Витязь

Глава 13

Боль пришла не сразу. Сначала был лишь гул в ушах — низкий, нарастающий, как шум реактора на запредельных оборотах. Потом мир замедлился, краски потускнели, звуки отдалились, будто меня окутали ватой. Это был щит, последняя милость перегруженных систем, удерживающая меня в некой полубессознательной дреме, оберегая от жестокой реальности. И лишь когда щит рухнул, боль обрушилась всей своей нечеловеческой, выворачивающей наизнанку полнотой.

Это не было похоже на обычное истощение мага, на пустоту, где должно было колыхаться море маны. Это было ощущение, что из тебя выдернули скелет и заменили его раскалённой докрасна арматурой. Каждый биомодифицированный сустав, каждая композитная вставка, каждый усиленный сухожильный пучок горели изнутри собственным, ядовитым пламенем. Боль была не тупой и разлитой, а острой, локализованной, будто в каждую из сотен вживлённых некогда деталей вбили раскалённый гвоздь и теперь методично проворачивали его.

Биореактор в груди, это второе сердце, условный «двигатель» системы «Витязь», не гудел. Он хрипел. Сухим, надсадным кашлем умирающего механизма. И с каждым таким «кашлем» по жилам пробегала новая судорога — не мышечная, а какая-то глубинная, сосудистая, будто моя собственная кровь превратилась в кислоту и разъедала стенки капилляров изнутри.

Слабость была хуже боли. Это была не усталость. Это было отсутствие всего. Ощущение, будто твоё тело — не твоё. Мозг отдавал команды, а конечности не слушались, отвечая лишь дрожью и ледяным онемением. Я пытался сжать кулак — пальцы шевельнулись с опозданием на полсекунды, будто через толщу льда. Попробовал хоть немного приподнять голову — шея, на миг сдуру мне подчинившаяся, опомнилась и с особо мерзким, пронзившим меня от основания позвоночного столба до самой макушки, раскалённым импульсом боли, отказалась слушаться. А уж когда голова коснулась бетонного крошева я и вовсе на несколько мгновений рухнул обратно в спасительное забытьё. Ну или на несколько часов — откуда мне знать, сколько времени реально прошло? Всегда безошибочно отсчитывающие время внутренние биологические часы сейчас тоже решили отказаться выполнять свои прямые обязанности…

Очнувшись, я решил больше не рисковать и начать с чего-нибудь попроще. Но даже попытка рукой провести по полу, чтобы попробовать на неё опереться, оказалась пыткой: касание к шероховатому камню отозвалось в ладони не тактильным ощущением, а взрывом белого статистического шума, смешанного с болью.

Зрение плыло. Магическое зрение отключилось первым, ещё до потери сознания, словно какой-то перегоревший предохранитель. Обычное же двоилось, края объектов расплывались в цветные ореолы. В ушах, поверх гула, стоял высокий, пронзительный писк — словно кричали какие-то повреждённые сенсоры, о которых я даже не подозревал.

Но самое страшное было в голове. Мысли текли густо, медленно, как расплавленный металл. Простые умозаключения требовали невероятных усилий. «Встать. Осмотреться.» Каждое слово — отдельная, тяжёлая веха. Память выдавала обрывки, но они были лишены эмоционального окраса, как голые строки из отчёта о повреждениях: «Критическая перегрузка контуров усиления. Распад резервных энергоносителей на клеточном уровне. Нейротоксический шок вследствие выброса продуктов распада.»

И сквозь эту боль, слабость и ментальный туман пробивался один чёткий, леденящий инстинкт, вшитый глубже любого импланта: Уязвимость. Я был открыт. Безоружен. Каждая тварь, каждый враг, каждый просто недоброжелатель теперь мог сделать со мной что угодно. Защитные чары развеялись, аура провалилась в небытие, тело не слушалось. Я был не Адептом, не солдатом, не охотником. Я был куском дрожащего, дымящегося мяса с перегретой начинкой, беспомощно дёргающимся на полу.

Голод пришёл позже. Не обычное чувство пустоты в желудке, нет, нечто куда более глубинное, страшное и первобытное. Это был всепоглощающий, животный пожар в каждой клетке. Организм, сжёгший все запасы, все аварийные резервы, начал пожирать сам себя. Слюны не было, язык прилип к нёбу, а в глазах стоял белый туман голодного обморока. Это был откат. Расплата. Цена за те несколько минут, когда я был не человеком, а оружием. И это лишь после второго Протокола…

И в самой глубине, под пластами боли и страха, тупо шевелилось одно-единственное, искажённое мысленное подобие усмешки: «Жив. Опять. Ну что, Макс, стоило оно того?» Но ответа не было. Был только бетонный пол, холодный камень под спиной и долгий, мучительный путь назад к тому, чтобы просто встать на ноги.

Не знаю, сколько я так пролежал. Час, десять, сутки, двое? В этот раз всё было намного хуже, чем в прошлый — и сейчас я реально мог подохнуть как собака. С-сука…

Положился на то, что с тобой отряд, да, Макс? Взял на себя в одну харю три четверти боевой мощи врага, перебил их всех, выложился на полную, чтобы они выжили точно — и помогли тебе не отдать концы. Ёбаный ты горе-герой, сделал, мать твою, доброе дело напоследок для уезда, прикончил ведьму и выжег гнойник до того, как здесь всем стало слишком весело… И чем тебе отплатили⁈ Лежишь здесь, подыхаешь, как шавка под забором, брошенный соратниками, обязанными тебе жизнью. И чего ради? Добычи, трофеев, будь они неладны… Воистину верно вычитанное когда-то в юности, в эпоху интернета высказывание: птицы гибнут за еду, а люди — за богатства…

Поток моего самобичевания прервался самым неожиданным образом — глаза ожгло продолжительной вспышкой света, от которой из итак невыносимо болящих глаз хлынули слёзы, заставив зажмуриться… А миг спустя до моих ушей донёсся хриплый, надсадный, жадный и глубокий вдох, перешедший в кашель.

Что за⁈.

— Мать моя женщина, прости Господи… — донеслось до моих ушей. — Никогда к этому не привыкну…

Я не поверил своим ушам в первый миг. Да быть того не может! Я же сам видел, как его сердце пробило клинком мертвяка, ощущал, как ударная доза Порчи потекла через оружие прямо в его организм — подобную дозу я и сам не факт что пережил бы, даже не будь у меня всех этих проблем с откатом и будь я на пике прежних возможностей! А после ясно ощутил, как жизнь покинула тело мракоборца — я и до обретения магии был чувствителен к таким вещам, а уж став чародеем, причём не последним — тем более.

— М-м… а… к… — едва смог выдавить я пару звуков.

— Уважаемый Костров, вы ли это? — удивлённо ответил мракоборец. — Живы? Хвала Господу!

Мракоборец подошёл ко мне, его шаги были нетвёрдыми, а лицо под слоем копоти и запёкшейся крови было мертвенно-серым. Он был жив, но о том, чтобы сказать здоров язык и речи не шло. Он больше походил на ожившего покойника, поднятого силой одной лишь упрямой воли. Грудь его рясы была прожжена и пропитана бурым, липким составом — смесью крови и некротической слизи. Рука, прижимавшая к ране обрывок плаща, дрожала.

— Не шевелись, — его голос был тихим, хриплым, но в нём ещё чувствовалась привычная сталь. — Разговор Гордея и Артёма я слышал. Последнее, что помню перед… перед отключкой. Бросили нас, да, псы шелудивые… Ради добычи. Воистину, нет на свете подлости, на которую не толкнёт человека алчность. — Он с трудом опустился рядом на колени, и его тело издало тихий, болезненный стон.

— Ы… ак?

— Как я выжил, уважаемый? Это был артефакт. Последний резерв, «Слёзы Мелитина». Правда, он срабатывает далеко не мгновенно и, как оказывается, не всегда идеально. Не исцелил, лишь частично, и временно купировал оставшийся ущерб. Надолго меня не хватит.

Он осмотрел меня своим единственным выцветшим глазом, оценивающе и быстро.

— Ты… Ты куда хуже. Ты не просто пуст. Ты выжжен. Изнутри. Здесь… — Он провёл ладонью по воздуху над моей грудью, не касаясь, и его лицо исказилось от резкого, болезненного импульса, будто он коснулся раскалённой плиты. — Как я и подозревал, ты весьма необычен, да, уважаемый? Наследие Тёмной Эры в тебе так сильно… Я слышал о подобных тебе и даже знаком с одним таким лично, но она не совсем такая же, как ты…

Вот так сюрприз. В иной ситуации я бы вцепился в его слова, как клещ, и пошёл бы на всё, чтобы узнать побольше. Как я и подозревал, Церковь знает куда больше о Тёмной Эре, чем обыватели. Но сейчас меня интересовало другое — а не прикончит ли меня церковник? Они, так-то, не слишком приветствуют всё, что связано со временами, в которые я прожил большую часть своей жизни…

— Не переживай, друг мой, я тебе не угроза, — усмехнулся он, верно истолковав мой взгляд. — Особенно после того, как самолично убедился, что ты за человек. Ты сражаешься со злом и скверной, помогаешь людям, пусть и не безвозмездно — но альтруизмом в наше время вообще мало кто занимается… Прости, что-то я увлёкся. Надо выбираться отсюда — здесь всё гудит Порчи. Остаточная, но концентрированная. Бункер насквозь пропитан. Твои внутренние… механизмы или органы, не знаю как правильно… Они перегрелись, пропуская через себя эту грязь. Я не могу здесь тебя лечить. Моя магия, даже если бы у меня были силы, будет конфликтовать с фоном. Усилит твои мучения, а не облегчит.

Я попытался кивнуть, но получилось лишь едва заметное движение подбородка. Он понял.

— Надо уходить. В безопасное место. Где я смогу хоть что-то сделать. Или где ты сможешь…

Для того, что я сделал дальше, мне потребовалось собрать в один кулак всю силу воли, всё мужество и те крупицы сил, которые удалось восстановить к этому моменту.

Моя дрожащая рука поднялась и указала туда, к сердцу алтаря ведьмы, где стоял последний уцелевший во всём этом безумии биореактор. Тот самый, в котором ведьма держала своего любимчика, Скаля. Замолкший мракоборец проследил за направлением моей руки и перевёл изумлённый взгляд на меня.

— Отнести тебя к этому сосуду? Безумие! Хотя я видел, как ты смотрел на подобную штуковину там, в помещении с призраками… Это что-то из твоего прошлого? Из Тёмной Эры? Моргни один раз, если да, два — если нет.

Я моргнул.

— И ты думаешь, что сможешь использовать это себе на пользу, не обращаясь в нежить? Что сможешь исцелиться?

Моргнул вновь, чувствуя, что ещё минута-другая — и вновь провалюсь в беспамятство. Из которого не факт, что сумею второй раз выйти… Теперь понятно, отчего мне настолько хуже, чем в прошлый раз — зашкаливающий уровень Порчи, смеси радиации и энергии смерти, добивал ослабленный организм.

— Что ж, коли так… — задумчиво протянул он, будто убеждая сам себя. — Есть шанс, что он… не убьёт тебя сразу. А даст точку опоры. Энергию для стабилизации. Риск чудовищный. Но, будем откровенны, альтернатива ничуть не лучше — мне не хватит силы вытащить отсюда нас обоих, и мы сгнием здесь за пару дней. Я — от ран и яда. Ты — от внутреннего распада.

А ведь он даже не рассматривает варианта уйти в одиночку. Чудак человек, право слово… Что ж, с другой стороны — пока есть такие вот праведники, за человечество ещё стоит бороться.

Приняв решение, мракоборец, собрав остатки сил, встал, схватил меня под мышки и с тихим, сдавленным стоном от непосильной нагрузки потащил по полу. Каждый его шаг был мучительным, каждый мой вздох — хриплым всхлипом. Мы оставляли за собой двойной след — его кровавый и мой, где крошевина бетона слипалась от выделявшегося сквозь поры тела едкого, пахнущего озоном и гарью пота.

Дорога к реактору заняла вечность. Отец Марк останавливался, прислоняясь к стене, его дыхание свистело, как у раненого зверя. Но он тащил. Тащил, потому что отступать было некуда.

Наконец мы оказались у подножия конструкции. Тот самый кристалл, мутный и пульсирующий, висел в паутине трубок и органических наростов. От него исходил тот самый влажный, живой жар, смешанный с запахом озонированного металла и гниющей плоти. Сила Порчи здесь была плотной, осязаемой, она давила на сознание, пытаясь просочиться в каждую трещину в ауре.

— Я не знаю, что именно должен делать, чтобы помочь тебе, уважаемый, — честно признался отец Марк, опуская меня спиной к холодному металлу основания. — Я только могу… попытаться создать мост. Направить поток. Но контролировать его, фильтровать… это должен будешь ты. Или твоё тело. Или то, что в тебе осталось от прежней мощи.

Он погрузил меня в капсулу, в которой всё ещё оставалось около половины жидкости, и отступил на шаг. С трудом поднял дрожащие руки, сплёл пальцы в сложном, заковыристом жесте. На лбу выступили капли пота, смешиваясь с копотью и стекая по вискам. Он заговорил. Не на местном наречии, а на древнем, церковном языке, полном твёрдых согласных и странных, режущих ухо интонаций. Это была не молитва о спасении. Это была команда. Приказ силе, данной ему, вмешаться.

От его рук потянулись тончайшие нити серебристого света. Они были призрачными, едва видимыми, но несли в себе невероятную концентрацию воли. Они устремились не ко мне, а к кристаллу реактора. И вонзились в его мутную толщу.

Кристалл вздрогнул. Его пульсация участилась, стал слышен низкий, нарастающий гул. Синие, больные жилы на его поверхности вспыхнули ярче, створки реактора словно сами собой сомкнулись, а жидкость вокруг меня вскипела, словно бы становясь чище. Отец Марк скрипяще вдохнул, его тело напряглось до предела. Нити серебряного света стали толще, превратившись в дрожащие каналы. Он не отбирал силу у реактора. Он пробивал в ней брешь. Создавал управляемую утечку.

— Готовься! — выкрикнул он, и кровь хлынула у него из носа, заливая губы и подбородок.

И поток хлынул.

Это не была чистая энергия. Это был сгусток самой что ни на есть Порчи, витальной некроэнергии, искажённой воли ведьмы и древней скверны места. Но отец Марк, ценой неимоверных усилий, пропустил её через фильтр своей священной магии, сдирая с потока самые ядовитые, самые агрессивные наслоения. То, что достигло меня, было всё ещё адской смесью, но лишённой направленной злобы. Просто дикая, необузданная, сырая сила.

Она ударила мне в грудь.

Мир взорвался болью. Но это была уже иная боль. Не тихий пожар изнутри, а удар молота по наковальне. Моё тело, мои перегретые, повреждённые системы содрогнулись. Биореактор в груди, до этого лишь хрипевший, вдруг взвыл. Не от разрушения — от перегрузки входящим потоком. Но это был крик жизни. Он начал крутиться, с жадностью умирающего хватая эту ядовитую, но мощную субстанцию и с дикой, нечеловеческой эффективностью начал её перерабатывать, расщеплять, вбрасывая в истощённые контуры.

Это было сродни тому, как если бы утопающему влили в глотку чистейший спирт. Он сожжёт пищевод, но даст жар, который не даст умереть от холода.

Дёрнувшись и чуть привстав, высунув лицо над водой, я закричал. Беззвучно, потому что голосовых связок не хватило. Но всё моё существо вопило от невыносимого противоречия: разрушения и восстановления, идущих рука об руку. Я чувствовал, как ломаются какие-то окончательно перегревшиеся узлы, но тут же, на этом месте, из грубой энергии Порчи начинало нарастать что-то новое, временное, живучее.

Отец Марк рухнул на колени, поддерживая поток лишь силой одержимости. Кровь текла у него из ушей, из-под ногтей. Он умирал, переводя свою жизнь в эти серебряные каналы, в этот безумный фильтр.

И вдруг поток прервался. Не потому, что он кончился. Кристалл реактора, истощённый, потрескавшийся, погас. Его синее свечение сменилось тусклым серым, а затем он рассыпался в груду тёмного, безжизненного песка. Работа была сделана.

Тишина. Гулкая, оглушительная.

Я лежал, чувствуя, как внутри меня бушует чужая, яростная буря. Но я больше не умирал. Я держался. Системы, пусть и работающие на чужеродном, опасном топливе, снова функционировали. Слабо, с перебоями, но они качали кровь, фильтровали нейротоксины, давали достаточно энергии, чтобы я мог думать.

Я повернул голову. Отец Марк лежал ничком, не двигаясь. Рядом с ним, на бетоне, растекалось тёмное, липкое пятно.

«Он отдал последнее, — промелькнула ясная, холодная мысль. — Чтобы дать мне шанс. Не исцелил. Дал точку опоры. Рычаг».

Я с трудом, с невероятным усилием, открыл крышку реактора и, вывалившись наружу, пополз к нему. Это был путь в два метра, который показался восхождением на гору. Каждый сантиметр давался ценой новой вспышки боли в мышцах, которые только что были мёртвым грузом.

Я дотянулся. Перевернул его. Его лицо было белым, как мел. Но губы шевельнулись. Из них вырвался хриплый, едва слышный звук.

— Двигайся… — прошептал он. — Пока… пока топливо не кончилось… Выбирайся… Отчитайся… Ордену… И… — его единственный глаз, помутневший, нашёл мои. — Не… забудь долг…

Его голова откинулась назад. Сознание покинуло его. Но грудь слабо вздымалась. Он был жив. Чудом. На волоске.

Я остался сидеть рядом с ним, слушая тишину мёртвого бункера и яростную, кипящую бурю в своей груди. Топливо, которое он мне дал, было ядовитым и временным. Через несколько часов, от силы сутки, оно кончится, но сейчас у меня были силы. Чтобы подняться. Чтобы взять его на плечи. Чтобы начать долгий, почти безнадёжный путь наверх, прочь из проклятого бункера и туда, дальше, через Тихий Лес. Брошенный товарищами, с умирающим на спине и адом в собственных венах.

Я поднялся. Ноги дрожали, но держали. Я наклонился, сгрёб безвольное тело отца Марка себе на плечи, чувствуя, как его кровь сочится сквозь ткань на мою кожу.

— Не забуду, — хрипло пообещал я пустому залу, мёртвым реакторам и тени той, что начала эту кашу. — Ни одного долга.

И поволок нас обоих к выходу, в кромешную тьму тоннелей, где нас уже никто не ждал. Охота была окончена. Теперь начиналось выживание.