Вернуть жену. Я тебя не отпускал

Глава 21

Дамир гасит свет и просто ложится спать.

Ещё какое-то время я топчусь у разложенного дивана в надежде на то, что Дамир внезапно поменяет своё решение, но чуда не случается.

Ухожу к Кирюше.

Щупаю лоб и обнимаю её, покрепче прижимая к себе. Температура или совсем спала, или опустилась ниже тридцати семи. Как бы там ни было, это хороший знак.

Луплю тупым взглядом в стену, переваривая бурные события сегодняшнего дня.

Так много всего случилось, что мне кажется, будто прошла целая неделя. Увольнение, из-за которого ещё утром мне хотелось повыдёргивать на себе от негодования волосы, сейчас кажется чем-то совершенно незначительным, неважным и очень далёким.

Ни это увольнение, ни вспышка ярости Олега, ни волнительный побег, ни даже ужасная встреча с Дмитрием в моём номере не перекрывает сейчас по эмоциям наш с Дамиром диалог…

Я не могу поверить в то, что он вообще состоялся. Открытый, обнажающий все душевные раны разговор.

Говорить о потерянном ребёнке оказалось сложно даже спустя столько времени. Такое чувство, что у меня внутри хорошенько поработали тёркой: там всё кровоточит и ноет.

Пусто. Горько. Хочется выть.

Я всегда осознанно избегала этой темы. Обруливала её, когда Дамир пытался начать это обсуждать намёками, или вовсе психовала и уходила, когда говорил напрямую.

Отгораживалась, наращивая броню. Выстраивала вокруг себя стены.

Мне казалось, что у него не болит, раз он может об этом так спокойно разговаривать.

Мне казалось, что он спокоен, потому что его глаза не становились влажными, а тело не пробивала дрожь.

Мне казалось, он меня не понимает.

Его предложения пойти в терапию вызывали во мне возмущение: «Я не сумасшедшая, мне просто плохо!»

Его попытки отправить меня в отпуск гневили: «Как ты можешь думать об отдыхе, когда у меня такое горе?»

Его усилия вытащить меня на откровенный разговор воспринимались мной как поползновение на личные границы: «Тебе доставляет удовольствие ковыряться в этом, да?!»

Когда внутри тебя умирает жизнь — это очень больно. Пусть наш сын ни дня не провёл на этом свете, но он был огромной частью меня.

Я разговаривала с ним, читала сказки, делилась тем, что вижу вокруг, чтобы он, наш малыш, понял, как прекрасен мир, в который ему только предстоит войти.

Я рассказывала ему, как это приятно — ощущать на коже тепло солнечных лучей или ловить языком крупные капли весеннего дождя. Как здорово кататься на велосипеде и чувствовать в волосах ветер. И что он тоже всё это обязательно испытает, как только подрастёт и окрепнет.

Мы общались через прикосновения и толчки. Я клала ладонь на живот и даже могла отличить: острая пяточка, а теперь головка… снова пяточка.

А если я с жары решала выпить стакан холодной воды, он буйствовал и возмущался, награждал меня лёгкими, но точными ударами в рёбра или почки. И я смеялась, потому что этот человечек такой маленький, а уже с характером…

Вечерами мы собирались на диване, смотрели фильмы, и всё это время Дамир держал ладонь плотно прижатой к моему животу, чтобы не пропустить ни одного толчка. А когда малыш толкался, то Дамир съезжал с дивана на пол и водил пальцами, завороженно глядя на то, как его сын делает первые попытки пообщаться.

— Это голова! — радостно кричал он.

— Это пяточка. Видишь, какая маленькая?

— Малюсенькая! А сейчас голова?

— Хм, — прикладывала я руку тоже. — Думаю, это попа.

— Попа! У нашего сына есть попа!

— И ручки, и носик, и, возможно, у него уже есть волосы.

— Он отбивает мне пять. Смотри, Ась, он отбивает мне пять! — И глаза его горели безумным, ярким светом.

Я Дамира никогда раньше таким счастливым не видела.

Мы оба хотели ребёнка. Оба шли к этому, преодолевая препятствия, и едва не лишились разума от счастья, когда всё получилось.

А потом я не уберегла его. Это моё тело не справилось с задачей, ради которой оно и было создано. Моё тело подвело, совершило ошибку, и ценой этой ошибки стала ни в чём неповинная жизнь.

Я потеряла ребёнка.

Но и Дамир ведь тоже?

Сейчас эта мысль кажется мне очевидной, лежащей на самой поверхности, но…

Думала ли я на самом деле об этом когда-нибудь?

В своём горе мы остались с Дамиром рядом, но не вместе.

Жизнь отвесила мне звонкую пощечину.

Я сломалась.

Слишком остро почувствовала свою несостоятельность как женщины.

Взвалила на себя весь груз вины.

Я сосредоточилась на том, чтобы все-таки стать мамой, подарить Дамиру то, чего мы оба так сильно желали. Но в своих стремлениях стать мамой я совсем забыла о том, что у меня есть и другие, не менее важные роли.

И если возвращаться к нашему разговору, то да, наверное, наш брак дал трещину задолго до этой треклятой измены.

Пыталась ли я чисто по-человечески понять и его горе тоже? Перестать культивировать в себе боль и посмотреть внимательно по сторонам? Увидеть, что самому близкому человеку так же плохо сейчас, как и мне?

И честный, но уничтожающий меня ответ на все эти вопросы — нет.

Я растворилась в собственных переживаниях, сузила свой мирок до размеров удобной и безопасной раковины, из которой мне не хотелось даже высовывать голову, чтобы смотреть на враждебный, жестокий мир.

Это всё не оправдывает измену Дамира, да. И я не знаю, смогу ли когда-нибудь вновь поверить ему и согласиться хотя бы на дружбу ради того, чтобы мы могли спокойно воспитывать Киру без постоянных попыток поругаться и побольнее надавить.

Знаю лишь, что этот разговор смягчил углы.

Однако если Дамир не сменит тактику и не перестанет давить на меня так, словно я не имею права выбора, он никогда не получит моей дружбы.

Мы никогда уже не начнём с чистого листа. Ведь чистый лист означает, что прошлого нет. А тот, кто забывает прошлое, обречён совершать те же ошибки в будущем.

Всю ночь до самого рассвета я так и лежу с широко раскрытыми глазами.

Передо мной проплывают картинки из прошлого, словно кто-то включил диафильм. И я смотрю, смотрю, не в силах отвести взгляд.

Человеческая память — удивительная вещь. Она не любит хранить то, что травмирует нас, и очень часто, оглядываясь назад, мы вспоминаем лишь хорошее, а попытки отыскать плохое оканчиваются провалом.

Кирюха спит, сладко посапывая. Щёчки больше не красные, а пухлые губки сложены в слабую улыбку.

Что ты видишь в своём сне, моя принцесса? Дом с красной крышей?

Выхожу тихонько из комнаты и сажусь на край дивана, на котором спит Дамир. Его кожа в свете рассветных лучей почти бронзовая, ярко контрастирующая с белым постельным бельем.

Дамир резко открывает глаза.

Я испуганно вздрагиваю.

— Доброе утро, — говорю я.

— Доброе.

— Я обдумала твоё предложение и приняла решение. Я согласна поехать с тобой. Но у меня тоже есть условия.