Ведьмин рассвет

Глава 23

Глава 23

Во сне я видела город.

Древний.

И он действительно мало походил на тот, который нарисовало мне воображение. Озеро. Черная вода. Темные грязные какие-то лодки. Настил кое-где есть, но большей частью лодки лежали, зарывшись носом в размытый берег. Я видела и частокол, что огибал город этакою лентой из неошкуренных стволов. Видела крыши домов, тесно стоящих друг к другу. Они казались такими маленькими, что было не понятно, как в домах этих вовсе помещаются люди.

Узкие улочки.

Грязь.

Собаки и куры. Люди снова же, которые спешат, и каждый по своим делам. Это только во сне бывает, чтобы видеть все и сразу.

Терем высокий, отделенный от города внутренним кольцом ограды. Двор. И люди в нем. Спорят о чем-то, ругаются…

Князь.

Я его, не видев ни разу, узнала. Он уже не молод. И да, тогда старость наступала раньше, да и жизнь его, если подумать, была долгой. Она и сыпанула седины в волосы. Но князь все еще хорош собой. Не столько красив, сколько притягателен. И в лицо это хочется смотреть.

Сам князь тоже смотрит.

За ограду.

- Неспокойно мне, - тихо говорит он. – Неправильно это. Не по-людски…

А людей во дворе много. Оружные, теснятся, суетятся. И в этой суете я не должна бы ничего слышать, но меж тем слышу распрекрасно. Да и не только я.

- Ведьма – суть отродье диавольское…

А этот не похож на монаха.

Монахам подобает смирение. И одеваются они иначе. На этом же – богатая броня, которая сияет на солнышке. И плащ с плеч стекает алый.

- Тем паче зла она на вас. И оттого вступила в сговор с врагами вашими.

- Вступила ли…

- А как иначе? Проклятое семя. Нет ему веры. Да и сама грозилась. Все слышали…

- Так есть ей за что гневаться. Если по правде, виноват я… обманул…

- Ведьму.

- А какая разница, кого, если обманул?

- Во благо! И ныне вы, княже, должны думать не о ней. И не о себе, но о благе людском. Оглянись… - монах обвел рукой берег. – Твой град велик, твои земли обильны и богаты. И прибудут они еще по милости Господа, если проявишь ты должное благоразумие. Тебе дан шанс, какого не было ни у кого. Ты можешь объединить под рукой своей всех русов.

Все же говорил он чисто, но чуть не так, иначе, отчего становилось ясно, что русский ему не родной. Или просто сон мой искажал речь таким образом? Во снах чего только не случается.

- Разве сам не желаешь ты создать державу великую, каковой не знала сия земля? Научить людей жить по закону. По твоему закону… и поверь, скоро известие о том разлетится во все уголки мира. И многие, узрев правильный порядок…

Хорошо излагает.

Душевно.

А главное, именно то, что князю хочется слышать. Закон и слава, и бронзовый памятник от благодарного человечества в придачу. А взамен всего-то – маленькая подлость.

- Если уж так сердце твое неспокойно, княже, хотя лично отпустил тебя я грех сей, то после битвы, когда Господь дарует тебе победу великую…

Интересно, с чего бы уверенность такая.

- …освободишь проклятую от оков. И тогда-то, узрев силу истинное веры, проявит она кротость, каковая должна быть у женщины. А может, и сама уверует.

Несомненно.

Вот сразу, как восстанет из могилы, куда её живьем упрятали, так и уверует. Оно только так и бывает.

- Она поймет и простит, а если и нет, что значат желания одной женщины рядом с благом для всех…

И он согласился, княже.

Голову склонил…

Признал.

- Хорошо, - сказал он. – Я сделаю все, как ты говоришь, пусть бы оно мне и не по нраву, но ты прав. Нельзя рисковать. Она сильна, и если и действительно возьмется помогать…

Сон истончился, я даже решила, что все, но он вернулся, только воды озера стали чернее прежнего. Они волновались, да и небо потемнело, затянулось тучами. А потом ветер пронесся, сминая озерную гладь. Раз и другой. И третий.

И волна поднялась, покатила к берегу.

Сперва тяжко, медленно, но все быстрее. И первая гневной ладонью отшвырнула лодочки с берега, накрыла их с головой и утянула. Она еще не добралась до частокола, как и сестра её, что обрушилась уже на корабли. Волны накатывали одна за другой, и озеро, впавши в ярость, спешило воплотить её.

Я видела, как рассыпался частокол, как былинками закружились бревна, и сгинули в пучине. Я видела, как вода вошла в город. Тысячеликая. Тысячерукая. С тысячею же жадных ртов, готовых поглотить все и вся… и это было страшно.

И страшнее стал лишь крик, что донесся из дворца.

Только…

Поздно.

А следом вдруг стало тихо, будто звук выключили. Правда, длилась эта тишина недолго. В ней зазвучали голоса. Сперва шепотом, но их было много и раз от раза становилось все больше. Эти голоса сплетались в один, и в нем звучали жалобы, проклятья…

- Я не могу, - я зажала уши руками. – Я…

Я не хочу видеть.

И слушать.

И каждый голос – это ведь жизнь, что оборвалась в ту ночь. Сколько всего?

- Много, - на мой незаданный вопрос ответили. И я обернулась. Конечно, кто еще может говорить за мертвых?

Я поклонилась.

- Это ведь сон?

- Что есть сны?

Понятно, точного ответа я не получу. А город исчез, и озеро, и все-то вовсе. Но сейчас серая равнина, расстилавшаяся вокруг, воспринималась родной и близкой. Уж лучше она, чем видеть, как умирали люди.

- Это было страшно, - я говорю, понимая, что у богини совсем другие представления о страшном. Она видела наверняка катастрофы куда более впечатляющие. Но… - Эти люди… они…

- Они там, - ответила она. – В этом дело. Они все там. Я не могу забрать их. Держит… отпусти. Их.

- Как?

- Ты поймешь, - улыбка у нее была печальной. – И выбор у тебя будет.

- Как у тех, кто был до?

- Они меня не слышали.

Вот повезло-то…

- А те кто слышал… сделали иной выбор. И то их право. Люди вольны в своих поступках.

Молчу.

Что тут скажешь? Пообещать? Как бы боком мне это обещание не вышло. Чую, что и без обещания выйдет. И все равно молчу.

- Та вода… - я спохватываюсь. – Которую ты мне дала… её для одного человека хватит, верно?

- Верно.

- А если… если женщина беременна, то получается двое? И надо ждать, когда она родит? Она больна, но… это я не о себе, это…

- Я знаю.

Откуда? Хотя… она же богиня, чему удивляться-то?

- Выбор, - сказала она спокойно. – Всегда дело в нем. Но кое-чем я могу помочь. Тебе… прежде кровь была не готова, а теперь… почему бы и нет.

Она сунула палец в рот и прокусила его.

Прокусила, чтоб…

А потом коснулась этим прокушенным, с черной каплей крови, пальцем моих губ. Я и дышать-то забыла. Здесь, во сне, кровь её была горькой. И она впиталась в губы, склеив их на мгновенье. А потом… потом закружилась голова.

И я провалилась.

В бездну ли.

В очередной сон, на сей раз, к счастью, без видений.

Проснулась я с больной головой. Причем боль эта накатывала волнами, то совершенно погребая под собой, не оставляя сил даже не то, чтобы сделать вдох, то отступая, и тогда возвращалась способность дышать, а с нею – и шевелиться. Правда, передышка длилась недолго.

Кажется, меня трясло.

Кажется, знобило.

В какой-то момент я сумела-таки сползти с кровати и добраться до туалета, где меня и вырвало. Там я и осталась, сидя на полу рядом с унитазом. Желудок то скручивало, то отпускало, чтобы снова сдавить невидимой рукой. И голова… голове легче не становилось.

Надо было вызвать…

Скорую.

Или просто кого-нибудь. Но телефон оставался в комнате, а сил добраться до комнаты у меня не хватало. Я пыталась, честно, но осознала, что если отпущу унитаз, то просто-напросто рухну. В какой-то момент, наверное, я все же отключилась, если не увидела, откуда он взялся.

- Яна? – этот голос пробивался сквозь боль и серую муть, облепившую меня. – Яна… ты слышишь меня?

Я хотела ответить, что слышу, но только всхлипнула.

- Сейчас… я позвоню… погоди.

Меня подняли.

И руки были теплыми. И сам он, княжич Лют, тоже был теплым. И я потянулась к этому теплу, а оно потянулось ко мне. И стало легче. Будто именно его, тепла, мне и не хватало. Я впитывала его, пила, не способная насытиться, боясь, что он уйдет и я снова останусь одна.

Я не хочу больше!

Я устала от одиночества, я…

- Тише, - меня, кажется, гладили по голове, и от этого хотелось плакать. – Тише, ты больше не одна… я тут… я никуда не ухожу.

И не ушел.

Следующее пробуждение принесло голод и жажду, причем и то, и другое были настолько сильными, что я застонала. А урчание желудка заглушило этот стон.

- Яна? – Лют тотчас сел.

Он, оказывается, был рядом, тут, в моей кровати.

- Ты…

- Пить, - выдавила я. Пересохшее горло ныло, и чувство такое, что в него песку насыпали.

Лют молча подал стакан воды, его и держал, осторожно, не давая мне расплескать. А я пила, пила и пила, чувствуя, как вода проваливается внутрь. И руки дрожали.

И ноги.

И кажется, я сама тряслась, с головы до ног.

- Вот так… - Лют вытер губы платком. – Еще?

Я с сожалением отпустила стакан.

- Есть… еда?

- Бульон будешь? Тебе пока твердого нельзя, Цисковская запретила. Но бульон крепкий. Анри сварил. Очень о тебе переживает.

Надо же… наверняка на самом деле этому Анри глубоко плевать на ведьму Яну, но приятно. И бульон действительно хорош. Теплый еще, при этом сытный. И голод ненадолго отступает. Правда, лучше бы был дальше, потому что когда я думала о еде, я не думала об остальном.

- Что… - я огляделась.

Сумрачно.

И за окном ночь. Окно это открыто, и на подоконнике лежат длинные тени.

- Что… случилось?

- Не знаю. Надеялись, что ты объяснишь.

Лют поднял с пола высокий термос. И стакан налил.

- Я… не знаю…

- Цисковская сказала, что похоже на отравление, но яд ей не известен… дед очень разозлился.

Я думаю…

- И хотел перевезти тебя к нам, но Цисковская сказала, что нельзя. Связь с местом… это место твоей силы, - Лют наполнил кружку травяным отваром. – И оно тебе помогает.

Дом?

Да, дом мой. И теперь я чувствовала его так, как не чувствовала раньше, весь, от флюгера на крыше, который стоило бы почистить, как и саму крышу, до корней, что опутали фундамент. И до камня, положенного в незапамятные времена в угол. Этот камень до сих пор хранил тепло человеческих рук.

- Поэтому я тут. Я Миру позвоню, что ты очнулась. Там… беспокоятся все. Зар вон за оградой ходит. Свята не спит…

- Извините, - мне стало стыдно.

- Что ты пила? Ела? Кто-то…

- Кто-то, - согласилась я, вспоминая тот мой сон. – Или скорее… нет, что-то – это оскорбительно.

Травы пахли уходящим летом. И я сделала глоток. Зажмурилась. Ромашка. И девясил… девять сил, солнцем согретых, светом напоенных да словом заветным зачарованных. Цисковская и вправду сильна. А еще умела. Даже завидно. И завидую я не силе, а именно этому вот умению, которого у меня нет.

- Я сон видела. И… богиню… ту, что когда-то… у источника, - мне все еще отчаянно не хочется произносить это имя вслух. Будто могу её… призвать? – Она показывала, как погиб город. Тот… это было страшно. Князь, ведьма… любовь. Политика. А в итоге тысячи людей, которые совершенно не при чем… тысячи погибли. И она сказала, что души их не ушли. Что здесь они.

Лют поддерживал кружку. И я была благодарна.

- А потом она дала мне каплю крови. И я проснулась. Стало плохо. Я хотела позвонить, но не смогла добраться до телефона. А ты как здесь оказался?

- Богиня… это многое объясняет. Допивай. Цисковская сказала, что отвар укрепляющий. Что ничего серьезнее она дать не рискнет, потому что нельзя предвидеть, как на тебя повлияет. Вот. А я сейчас.

- Не уходи! – я вдруг испугалась, что он исчезнет.

- Не уйду, - Лют вытащил телефон. – Просто наберу… и скажу, что ты пришла в себя. И что есть хочешь.

- Хочу, - бульон рухнул в никуда и в животе опять было пусто. Разве что в туалет вот захотелось. – Но… я как-нибудь так. Дома в холодильнике… что-то найдется. Я…

Лют приложил палец к губам.

И набрал номер.

Пара слов. И еще пара… и как он умудрился вот так, быстро и сухо все рассказать? У меня вот не вышло бы… в жизни бы не вышло так.

- Тебе надо умыться, - Лют убрал телефон. – Но сначала допить.

- Я… долго тут лежу?

- Три дня, - он ответил далеко не сразу, явно прикидывая, стоит ли говорить правду.

- Три… дня?

- Свята пыталась тебе дозвониться. И Ульяна Цисковская, но ты не брала трубку. Они и пошли смотреть. Когда они успели подружиться?

- Понятия не имею.

- Главное, что войти не сумели. Калитка вросла в забор.

- А она так может?

И по себе чувствую, что может, что еще не так может.

- И плющ поднялся. А это дурной признак.

- Я… не специально.

- Мне через забор лезть пришлось. Хорошо, что ты окно оставила открытым. Я тебя и нашел. Кстати, калитку так и не удалось отворить, как и ворота. Ты бы слышала, как возмущалась Цисковская, когда пришлось ей через забор перебираться. И дверь не открывалась.

- И как она?

- По веревочной лестнице.

Я попыталась представить Цисковскую на веревочной лестнице. И хихикнула. Нет, это… это чересчур.

- Она просила передать, что в следующий раз не полезет.

- Я… извинюсь.

- Обязательно. Она… своеобразная женщина, как и все целители, впрочем, но за тебя переживала. Два дня была рядом… ты силы тянула.

- Я?

Помню что-то такое… помню тепло, которого мне не хватало.

- Из меня сперва, но оказалось, что я не так силен, как думал. Потом из Цисковской… Мир вот отметился. Зар хотел, но Цисковская запретила. Он еще не стабилен, хотя после помолвки стало легче.

Кому?

- Но сила в тебя уходила… - Лют замолчал. – Цисковская потому и сказала, что это не совсем яд… точнее, что не материального плана, что воздействие идет на энергетическом уровне. Теперь, правда, понятно.

- Не мне.

Три дня.

Я… я страшная. Наверняка. Человек, три дня проведший в постели, не может выглядеть свежо… волосы грязные и спутались. Лицо… и пахнет от меня не розами.

- Боги… можно долго спорить о том, что они есть. Кто-то полагает надсуществами, высшими, кто-то – овеществлением энергетического поля планеты… кто-то просто считает, что боги – это боги и не надо выдумывать ничего нового. Главное, что они чересчур велики и могучи, чтобы мир яви выдержал их присутствие.

И потому она существует там?

Вовне?

- Вещи, которые подвергаются воздействию божественной силы, обретают разного рода свойства. И превращаются в могущественные артефакты… или волшебными становятся.

- Вроде станка?

- Именно. Скорее всего этот станок изначально был создан кем-то иным, богом или тем, кто почти достиг божественности.

Вот после трех суток забвения как-то подобное и бредом не звучит.

- Если вспомнить старые легенды, то обнаруживается интересная закономерность. Почти у всех народов есть история о том, как некая дева встретила прекрасного юношу и родила от него дитя, которое уже в младенческие годы явило чудесные способности. И часто в легендах фигурирует некая вещь, доставшаяся младенцу… к примеру чудесный меч или семена древа вечной юности, или венец…

- Или станок?

- Или он. Может, эта её прапрапра… бабка была дочерью человека и того, кто стал богом… говорят, когда мир был моложе, боги могли порой гулять в нем. А может, она сама согрешила, спутавшись с тем, кому не место средь людей, и от него получила дар и сына… но дело в ином.

Мне бы умыться.

В ванну залезть или хотя бы под душ. А я сижу и сказки слушаю.

- Сила, которую обретает младенец, с ним и остается. Ибо помимо дара у него и кровь есть. Та, иная. А вот со взрослыми сложнее. Таких историй немного, но есть… о человеке, который , лежит лежьмя, не способный пошевелиться, а затем встает и совершает подвиг. Или два. Или же он слеп. Или дурачок… или еще что. Главное, что ясно – божественная сила слишком велика, чтобы человеческое тело смогло её принять.

Я допила отвар.

Даже вкусный. И чувство голода притупил.

- То есть, получается, что эта кровь меня… отравила?

- Изменила, - поправил Лют. – Эта кровь тебя изменила.

- И… как? Кем я стала?

- Собой, Яна-Любомира. Ты осталась собой. Кровь, даже божественная, лишь кровь. Душу она точно не меняет. И это… это хорошо.