Витязь

Глава 16

Дорога заняла четыре дня. Я спешил, насколько это позволяло состояние отца Марка, и, к счастью, погода была относительно благоприятной — метели обходили нас стороной, а мороз был терпимым.

За это время мы успели неплохо сработаться. Отец Марк оказался неплохим собеседником, когда силы позволяли ему говорить. Он рассказывал о Церкви, о структуре Орденов, о том, как устроен мир за пределами этого захолустного уезда. Я же делился историями об охоте, о встречах с разной нечистью и монстрами. О Тёмной эре и своём прошлом мы говорили мало — это была тема для более спокойных времён и безопасных мест.

К третьему дню мракоборец уже мог передвигаться самостоятельно, хоть и медленно, опираясь на посох. Рана всё ещё ныла, и яд до конца не вывелся, но критический период миновал. Моё собственное состояние тоже значительно улучшилось — резерв восстановился процентов на девяносто, а тело почти полностью оправилось от перегрузок Второго Протокола.

На рассвете четвёртого дня мы увидели вдалеке знакомый силуэт Терехова на холме. Городские стены, частокол, башни с дежурными магами — всё выглядело так же, как неделю назад, когда я покидал город во главе отряда. Только теперь я возвращался вдвоём, без лошади, в изодранной одежде и с умирающим мракоборцем.

— Наконец-то, — выдохнул отец Марк, глядя на городские стены. — Я думал, что не доживу до этого момента.

— Ещё поживёшь, святой отец, — усмехнулся я. — Такие, как ты, так просто не умирают!

Мы подошли к восточным воротам — тем самым, у которых я когда-то договаривался встретиться с Лёхой и Таней. Стража насторожилась при виде нас — оборванных, грязных путников, один из которых опирался на самодельный посох, а второй выглядел так, будто только что выбрался из мясорубки.

— Стоять! — окликнул нас дежурный Ученик. — Кто такие? За каким лядом в город?

Я поднял голову и встретился с ним взглядом. Молодой парень лет двадцати пяти, с нервным взглядом и плохо скрываемым страхом перед всем, что приходит из леса.

— Максим Костров, вольный охотник, — устало ответил я. — И брат Марк из Ордена Наказующих. Возвращаемся с задания.

Парень замялся, переводя взгляд с меня на мракоборца и обратно. Затем он что-то понял и резко выпрямился.

— Ты… а не тот ли ты самый Костров? Который ходил на ведьму с отрядом Синицыных?

— Он самый, — хриплым голосом подтвердил отец Марк. — И если тебя не затруднит, сын мой, кликни целителей — мне, как видишь, нездоровится. И пошли гонца в отделение Белого Ордена.

Это подействовало. Через минуту нас уже пропускали внутрь, а один из стражников побежал вперёд — то ли доложить начальству, то ли вызвать целителя. Мы вошли в город под любопытными взглядами редких прохожих.

Терехово встретило нас привычным гулом жизни. Торговцы на Большой дороге зазывали покупателей, где-то стучали молоты в кузницах, из трактиров доносился запах жареного мяса и дешёвого пива. Обычный зимний день в провинциальном городе, где люди живут своими заботами и мало думают о том, что творится в лесах и на холмах за его стенами.

— Здесь разделимся, — предложил я, останавливаясь на перекрёстке. — Тебе нужно к церковным целителям, а мне — в Орден. Отчитаться, получить награду, разобраться с формальностями.

— Согласен, — кивнул Марк. — Но после… после того, как я приду в себя, нам нужно будет серьёзно поговорить, Макс. О многом.

— Без проблем, святой отец. Если что, найдёшь меня в «Берлоге».

Мы разошлись. Я проводил его взглядом — сгорбленная фигура в окровавленной рясе, опирающаяся на посох и медленно бредущая к храму.

Белый Орден встретил меня со смесью любопытства, удивления и плохо скрываемого облегчения. Дежурный служка, увидев меня, чуть не выронил свечу, которую нёс в одну из боковых комнат.

— Г-господин Костров? Живы⁈

— Самому не верится, но да, — сухо ответил я. — Где отец Феофан?

— В к-кабинете, на втором этаже, как всегда…

Я поднялся по знакомой лестнице, чувствуя, как с каждым шагом в груди нарастает тяжесть. Не физическая — моральная. Сейчас начнётся самое неприятное. Отчёт. Вопросы. Необходимость заново переживать всё то дерьмо, через которое мы с мракоборцем прошли.

Постучал в дверь.

— Войдите, — донёсся знакомый хриплый бас.

Я толкнул дверь и вошёл. Отец Феофан сидел на своём привычном месте, склонившись над очередной стопкой бумаг. Увидев меня, он замер, затем медленно поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на изумление.

— Костров? — недоверчиво произнёс он. — Ты… как?

— Долгая история, отец Феофан, — я опустился на стул напротив, не дожидаясь приглашения. — Очень долгая и очень мерзкая.

Орденец молча достал из ящика стола знакомый Амулет Истины и положил его между нами.

— Рассказывай.

И я рассказал. Всё. С того момента, как мы спустились в бункер, и до того, как я вытащил отца Марка на поверхность. О сражении с ведьмой и её союзниками. О смерти бойцов Синицыных. О том, как я прикончил двух Адептов и ранил Мастера. О бегстве последнего. О предательстве Гордея и Артёма, которые бросили нас умирать в подземелье.

Феофан слушал молча, не перебивая, лишь изредка кивая. Амулет Истины лежал передо мной, и каждое моё слово проходило через его магические фильтры. К концу рассказа лицо орденца стало каменным.

— И у тебя есть доказательства? Трофеи?

Я выложил на стол то немногое, что успел собрать — обломки артефактов ведьмы и часть лезвия клинка Скаля. Большего, к сожалению, принести не удалось…

Феофан внимательно изучил всё это, а затем кивнул.

— Учитывая, что брат Марк, как только ему станет лучше, подтвердит всё тобой сказанное… Этого достаточно. Задание выполнено, Костров. Более чем выполнено. Ведьма мертва, её союзники либо убиты, либо сбежали, дети спасены. Что касается Синицыных…

Он замолчал, барабаня пальцами по столу.

— Их действия — тяжкий грех и нарушение всех мыслимых норм. Предательство товарищей в бою, присвоение чужих трофеев… По всем законам ты имеешь полное право требовать сатисфакции. Но…

Это «но» прозвучало тяжело, как надгробная плита.

— Ситуация на севере ухудшается. «Седой разлом» нестабилен, «Костяной хоровод» проявляет признаки активности. Княжество стягивает туда все силы. Любой боевой маг сейчас на вес золота. Прошу, пойми — если ты прикончишь Гордея с Артёмом… Заречье, скорее всего, падёт при первой же серьёзной атаке. А это почти тысяча душ.

— У меня уже был разговор на эту тему, — невесело усмехнулся я. — И я обещал отцу Марку не убивать их.

— Ты принял верное решение, охотник, — с облегчением сказал Феофан. — Мы постараемся компенсировать твои потери. И проследить, чтобы Синицыны заплатили по счетам. По-другому.

— Каким образом?

Орденец наклонился вперёд, его глаза вспыхнули хищным огнём.

— Всё имущество, снятое с убитых тобой врагов, официально признаётся твоей законной добычей. Синицыны обязаны вернуть тебе всё до последней медяшки. Плюс штраф в размере… скажем, десяти золотых — за моральный ущерб и нарушение воинской чести. Плюс публичное признание вины перед общиной Заречного и представителями Ордена. Гордей и Артём будут опозорены, их репутация будет запятнана. А я лично прослежу, чтобы информация об их предательстве дошла до нужных ушей. Они станут изгоями в приличном обществе. Это клеймо они не смоют до конца жизни.

— Двадцать золотых, — сказал я наконец. — Штраф — двадцать. И они лично, при свидетелях, просят у меня прощения. И у отца Марка тоже.

Феофан усмехнулся.

— Пятнадцать. Больше они не потянут — Род вряд-ли станет им помогать в этом вопросе. Со вторым пунктом согласен.

— Семнадцать. Если им не хватит денег — пусть продают имущество, влезают в долги, делают что хотят, мне плевать.

Феофан расслабился и откинулся на спинку стула.

— Идёт. Хороший выбор, Костров. Ты не пожалеешь. А теперь насчёт твоей награды за саму охоту…

Он открыл сейф у себя за спиной, достал оттуда увесистый кожаный мешочек и бросил его мне на стол. Внутри звякнули монеты.

— Шесть золотых, как и договаривались. Плюс бонус от Церкви — ещё четыре за уничтожение двух Адептов-отступников и спасение детей. Итого десять. Штраф с Синицыных идет отдельно, оплатят из своего кармана.

Я взял мешочек и взвесил его в руке. Тяжёлый. Приятный на ощупь.

— Когда состоится… разбирательство с Синицыными?

— Даю им три дня на возвращение трофеев и уплату штрафа. На четвёртый день жду тебя здесь, в полдень. Придут старейшины Заречья, представители других местных родов, я сам буду председательствовать. Всё будет по форме, с документами и печатями.

Я кивнул и поднялся.

— И ещё кое-что, Костров, — остановил меня Феофан, когда я уже направился к двери. — Тот Мастер, который сбежал… Мы займёмся его поисками. Такие люди не должны разгуливать на свободе. Если что-нибудь узнаешь — немедленно сообщи.

— Конечно, отец Феофан.

Я вышел из здания Ордена, чувствуя странное опустошение. С одной стороны — дело сделано, награда получена, справедливость хоть как-то восторжествовала. С другой — остался неприятный осадок. Предатели отделаются золотом и позором, но останутся живы и на свободе.

«Что ж, — подумал я, направляясь в „Берлогу“. — Жизнь несправедлива. Ничего нового».

Трактир встретил меня знакомым гулом голосов и запахом жареного мяса. Харлампий за стойкой увидел меня и приветственно махнул железным крюком.

— Костров! Живой! А мы уж думали, всё, пропал парень…

— Я живучий, Харлампий, — усмехнулся я, подходя к стойке. — Мой номер ещё свободен?

— Твой номер всегда свободен, — заверил он. — Он оплачен на три недели вперёд, помнишь? Поднимайся, отдыхай. Хочешь, я пришлю тебе еды?

— Давай. И пива. Много пива.

Я поднялся на второй этаж и открыл дверь в свою комнату. Всё было на месте: кровать, стол, стул, небольшой сундук с моими пожитками. Дом. Насколько этот съёмный угол можно было назвать домом.

Я рухнул на кровать, не раздеваясь, и закрыл глаза. Тело ныло от усталости, но сон не шёл. В голове крутилось слишком много мыслей. Слишком много вопросов без ответов.

Стук в дверь вывел меня из забытья минут через двадцать.

— Войдите, — отозвался я, не открывая глаз.

Дверь скрипнула. Я почувствовал присутствие двух знакомых людей ещё до того, как они заговорили.

— Господин Костров? — раздался неуверенный женский голос.

Я открыл глаза и сел на кровати. В дверях стояли Таня и Лёха. Оба живы, оба целы, хоть и выглядят помятыми и уставшими. Таня сжимала в руках небольшой свёрток, Лёха держался чуть позади, опираясь на самодельную трость.

— Проходите, — кивнул я, указывая на стул и край кровати. — Рад видеть вас в добром здравии.

Они вошли, прикрыв за собой дверь. Таня осторожно присела на край стула, Лёха остался стоять у стены.

— Мы… мы узнали, что вы вернулись, — начала Таня, нервно теребя свёрток. — И хотели… хотели поблагодарить. За то, что вы… что тогда…

Она замолчала, не в силах подобрать слова. Лёха подхватил:

— Гордей сказал, что никто, кроме них не выжил. Они сказали, что там, внутри, слишком высокий уровень Порчи и что нам нужно убираться, пока можем. Простите нас, господин Костров…

— Не надо, — поднял я руку. — Вы ни в чем не виноваты. Если бы вы ослушались, вас бы просто убили. Рад, что вы выжили, ребята.

Они ещё немного посидели, рассказали, как добирались обратно — без особых приключений, благо я уже устранил большую часть опасностей на той дороге. Потом попрощались и ушли, оставив меня наедине с моими мыслями.

Ужин принесла Марфа — румяная, болтливая хозяйка зала. Она причитала над моим видом, охала и ахала, расспрашивая о подробностях похода. Я отделался общими фразами, и она, поняв, что ничего интересного не услышит, оставила меня в покое.

Я ел медленно, смакуя каждый кусочек. Нормальная горячая еда после недели сухого пайка и полуголодного существования казалась верхом блаженства. Пиво было крепким и терпким, именно таким, как я люблю.

Покончив с ужином, я наконец позволил себе расслабиться. Снял грязную одежду и отправился в баню на заднем дворе. Помылся, понежился в горячей воде, чувствуя, как напряжение последних дней покидает мышцы. Вернулся в номер, надел чистое бельё из своих запасов и рухнул на кровать.

Сон пришёл быстро, тяжёлый и глубокий. Без сновидений, без кошмаров. Просто провал в темноту, из которой я вынырнул только к вечеру следующего дня, чувствуя себя почти человеком.

Следующие три дня я провёл в относительном спокойствии. Залечивал последние царапины и ссадины, восстанавливал силы, приводил в порядок снаряжение. Купил себе новый кожаный доспех — не такой качественный, как тот, что сгинул в бункере, но добротный и надёжный. Заказал у местного кузнеца ремонт трофейного меча, который немного затупился и требовал внимания.

Отца Марка я навестил на второй день. Он лежал в небольшой келье при храме, бледный, но живой. Церковные целители делали своё дело — рана на груди затягивалась, яд медленно выводился из организма. Мы поговорили о разном, но серьёзный разговор, который он обещал, отложили до лучших времён.

И вот настал четвёртый день. День разбирательства с Синицыными.

Я пришёл в Орден ровно в полдень, облачённый в новые доспехи и с мечом на боку. В большом зале на первом этаже уже собралась публика — человек двадцать, не меньше. Я узнал нескольких местных дворян, пару богатых купцов, нескольких магов из городской дружины. Все пришли поглазеть на позор знатного рода.

В центре зала стоял большой стол, за которым восседал отец Феофан в полном облачении — белой рясе с вышитыми золотом символами ордена, с тяжёлым серебряным крестом на груди. Справа от него — два писца с бумагами и печатями. Слева — пустое кресло, явно предназначенное для кого-то важного.

Напротив стола, понуро опустив головы, стояли Гордей и Артём. Оба были бледны, оба выглядели так, будто провели эти дни в аду. Гордей постарел лет на десять, Артём утратил свою обычную уверенность.

Рядом с ними стояли Ира, целительница, и двое выживших неофитов. Они были здесь в качестве свидетелей, а не обвиняемых. На их лицах читалась смесь стыда и облегчения — их не тронули, признав невиновными.

Я прошёл вперёд, чувствуя на себе десятки любопытных взглядов. Встал напротив Синицыных, скрестив руки на груди. Гордей поднял на меня глаза, и я увидел в них тусклое, безнадёжное отчаяние. Артём вообще не смотрел на меня, уткнувшись взглядом в пол.

— Все в сборе, — объявил Феофан, поднимаясь. — Начнём. Максим Николаевич Костров, вольный охотник, обвиняет Гордея Петровича Синицына и Артёма Сергеевича Синицына в предательстве товарищей по оружию, присвоении военных трофеев и нарушении священного долга взаимопомощи. Обвиняемые, вы признаёте свою вину?

Повисла тяжёлая пауза. Наконец Гордей хрипло произнёс:

— Признаю.

— Признаю, — эхом отозвался Артём.

— В таком случае, — Феофан кивнул писцам, и те развернули свиток, — зачитываю приговор церковного суда. Гордей Петрович Синицын и Артём Сергеевич Синицын признаются виновными в вышеуказанных преступлениях. В качестве наказания постановляется:

Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе.

— Первое. Полное возмещение стоимости присвоенных трофеев. Второе. Выплата штрафа в размере шестнадцати золотых монет в пользу пострадавшего. Третье. Публичное извинение перед Максимом Костровым и братом Марком из Ордена Карающих. Четвёртое. Внесение сведений об этом инциденте в архивы Церкви с рассылкой копий во все отделения Ордена в княжестве.

Он опустил свиток.

— Трофеи и штрафные санкции назначены?

Гордей кивнул одному из Неофитов. Тот вынес вперёд большой сундук и два мешка. Открыл сундук — внутри лежали доспехи, оружие, амулеты. Всё то, что Синицыны сняли с убитых мной Адептов. Мешки звякнули — в них было золото.

Я подошёл и бегло осмотрел содержимое. Всё на месте, ничего не пропало. Кивнул Феофану.

— Принимаю.

— Отлично. Теперь извинения.

Гордей и Артём переглянулись. Старик сделал шаг вперёд, его лицо было серым, как пепел.

— Максим Николаевич, — начал он дрожащим голосом. — Я… мы… Тому, что мы сделали, нет оправдания. Мы оставили вас и брата Марка умирать, движимые жадностью и трусостью. Мы опозорили честь нашего Рода, предали священный долг товарищества. Я прошу… прошу у вас прощения. Зная, что не заслуживаю его.

Артём повторил почти слово в слово, его голос стал ещё тише и надломленнее.

Я стоял, глядя на них, и чувствовал… пустоту. Не удовлетворение, не торжество. Просто пустоту. Эти слова ничего не меняли. Предательство оставалось предательством. Ну… С паршивой овцы хоть шерсти клок.

— Я вас услышал, — ровным голосом сказал я.

Феофан кивнул, принимая мой ответ.

— Дело закрыто. Документы будут оформлены и разосланы в течение недели. Господа Синицыны, вы свободны. Но помните: теперь Церковь всегда следит за вами.

Гордей и Артём поклонились и, не говоря больше ни слова, покинули зал. За ними последовали Ира и Неофиты. Зрители начали расходиться, приглушённо обсуждая увиденное.

Я остался стоять у сундука с трофеями, глядя на закрывающуюся дверь. Часть меня хотела броситься за ними, схватить их за глотки и потребовать настоящей расплаты. Но я сдержался. Данное слово — это святое. Я пообещал Феофану не убивать их и сдержу обещание.

Пока.

— Костров, — окликнул меня орденец. — Останься на минутку.

Я подошёл к столу. Феофан дождался, пока зал опустеет, и достал из-под стола ещё один небольшой свёрток.

— От отца Марка, — пояснил он. — Он просил передать тебе, когда всё закончится. Сказал, ты поймёшь.

Я взял свёрток и развернул его. Внутри лежал небольшой серебряный крестик на цепочке и записка.

«Макс. Спасибо за жизнь. Этот крест — не просто символ веры. Это оберег, который не раз спасал меня. Теперь он твой. Носи его, и пусть Господь хранит тебя на всех путях. Когда поправлюсь, найду тебя. Нам есть о чём поговорить. — М.»

Я сжал крестик в ладони, ощущая прохладу металла. Ещё один долг. Ещё одна связь, которая привязывала меня к этому миру и этим людям.

— Спасибо, отец Феофан, — сказал я, пряча крестик в карман. — За всё.

— Не за что, Костров. Ты заслужил. А теперь иди отдохни. Ты выглядишь так, будто тебе нужен хороший, долгий сон.

Я усмехнулся.

— Вы даже не представляете, насколько вы правы.

Я вышел из Ордена, неся сундук и мешки. Богатство. Власть. Возможности. Всё это теперь было в моих руках. Но почему-то на душе было пусто.

Может быть, потому что месть, даже справедливая, никогда не приносит настоящего удовлетворения. Может быть, потому что я просто устал. Устал от сражений, от охоты, от этого бесконечного выживания.

А может, просто потому, что чувствовал: это только начало. И впереди меня ждут куда более серьёзные испытания, чем обезумевшая ведьма и кучка предателей.

Время покажет.