стало жаль Гришку. А еще я поняла, о чем говорила Лилиана. Это больно, когда ломают душу. Когда понимаешь, что вся твоя прошлая жизнь – ошибка. Или если не ошибка, то эта жизнь могла бы сложиться совсем иначе.

И выходит, что Гришка меня любил?

Раньше?

В самом начале… какое-то время? И эта мысль, что у него могло бы быть… что он мог бы быть счастлив, его разрушила? Свела с ума? Или то, что он несчастен, а у меня все хорошо?

Или то, что все его усилия пошли впустую? Столько сил, а… зря? И причиной тому – я? Так ведь проще, если назначить кого-то… кого-то другого, кого можно ненавидеть.

- Иди, - сказала я ему. – Тебе туда…

Я махнула в сторону дуба.

И душа отступила.

Пусть.

Я не виню его… так получилось. У меня тропа из кладбищенских лютиков. И живая вода в ладони. Легкая и мягкая, как пух… выпей и вернись.

Это же просто.

Там Лют. Он расстроен. И остальные тоже. Обрадуются, если вернусь… и скажу, что не смогла. Я ведь и не должна, не обязательно превращать жизнь в подвиг.

Скажу… что может выброс случиться.

Что источник гибнет.

Их ведь много по миру, одним меньше, одним больше… территорию перекроют. Упыревка? Да, придется эвакуировать, но это тоже вполне решабельно. Князь не станет возражать.

Мне так кажется.

Но я упрямо иду.

Призраки?

Еще?

Хотя… Мама и отец. Вместе? За руки держатся. Какие молодые. Какие красивые… и меня не видят. Смотрят друг на друга, никак не налюбуются. Но на душе становится легче, если они вместе, то выходит, все не зря? Или… если бы они остались жить?

Как бы оно было?

Они бы так и прошли всю жизнь за руку, глядя друг на друга? И я бы грелась в их любви? Или же мне в ней не нашлось бы места? Или эта первая любовь прошла бы с осенней листвой? Чуть позже? Он бы вдруг понял, что привязал себя к человеческой женщине с мелкими её заботами, в которых нет ничего героического.

Она бы осознала, что жить с тем, кто жаждет подвига, сложно. Да и вовсе разные они…

Не знаю.

И не узнаю. Пускай себе.

Дед.

Этот мрачен. Выглядит ожившим идолом, каменным и страшным. Взгляд его тяжел. И я останавливаюсь.

- Здравствуй, - говорю.

- Явилась.

- Не к тебе, - качаю головой и зачем-то поясняю. – Дядя вернулся. В храм. И служит в нем. Он… хороший человек. Я думаю. Герой. Кавалер ордена Андрея Первозванного.

И по тому, как разглаживаются черты лица, понимаю, что для него важно было услышать. А потом он горбится, и по камню ползут трещины.

- Я… виноват… но я не убивал. Клянусь, не убивал.

Киваю.

Верю.

Ему незачем врать. Я даже знаю, кто…

- Это она, да? Поэтому так боится ворон. Птицы видели…

Здесь легко думается. И нет, вся жизнь перед глазами не мелькает, но думается все равно легко. И дышится тоже.

А дед отводит глаза.

И снова тени… в тенях, оказывается, столько всего сокрыто.

- …опозорила! – голос этот разлетается над головой. – Что теперь о нас думать будут? О тебе, обо мне… променяла… на кого? На нелюдя…

Тень мечется.

Тень возмущена.

- Посмотришь, к весне вон уйдет, бросит… им-то человеческие девки только для забавы надобны. Что? Женился? По своему обычаю? Ну да… только обычай у них простой. Захотел – женился на одной, захотел – на другой… бросит он её, попомни мои слова. И куда эта дурочка явится? А сюда же… небось, и не одна, а брюхатая… станут пальцами тыкать, говорить…

Его бормотание стихало.

А я…

Я покачала головой. Надо же, было время, когда все взрослые люди казались мне такими… серьезными? Важными? Такими… знающими, как справляться с жизнью. А выходит, что не знают они ничего.

Совсем как я.

- Погоди, - окликает тень. И я останавливаюсь. Я знаю, что дед не станет просить прощения. Гордыня – тоже грех, но не мне его судить.

Я и не буду.

Останавливаюсь. Оборачиваюсь, благо, никаких запретов на это нет. И дед приближается. Странно, что он здесь, а не…

- Вина есть на мне, но… пусть судит тот, кто… - ему тяжело говорить. И я склоняю голову. Да, пусть он судит. Когда дед сумеет попасть на тот суд. Он просто смотрит.

И молчит.

А я вдруг… какая же я глупая. Это ведь шанс.

- Расскажи. Дядя… привез кое-какие записи. Книгу…

Дед кривится.

- Дураком я был. Мир менялся. Всегда меняется, но мне казалось, что слишком уж быстро. И тяжко. Уважение уходит. Почитание уходит. Новые времена, новые порядки… девки штаны надели.

Ну да, ужас какой.

- Красится стали так, что тошно… газеты откроешь, там тоже непотребщина. И по телевизору… была, пока не выкинул.

Это он еще в интернет не заглядывал.

Но что-то начинаю понимать.

- Мы поставлены были блюсти храм. И святыню в нем… которая была когда-то, да не доглядели.

- Переглядели, скорее уж. Её тот наш предок, который с реформой церковной не согласен был, спрятал.

- И правильно сделал, - дед грозно хмурит брови, но я не боюсь.

Его уже нет.

А я есть.

Пока во всяком случае.

- А то б вывезли, украли бы… ворье… тогда-то и развал начался. Вольнодумство…

- Ты его искоренить решил.

- Отыскать, - вздохнул дед. – Святыню. Вернуть туда, где ей самое место. В храм… бумаги вот перебирал, поздние. Там не то, что указаний, где искать, там и крохотных намеков нету. Те, кто после вернулся, они… не знали сами. А если кто знал, то умер, ничего не сказавши. Святыня же ж… на нее много охотников.

Киваю.

Верно. И про эту святыню в Москве должны были знать. И за нею как раз людей отправили, ибо не место святыням в богами забытом крае. И после-то, возвращая церковь роду, наверняка остались приглядывать. И те, кто вернулся, знали…

Запутано.

А потом, те, кто знал, умерли. Вот и вышло, как вышло.

- Я решил, что надобно стать, как они… те, кто принес Щит Господень…

- Все-таки щит?

- Крест, - чуть подумав, ответил дед. – Крест особый, отлитый из гвоздей, на которых кровь Спасителя…

Крест?

Почему бы и нет.

- Какой он?

- Не ведаю, - дед покачал головой. – Мой дед только и сказал, что, мол, крест это… особый… его берегли, да не уберегли. Что одними руками сложено, другими взято будет. Ну и ждать надо, дабы воссоединить разделенное. Но тут я уж ничего не понял.

А я вот поняла.

Стало быть, угадали мы, и я, и Лют.

Воссоединить.

Разделенное.

- Я решил, что если стану праведником, то и крест мне покажется. Что должен последовать примеру предков… а там и землю возродить. Как была. Чистая, светлая…

Наивный.

Надо же, а он и вправду верил. Но хоть понятно-то… святости норовил достичь. Идеала. И не только сам, но и окружающих пытался идеальными сделать. По своему усмотрению.

- Не нашел? – уточняю я.

Дед развел руками.

- Погоди… тогда как она… убила?

- Гвоздем, - дед сказал это спокойно. – Рака-то была. Драгоценная… как… драгоценности-то с нее содрали. Жемчуга там. Золото… после уж иные поставили, благодаря неравнодушным людям. Спалить еще пытались…

А она не сгорела.

Гвозди…

- Я его нашел, мальчишку этого. В лесу… он лежал. И гвоздь в груди… старый, ржавленый. Я и понял… понял… вытащил. А после уж стрельнул, чтобы…

Скрыть первое ранение.

- Отчего не рассказал?

- Как? Я виноват. Я в семье старшим был. А дочь не ублюл. Сын сбег. Теперь и жена-убийца…

Да уж. Ему проще, чтобы его самого убийцей считали.

- А где мой второй дядька, знаешь? – спохватываюсь вдруг.

И понимаю – да, ведает.

- Она… и его, - тихо произнес дед. – Когда он уйти захотел. Собирался. В сарае их отыскал… сидела, баюкала… и гвоздь в глазу… гвоздем его… я там и схоронил. В сарае.

Выживу – надо будет сказать дяде, чтоб поискал. А то ведь нехорошо…

- Гвозди где?

- Гвозди? – он смотрит на меня не понимающе, а потом вдруг приходит осознание. – Гвозди… гвозди…

И дед хохочет.

- Гвозди.

А после рассыпается туманом.

Ну да, гвозди… логично же. Если из гвоздя можно выковать крест, то почему бы из креста не сделать гвозди? И не вернуть их в раку, где крест хранился?

А раку припрятать.

Её ведь нашли. И заглянув, поняли, что содержимое утеряно. Точнее досталось кому-то другому… а оно вот как… гвозди.

Надо будет сказать.

Если выживу.