Ведьмин рассвет

Глава 24

Глава 24

Три дня.

В голове, честное слово, не укладывается, что я проболела три дня. Да я в жизни так долго не болела. В жизни я вообще не болела.

То есть, не то, чтобы боги наградили меня железным здоровьем. Скорее уж я не могла себе позволить болеть. Вот чтобы так, лежа в мягкой постели, укутанная в пуховой платок – даже спрашивать не стану, откуда взялся – с кружкой чая в одной руке и бутербродом с малиной в другой.

Раньше…

В детском доме болезнь означала лазарет, куда изо всех сил старались не попадать. Не то, чтобы там делали что-то ужасное, скорее уж слухи ходили о детях, которые однажды попали в лазарет и исчезли. То ли на органы их продали, то ли еще куда, точно никто не знал, но лазарета и ведьмы, им заведовавшей, у нас боялись до дрожи. Меня как-то угораздило поймать ангину. И я помню огромное пустое помещение. Кровати в два ряда, разделенные ширмами. Тишину, которую изредка нарушал чей-то кашель. Горькие порошки, уколы и прочие мало приятные процедуры.

Потом, позже, болеть стало некогда.

Да и ведьмы, даже слабые, редко простужаются. И когда все-таки случалось, я видела в соплях и саднящем горле подтверждение собственной никчемности. К тому же Гришка боялся заразиться. Ему-то болеть никак нельзя было.

А я…

Я дура.

И наверное, вдвойне, если сейчас получаю от собственной слабости извращенное удовольствие. Или не совсем от слабости, но от того, что могу её позволить? Что рядом есть кто-то…

- Если ты уснешь носом в кружке, то чай вкуснее не станет, - ворчливо произнес Лют, эту самую кружку отбирая. – И вообще остыл. Я погрею.

- Ты домой пойдешь?

- Нет.

- Почему?

- Потому что я нужен тут, - спокойно ответил он.

Нужен.

Тут.

И слышать это приятно. И немного неудобно. Чуть менее неудобно, чем когда я с его помощью до ванной комнаты добиралась. А он ворчал, что мне надо кого-то подождать, Святу там или Цисковскую, а лучше всех и разом, потому что…

И ворчание было таким уютным.

Домашним.

А ванна – родной. И вода неуловимо пахла вереском, а полотенце – лавандой. И я, завернувшись в это полотенце, долго сидела перед зеркалом, слушая, как скрипят доски под весом Люта, гадая, когда он начнет ругаться.

Он не начал.

Только время от времени спрашивал, все ли в порядке. А я отвечала, что все. И улыбалась. А отражение в зеркале показывало, что улыбка эта на редкость глупая.

И само отражение было так себе.

Потом я все-таки выбралась и позволила донести себя до кровати, на которой успели поменять белье. А еще стол накрыли. И заставили есть.

А потом пить.

И снова есть.

В какой-то момент я заснула, к счастью, сон был простым и без приключений. А проснувшись, увидела, что за окном светло.

- Завтракать будешь в постели или спустишься? – Лют как-то вот стразу почуял, что я проснулась.

- Доброго утра, - сказала я.

- Дня уж скорее.

И вправду. Два пополудни. Днее некуда. Мне бы усовеститься, но… я решила, что как-нибудь в другой раз. И мы завтракали. А потом пили чай.

Вот этот, ромашковый, к которому и полагались бутерброды с малиновым вареньем.

- И долго я такой квелой буду? – поинтересовалась я, отдавая кружку с недопитым чаем.

- Понятия не имею, - Лют кружку отставил на столик. – Боги… давно не отзывались. И не одаривали людей.

Ну да. Подарочек. Не всякого здоровья такой принять хватит.

- Хотя может просто не говорили вслух… твой дядя звонил.

- Тебе?

- Тебе. Но я взял трубку. Сказал, что ты болеешь. Он приехать хочет.

- Зачем?

- Не знаю. Сказал, что это важно.

- И что ты?

- Ничего. Предложил отправить за ним машину. Он и вправду может что-то знать…

- Из того, чего не знала мама?

- Да, - Лют устроился в кресле напротив. А он действительно очень сильно похудел за прошедшие дни. Вон, одежда просто-напросто висит, и я подозреваю, что это не из-за диеты. А спросить страшно. Но я спрошу. Потом. – Многие вещи… многие тайны передают по наследству. От отца сыну. Старшему, а он своему. Хотя, конечно, до крайности ненадежная схема. История знает случаи, когда такие тайны уходили в могилу с их носителем. Смерть бывает неожиданной.

- Думаешь…

А что я сама думаю? Ничего. В голове та же звенящая пустота. И она мне даже нравится. Как временное явление.

- Насколько я понял, твой дед… извини… был личностью весьма деспотичной.

Мягко говоря.

- А не в характере такой личности делиться тайнами. Намекать на их существование. Обещать поделиться. Дразнить. Держать этой тайной себе. Но в руки дать? Нет, вряд ли. Может, он бы и снизошел. Когда-нибудь, на старости лет, но твой дядя…

- Сбежал.

- Именно. И наверняка с точки зрения твоего деда это было предательством. Вторым…

После моей мамы.

- А потом сбежал и второй мой дядя.

Интересно, надо его искать или не стоит?

- Да.

- Я была… не человеком. Маму мою он ненавидел.

И потому, если что-то знал о прошлом, в жизни не сказал бы. А вот записать бы мог. Только с него стало бы записи уничтожить перед смертью. Или не успел? Или забыл? А может, просто спрятал? Вариантов тысяча. Но под теплым одеялом их легко перебирать. И может ли быть такое, что мой дядя наткнулся на этот вот дневник? Или не дневник? В общем, на записи? Вполне…

- Так он приедет?

- Сказал, что обязательно.

Хорошо.

Потому что Ведьмина ночь все ближе. А я по-прежнему понятия не имею, что мне делать. И надо ли вовсе что-то делать. Я же не обязана. Ничего не делать – это тоже своего рода выбор.

Просто остаться.

В Упыревке.

В этом вот доме.

Участковою ведьмой или ведьмой вольною, при городе. Варить зелья. Слушать сплетни. Давать интервью Сереге или кому там… коз вот завести можно, если станет совсем скучно. А источник этот, дуб, боги… ну как-то же обходились они без меня. Тем паче если место само может все сделать так, как ему нужно, при косвенном моем участии, то пусть себе и делает. Косвенно я поучаствовать не против. Буду находить оборотням невест, спасать заблудившихся в лесу или еще где. Получать деньги.

И радоваться.

Радоваться не выходило. Даже малиновое варенье, которое я с пальцев облизала, показалось вдруг горьким.

- Ты… - я посмотрела на Люта. – Отвезешь меня на поляну? Или хотя бы к лесу?

Он ответил не сразу.

И по глазам вижу, насколько не нравится ему эта идея. Ну да, я только-только очнулась, выбралась из трехдневного забытья. И на ногах, конечно, держусь худо-бедно, но именно, что скорее худо и бедно, а меня опять на приключения тянет.

Но я знаю – там ответы.

У него.

У того, кто хранит эти земли издревле. И наверное, помнит еще мир, в котором боги были настолько молоды, что понимали людей. А может, и мир, где богов и вовсе не было.

- Не сегодня, - ответил Лют. – Пожалуйста.

- Не сегодня, - я прислушалась к себе и поняла, что время еще есть. – Конечно, не сегодня. Сегодня я буду есть, спать и строить теории.

- Заговора?

- Какие еще… - я позволила себе улыбнуться. – Ты лучше расскажи…

- Про что?

- Про что захочешь… про древнюю Византию…

- Я бестолочь! – Лют стукнул себя по лбу. – Конечно… звонил мой друг.

- Тот, который хочет найти храм?

- Именно. Правда, предупреждает, что это тоже скорее теория… вообще история тысячелетней и более давности большей частью и есть теория…

История-теория.

Почти рифма.

Но я согласна. И на историю. И на теорию. И на рифму.

- Если взглянуть отвлеченно, какие великие реликвии ты знаешь? Помимо Чаши и Копья?

Я задумалась.

- Крест… и еще Плащеница.

- Крест. Плащеница. Плеть. Терновый венец. И гвозди, которыми руки Спасителя были прикованы к кресту, - Лют посмотрел на свои руки. – После падения великого Рима тем или иным путем, но большая часть реликвий оказывается в Византии. В Константинополе. Есть мнение, что именно их сила и позволила Константину стать Великим. И Императором. Но нам интересно не это… в четвертом веке нашей эры матушка Константина, Елена, отправляется в паломничество, чтобы отыскать святые реликвии. В частности её весьма интересует животворящий крест Господень. И она его находит. А с ним – гвозди.

Гвозди.

В доме тоже есть гвозди. Не те, конечно, но… гвозди в хозяйстве – вещь полезная. Вот. Пустота в голове сменяется привычной кашей отвлеченных мыслей.

- И если крест разобрали на части, то гвозди Константин перековал. Один он вковал в шлем, другой – в уздечку лошади… есть прямые на то указания[1]. Так вот, Феофан, писавший о том, упоминает лишь шлем и уздечку, которую позже тоже переделывали. Однако мой друг полагает, что гвоздей могло быть и больше. И скорее всего было больше. Тот же Кальвин, сосчитав святыни, хранящиеся в монастырях Европы, насчитал четырнадцать гвоздей. При том, что вновь же, многие не сохранились. Некоторые, несомненно, были не настоящими… полагаю, что большинство.

- Думаешь, что щит…

- Что возможно, Константин изготовил полный доспех, частью которого мог стать и щит.

Логично.

Зачем ограничивать шлемом и уздечкой? Я вообще не очень понимаю, как соотносится святыня и уздечка, но императору виднее.

- Далее этот доспех некоторое время хранился… судьба его не отслеживается. Возможно, что-то было передано наследнику. Или наследникам. Подарено важным людям. Скрылось в глубинах монастыря, тем паче, что в Константинополе хватало иных святынь. Да что там, почти все известные святыни христианского мира были там собраны.

Что уж какой-то щит, в котором то ли есть, то ли нет частицы бога.

- То есть, это все-таки щит в буквальном смысле слова?

- Или щит. Или наручи. Или шлем. Но лично я думаю, что все-таки здесь стоит читать буквально.

Я прислушалась к себе.

Ничего.

Ни озарения. Ни осознание. Только лишь вернувшийся голод. Интересно, если я располнею, это можно будет считать побочным эффектом принятия божественной крови?

- Завтра, - я потянулась и забрала еще один бутерброд с вареньем. – Завтра ты отвезешь меня и, если повезет, я получу ответы.

- А если нет?

Я взвесила бутерброд.

Мягчайшая булочка. Желтоватое масло. И варенье. В жизни не ела настолько вкусного малинового варенья!

- А если нет… тогда будем думать дальше.

А домой Лют так и не ушел.

Утром меня разбудил телефон. Номер незнакомый, но я дотянулась до трубки и ответила.

- Доброго утра, - солнце пробивалось сквозь шторы, намекая, что пора бы в комнате прибраться, а то пыли неприлично много. Вон, и под кроватью, и в воздухе, и на подоконнике легла тончайшей вуалью.

- Яна… - этот мурлычущий голос заставил меня подобраться. – Не уверена, что тебя это обр-р-радует…

Я увидела кошку, растянувшуюся на солнце, жмурящуюся от света и прижимающую к уху мобильник.

- …но мой сын изъявил желание нанести визит…

Это который мой дедушка?

- Не обрадует, - согласилась я, подавив зевок. – Спасибо за предупреждение.

- Ут-р-ром он уехал… так что вр-р-ремя спрятаться у тебя есть.

Есть.

Только прятаться я не буду.

- Кто там? – лохматый Лют заглянул в комнату.

- Судя по всему, прабабушка…

Сказала и фыркнула.

Прабабушке полагается быть солидной степенной дамой с очками, буклями и тросточкой, а не это вот… и уж точно, приличные прабабушки в кошек не превращаются. И не выглядят лучше правнучек.

- Предупредила, что её сын, мой дед, загорелся мыслью познакомиться.

Я потянулась.

Слабость исчезла. Напротив, сейчас меня переполняли силы. И желание совершить подвиг. Вот прямо здесь и сейчас, можно не вставая с кровати.

- Сказала, что скоро должен подъехать и есть время спрятаться.

- А надо? – в руке Лют держал лопатку. – Блинчики будешь? У меня, конечно, не такие, как у Анри, но тоже ничего.

- Блинчики – буду.

- С чем? – он улыбнулся. – Есть мед, варенье, сметана, икра красная…

Я прислушалась к себе.

- Со всем буду. Только помоюсь.

- Помочь?

Я прикусила язык, который едва не ляпнул, что не откажусь, если вдруг Лют решит спину потереть… вот же пошлость.

- Спасибо. Мне… много лучше.

- Не обманывайся, - спокойно сказал он. – Прилив энергии вполне может быть временным. И зови, если помощь нужна. Дверь не запирай. Приставать не стану, честное слово…

А вот это он зря, между прочим.

Но дверь я не заперла. Исключительно из соображений безопасности и здравого смысла. Я стояла под водой, наслаждаясь прикосновением воды к коже. Тем, что она теплая. Или вот, если кран повернуть, то холодная. Что я способна ощущать и холод, и тепло, и высунуть язык могу, поймав пару-тройку капель. Снять с полки пару флаконов.

Понюхать.

Соорудить шапку из пены. И смыть её, морщась, когда вода с пеной в глаза попадали. И все равно наслаждаться, будто… будто я проснулась.

Наконец.

Будто всю жизнь до того я, может, и не спала, но пребывала в сонной полудреме. А теперь взяла и проснулась. Божественная кровь, стало быть…

Той, что держит в руках своих смерть. А я вот живая… живая я… И с этой мыслью я все-таки выползла из ванны, чтобы переодеться, кое-как вытереть мокрые волосы и сказать своему отражению в зеркале:

- Я все-таки живая…

И не поспоришь ведь.

[1] Хронография» Феофана, год 5817