Ведьмин рассвет

Глава 32

Глава 32

Машина моего дядюшки стояла у забора. Старая «Нива», запыленная до того, что изначальный цвет её сделался неразличим. Правда, номера, в отличие от машины, были чистыми.

Дядя стоял рядом, разглядывая ограду и дом за ней.

А плющ тихо шелестел и тянул к нему тончайшие веточки, но не дотягивался. Надо же… а вот Гришка дому не понравился. И дядя не должен был бы, он ведь иной силы, иной веры, а вот поди ж ты.

- Доброго вечера, - сказала я очень вежливо. – Рада встрече.

Правда, и сама вижу, что голосу немного не хватает искренности, но дядя кивает и говорит:

- Доброго. Рад, что ты выздоровела.

- И я.

Лют тоже что-то ответил, и тоже очень вежливое. Но кажется, дядя его не услышал. Как и я. Мы смотрим друг на друга. Вот два чужих по сути человека, которые должны бы ощущать узы родства, но я не ощущаю ничего, помимо неловкости.

- Зайдете в гости? – выдавливаю из себя.

- Буду рад, - дядюшка неловко кланяется и поворачивается к машине. – Только возьму кое-что…

- Лют говорил, что вы хотели поговорить…

Со спиной общаться как-то проще, что ли. Она хотя бы не смотрит на меня с ожиданием чего-то, чего я дать при всем желании не могу.

- Да, если ты не против… это касается моего отца, твоего деда… да и в целом рода. После… вашего визита я связался кое с кем. Вопросы задавал…

В его руках оказывается внушительного вида сумка.

Надеюсь, там не кандалы для ведьмы, а то ведь слышала, что некоторые особо радикализированные требуют закрыть ведьмовскую силу.

Хорошо хоть не сразу на костер.

А все-таки неправильно на него ограда реагирует. И дом тоже. Прямо даже подозрительно.

- Хорошее место, - дядя нарушил молчание. – Такое вот… спокойное.

- Мне тоже нравится.

Кухня.

Чайник.

Холодильник, в котором обнаруживается несколько контейнеров, наличию которых даже не удивляюсь. Достаю и их, и тарелки. Лют занимается чаем. А дядя осторожно присаживается в угол и достает из сумки пластиковые ведерка.

- Мед. Один мой знакомый пасеку держит. Вот и присылает. А я не то, чтобы не люблю, просто не в силах столько съесть.

Мед темный.

- Вкусный. Там пчелы какие-то особенные… вот.

- Спасибо. И за то, что за могилами присмотрел… я как-то вот… стыдно, - признаюсь и ему, и себе, потому что и вправду стыдно.

Это мне надо было озаботиться.

И тем, как порядок поддерживать, и памятником, и остальным тоже. А я вот… что у меня в голове-то было? Хотя, известно что. Пустота и любовь с перспективой вселенского счастья.

А мед у дядюшки и вправду особым оказывается. В нем нет приторной сладости, скорее уж ощущается мятная прохлада, легкость какая-то необычайная.

Красота.

И я ем. Жмурюсь. И снова чувствую себя иррационально-счастливой. Даже дядюшка, задумчиво размешивающий чай, не раздражает. Наоборот… есть в нем что-то такое.

Необъяснимое.

- Матушка моя… - дядя снова заговорил первым. – Не всегда… такая, как вы видели. Порой случаются прояснения. Тогда она… разная. Будто возвращается в прошлое. Она любила отца. И искренне желала угодить ему.

И потому отказалась и от дочери, и от внучки?

Но молчу.

- После вашего отъезда я решил с ней поговорить. Как раз случилось… такое вот прояснение. У отца и вправду был дневник, точнее книга, которую он взялся писать. Наставления потомкам. Правила благочестивой жизни. Он надеялся издать её. Впоследствии.

Новый «Домострой»? Хотя чего только не издают.

- Но он хотел не просто свод правил или там рекомендаций.

Вздох.

И признание.

- Матушка сама была из семьи глубоко верующих людей, воспитывалась в покорности мужу и в понимании, что, что бы он ни делал, все идет во благо семьи.

Я зачерпываю ложечкой мед. И поднимаю ложечку так, чтобы мед стекал тонкой янтарной нитью, узорами ложась на кусок батона. Нехорошо играть с едой, но наблюдая за медом, я могу не смотреть на дядю.

- Но грамоте её обучали. Вот она и помогала отцу. Записи делала. Сперва от руки, потом на машинке. Редактировала. Советовала… когда он готов был слушать советы.

- И где эта книга?

- Она её сожгла, - сказал дядя виновато, будто это не матушка его, а он сам. – Это случилось, когда… муж моей сестры погиб. Я не уверен, что причина именно в его смерти. О некоторых вещах матушка отказывается говорить наотрез. А её врач говорит, что не стоит давить. Что её разум и так подвергся сильным потрясением и любое может спровоцировать новый виток болезни. Поэтому… я слушал то, что она хотела рассказать.

Наверное, он хороший сын, если несмотря ни на что заботится о той безумной старухе. Мне сложно воспринимать её иначе.

Старуха.

И злобная.

Закостеневшая в своей злобе. И боящаяся воронов.

- В той книге было долгое предисловие, в котором отец рассказывал о роде, происхождении его и о священной миссии, что поручена ему.

- Кем?

- Предками, - серьезно ответил дядя.

Я прикусываю язык, с которого едва не слетел вопрос на тему того, как именно предки поручали-то столь ответственную миссию.

- Матушка помнит, что он не просто записывал имена. Нет. Он был весьма дотошен. Он выяснял, кем был тот или иной человек, чем он был известен. Он находил записи в церковных книгах. И в рукописях. Он как-то уезжал в Москву, и еще в Петерубрг… это было задолго до моего рождения. Но сколь понимаю, он искал в церковных архивах упоминания о своем роде.

Дядя замолчал и с усилием поправил себя:

- О нашем роде. Я все же часть его… к слову, я помню, что у отца был кабинет, в которых входить запрещалось строго-настрого. Я пару раз запрет нарушил. Я не отличался ни сыновней почтительностью, ни покладистостью… надеялся найти там водку.

- Почему водку? – удивился Лют.

- Понятия не имею. Думаю, хотелось упрекнуть отца, найти доказательства, что он сам далеко не идеален. А что может быть еще доказательством неидеальности в глазах подростка?

Да. Наверное. Если так.

- Но там были бумаги. Старые и очень старые. Записи какие-то. Машинка… матушка говорит, что после рождения детей занималась домом и хозяйством. Отец ведь и сам требовал, чтобы она исполняла женский долг. Вот и… он же как-то обмолвился, что книг будет две. Одна – посвященную деяниям рода, который он назвал великим. И другая – собственно рекомендации на тему, как величия достичь с просветлением вместе.

Сказано это было с откровенной насмешкой.

- Не верите? – Лют тоже мед ел. И щурился блаженно.

- В просветление по рекомендациям? – уточнил дядя. – Нет.

- Отчего же?

- Смысла нет в том, чтобы менять душу по чьим-то советам, ибо самые добрые могут быть истолкованы превратно или же вовсе во вред пойти. Желание перемениться должно идти от самого человека, - дядя ответил это совершенно серьезно. – Как и понимание, что именно он желает переменить. Но я не о том… рекомендации те, полагаю, были из числа тех, которые о правильном воспитании. Жены ли, детей ли… другое любопытно. Отец сказал, что книга родовая многим глаза откроет…

- На что? – вырвалось у меня.

- Не знаю. Матушка знала лишь, что он был премного доволен. Что твердил об открытии. О неслучайности. О том, что род его поставлен был блюсти великую реликвию. И что благословен для того. И что это благословение он пронес сквозь века. Оно-то и ставит его над прочими.

- Но случилось, что его дети… разочаровали, - дипломатично выразился Лют.

- Гнилую ветвь надо отсечь, - это дядя сказал тихо. – Он решил, что виновата матушка.

Ну да, не себя же, любимого, обвинять.

- Что именно она дурной кровью своей испортила все. И сказал, что будет требовать развода, что возьмет в дом другую женщину, но…

- Получить развод священнику практически невозможно, - Лют снова взял меня за руку.

- Именно. Полагаю, когда он обратился в епархию с подобным… заявлением, ему ответили и довольно жестко. А если вспомнить, что по его вине едва не началась война… пусть даже вина эта и не была доказана, но…

- Знающие знали?

- Именно. Думаю, что со стороны имперской канцелярии церкви было высказано многое.

Что слушать было неприятно, а потому и к просьбе деда отнеслись без должного понимания.

- Более того… мой знакомый… - дядюшка замялся, явно не зная, стоит ли называть имя. Впрочем, нам-то оно без надобности. – Сказал, что отец и монастырь рассматривал. Не для себя. Но ему было сказано, что, если в монастырь отправится мама, то он – следом. Что… он в шаге от того, чтобы расстаться с саном.

И лишиться избранности? Сколь я понимаю характер деда, это было худшим наказанием из возможных.

- Собиралась дисциплинарная комиссия…

- А и такая есть? – удивилась я.

- Само собой. Священники – тоже люди. И порой совершают поступки, которые бросают тень не только и не столько на них, сколько на саму церковь. Формально упрекнуть отца было не в чем. Приход он держал, службы справлял, поведением своим не нарушал законов писаных. Да и неписаных… полагаю, ему пригрозили… монастырем ли, отставкой, переводом… да, наша семья служила в этих местах сотни лет. Обычай. Традиция. Но любую традицию можно нарушить и перевести отца, скажем, на Север. Или еще куда-нибудь.

- Но не перевели.

- Именно. Меня, к слову, когда я начал думать обо всем… тоже удивило. Ведь это самое простое и логичное решение. Отослать того, кто по сути является причиной конфликта. Привести на его место кого-то с… не столь радикальными взглядами. Успокоить людей.

И нелюдей.

- Да и отец в новой обстановке присмирел бы. Я спросил у своего знакомого, отчего же не поступили так… и получил ответ, что таково высочайшее распоряжение.

- Чье?

- Патриарха. И что дело в земле. В связи. Что… если бы не я, то приход и дальше стоял бы без священника.

Что, как мне видится, тоже не совсем нормально.

Нет, я-то сама далека от дел церковных. Но приход ведь немаленький. И церковь имеется, за которой приглядывать надо, и люди.

- Мне еще намекнули, что жениться надо бы.

- Как ты вовсе без жены-то и в священники? – поинтересовался Лют. - Мне казалось, что холостым только в монахи. Да и после принятия сана жениться нельзя.

- Нельзя, - согласился дядя. – После рукоположения нельзя. Разве что с отречением от сана.

- Тогда…

Дядя наклонился и вытащил из сумки стопку листов.

- Вот, - сказал он. – Это то, что уцелело. Думаю, отец или переписывал, или опасался, что что-то случится с его рукописью… или отдавал, может, кому-нибудь на перепечатывание. Но это я нашел на чердаке.

Листы пожелтели, и уголки загнулись. На одном вот пятно осталось, темное, словно кровью капнули. Буквы… имена.

Строки.

Моя родословная, выходит?

Даты вот. Имен много и рядом с некоторыми заметки карандашом.

Умер.

Похоронен.

Убит… пропал без вести.

Деду бы в историки, работа, судя по толщине стопки, внушительная проведена. Я переворачиваю лист, взгляд перескакивает с имени на имя.

Возвел каменную часовню.

Заслуги предков, к которым… ничего не ощущаю? Пожалуй.

…нанял малевальщика и расписал стены…

…справил оклад для Семистрельной Богоматери, золоченый с яхонтами…

Дорогой, наверное.

Имена мужские, все до одного. И палец замирает на очередном… Имена-то большей частью одинаковые. Одинаковые имена. Одинаковые отчества. Одинаковые фамилии. Сюрреализм полнейший. Даты вот разные. Хотя… встречаются и иные. Вот, скажем, некий Александр, сын Димитрия, прожил четырнадцать лет. А его брат, Феодор, и того меньше. И… я цепляюсь за это.

Листаю.

Снова и снова… старшие сыновья жили долго, лет до сорока и даже пятидесяти, что, как понимаю, по старым временам внушительный срок. Иные и семидесятилетний рубеж преступали. А вот прочие… будто заклятые.

- Ты… это тоже заметил? – я смотрю на дядю. И по глазам вижу – заметил.

- Дед умер в год, когда я родился, - сказала он. – А дед отца – в год, когда родился он. И так везде… будто одна жизнь переходит в другую. Тогда я не думал о таком… да и никто не думал. Никто и не говорил.

Понятно, кто будет признаваться в существовании проклятья.

Проклятый священник? Это же нонсенс.

А…

Я прищурилась.

Нет, не проклятье. Дядю окутывает мягкий свет, приглушенный и ласковый. Он прячется внутри и, кажется, я понимаю плющ. Я тоже бы не отказалась прикоснуться к этому свету.

- Погодите-ка, - Лют отбирает листы и раскладывает по столу, оттесняя к краям и мед, и недопитый чай. – Получается… даты дальше вряд ли точны, но закономерность явная. Выходит…

Выходит, что в роду оставался лишь один ребенок?

Тот, который принимал сан?

- Мой друг… намекнул, что мне будет дано особое разрешение. И более того… скажем так… мне готовы помочь с невестой, раз уж я… - дядюшка провел пальцами по щеке. – Сам не сподобился.

- Тогда выходит, что… твой брат…

- Не уверен, что он жив, - дядя ответил спокойно. – Я, когда вернулся… я обратился с просьбой к людям, которые мне обязаны. Они нашли тебя, но не его. Однако ищут. И…

И я смотрю на имена.

Неправильно.

Все это в корне неправильно. Настолько, что меня наизнанку выворачивает от осознания этой вот, глобальной неправильности.

Как…

Как и то, что происходило здесь. Сколько же их, обреченных… утонул в пруду. Унесла горячка. Лихоманка… да, тогда, во времена иные, болезней было множество. А целителей, как всегда, не хватало. Убит при налете… споткнулся… медведь задрал. И снова лихоманка.

Десятки имен, если не сотни.

Но ни одного женского.

Девочек не рождалось? Или их просто не записывали? В церковные книги должны были, а сюда? В эту вот? И я задала вопрос. А дядя сказал:

- Ты права. Твоя матушка – первая девочка за все время вот… - он накрыл рукой стопку. – Именно поэтому отец и счел, что…

Кровь испортили?