Витязь

Глава 5

Луна в ту ночь не светила. Она висела над Тихим Лесом блёклым, выцветшим диском, затянутым дымкой тёмных, ледяных туч. Её свет был неживым, похоронным, и не рассеивал тьму, а лишь подчёркивал её густоту, отбрасывая длинные, искажённые тени от голых, скрюченных ветвей. Воздух не двигался. Он застыл, превратившись в ледяной, тягучий кисель, пропитанный странным, особым запахом. Не просто зимней сырости и хвои. Сладковато-приторный, тошнотворный душок гниющей плоти и испорченной магии. Запах Порчи с большой буквы. Он стлался по земле, полз по оврагам и, будто чувствуя дорогу, тянулся к тёплым огонькам человеческого жилья — к селу Заречное.

Заречное было не деревней, а крепким, зажиточным селом. Полтысячи душ, две улицы, торговая площадь с лавками, постоялый двор, кузница и даже небольшая ветряная мельница на отшибе. И защита. Не на глазок, а серьёзная. Высокий, в три человеческих роста, частокол из дубовых брёвен, толщиной в два обхвата. Каждое бревно было не просто заострено — его поверхность покрывала сложная, многовековая резьба, обережные узоры, выжженные и пропитанные смолой с толчёным серебром. Работа многих поколений. По углам — смотровые башенки, где дежурили стражники с арбалетами и горшками со смолой. Но главной силой был не деревянный палисад.

В центре села, на площади, стояло Страж-Древо. Не просто рядовой представитель местной флоры — а живой, древний дуб, вросший в самое сердце поселения, его корни, казалось, оплетали фундаменты изб. Листья его не опадали зимой, оставаясь вечно зелёными, пусть и блёклыми. В его коре были врезаны руны, а на самых толстых ветвях висели десятки оберегов — связки трав, лоскуты с вышитыми знаками, медальоны. Это был фокус, живой узел защитной магии, питаемой самой землёй и верой жителей. Его чары ложились куполом над всем Заречным, плотным, вязким полем. Оно не убивало нечисть на подлёте, но становилось непреодолимой преградой для тёмной магии, оглушающим колоколом для любого неживого, заставляло содрогаться и чахнуть саму землю под ногами тварей. Старик Гордей, страж Столба, потомственный знахарь-друид, один из старейшин дворянского Рода Синициных, которые владели этим и несколькими окрестными сёлами, хоть и не был слишком уж могучим чародеем, чувствовал каждый всплеск в этом поле, как собственную боль. Здесь, в поселении, где десятки лет составляли и напитывали магией многочисленные чародеи его Рода защиту, он, её полновластный господин, был способен очень на многое. А ведь помимо него здесь же проживало ещё полтора десятка чародеев его Рода — достаточно старой, насчитывающей полтора века истории дворянской фамилии.

Ведьма неспроста выбрала именно Заречное. Она могла пойти в любое другое село, а лучше — пройти подальше от леса, туда, где в глубине уезда люди рисковали селиться уже не минимум крупными селами, а небольшими деревушками, где не было столь сильной защиты и она могла взять всё, что хотела, безо всякой поддержки.

Но у той, что представилась Максу Алёной, были свои счеты с этим местом. Глаза ведьмы сверкнули застарелой, затаенной болью и ненавистью при взгляде на село, и сами собой воскресли в памяти те страх и унижение, что ей когда-то довелось здесь пережить.

Всё то, что толкнуло талантливую и умную девчонку в объятия мрака и зла, всё. То, как надругались над ней и как убили её возлюбленного… Взгляд ведьмы упал на стоящего рядом невозмутимого вожака упырей, которого Костров узнал бы с первого взгляда, и тонкая, изящная ладошка легла в холодную, истрепанную ладонь мертвяка, на миг сжав его пальцы.

И именно поэтому ей потребовалась не просто помощь, а соучастие. Ключ от неприступной для неё двери Заречного, в котором было столько тех, кто обидел её. Так хотелось сразу свести все счеты, но — нельзя. План должен быть исполнен правильно, так, как задумано. К сожалению, на иное её союзники были не согласны… Однако потом, когда всё будет исполнено — она ещё вернется сюда. Куда более могущественной и, самое главное — тот, кого ведьма любила, будет вновь если не жив, то максимально близок к этому. И они насладятся местью вместе!

Она стояла на Чёрном Утёсе — скалистом выступе в полуверсте от села, откуда открывался вид на тёмный квадрат частокола и тусклое свечение Древа, видимое лишь в магическом зрении. Её фигура, закутанная в плащ из чего-то, напоминающего кожу нетопыря и пепел, была недвижима. Холод, исходивший от неё, был особым — не зимней стужей, а холодом глубинного вакуума, отсутствия жизни. Снег вокруг неё не таял, а кристаллизовался в острые, чёрные иглы. За её спиной, в лесу ниже утёса, ждали. Не два десятка. Три. Три десятка упырей. Они стояли безмолвными рядами, словно каменные изваяния, лишь редкое, синхронное подрагивание когтистых пальцев выдавало их неестественное, замороженное бодрствование. И с ними — нечто большее. Пара тёмных тварей, смутных очертаний, похожих на исполинских, облезлых волков с чересчур длинными шеями и пустыми глазницами. Гончие Тьмы. Стража и охотники.

Ведьма ждала. Её сознание, острый шип тёмной воли, было настроено на приём.

Сигнал пришёл не вспышкой и не звуком. Это было тончайшее изменение в самой ткани магического поля Заречного. Будто кто-то провёл по натянутой струне защитного купола не смычком, а ледяной иглой. В одной точке, у юго-западного угла частокола, напряжённость поля… ослабла. Не рухнула, не порвалась. Она словно растворялась, становилась прозрачной, инертной. Работа была не грубым, безыскусным силовым воздействием, а тонкой, аккуратной манипуляцией защитными чарами села. Кто-то извне, обладающий не просто силой, а знанием — точным знанием устройства этого конкретного, уникального обережного комплекса, — аккуратно вводил в него тончайшие клинья диссонанса. Разрывал связи между рунами на частоколе и живым сердцем Страж-Древа. Делал это медленно, чтобы не вызвать ответной боли у Гордея. Будто усыплял стражу, а не убивал.

Ведьма под капюшоном усмехнулась. Её анонимные партнёры — алчные тени из кругов местной магической элиты, жаждущие эзотерических знаний её дневников — работали чётко. Плата была назначена: копии всех исследований по «оптимизации жизнеизъятия». Не тот неполный дневник, что сумел захватить охотник, едва не прикончивший её, а полноценная, готовая работа — причём с полной расшифровкой. Грязная сделка, скреплённая кровью невинных… Впрочем, алчность людей всегда, во все времена легко заставляла их закрывать глаза на собственную мораль, которой они так кичились. И во имя которой они устраивали гонения на её товарок, гонения, из-за которых даже её могущественная наставница, глава их Ковена в этих краях, вынуждена была скрываться. Мерзкие лицемеры…

Ментальный приказ, холодный и режущий, как обсидиановый скальпель, рассек ночную тишь, и ведьма отбросила прочь лишние мысли. Её Скаль, верный и столь дорогой сердцу, ждал свою госпожу, и она совсем не могла медлить.

Пятнадцать упырей и обе Гончие ожили. Они не сорвались с места. Они сошли со склона утёса, их движения были плавными, лишёнными инерции, словно они скользили по невидимому льду. Они растворились в предрассветном мраке леса, бесшумно приблизившись к юго-западному углу частокола Заречного.

Здесь, у самого основания, висели самые старые, самые мощные обереги — сплетённые из корней того самого дуба ловцы снов, увешанные волчьими клыками и медными колокольчиками. Колокольчики беззвучно замерли. Клыки почернели и рассыпались в пыль. Корни иссохли, превратившись в ломкую труху. Магическая брешь была открыта. Но оставалась физическая преграда — дубовые брёвна, пропитанные смолой и временем.

Упыри приступили. Они приложили ладони к древесине. От их чёрных, костлявых пальцев по брёвнам пополз иней. Но не белый и пушистый. Чёрный, маслянистый, живой. Он проникал в поры дерева, кристаллизуя сок, ломая волокна изнутри. Раздался не грохот, а странный, влажный хруст — будто ломали кости под водой. И целая секция частокола, метров в десять, медленно, почти грациозно, осела внутрь двора, рассыпаясь не на поленья, а на груду мелкой, тёмной, ледяной крошки. Беззвучно. На ближайшей сторожевой башенке два арбалетчика и дежурный чародей сидели, склонив головы. Их сморил внезапный, неодолимый сон, наведённый той же изощрённой магией, что усыпляла защиту.

Тени хлынули внутрь.

Операция была выверена до секунд, как военный рейд. Это была не резня, а хирургическое изъятие. «Сбор биоматериала», как бы сказали в моём прошлом мире. Упыри, управляемые единой волей ведьмы, действовали слаженными тройками. Один оставался у входа, его ладонь на двери не просто замораживала запор — она намертво спаивала дерево, превращая дверь в часть стены. Второй проникал внутрь через печную трубу или окно, делая материал временно податливым, как воск. Третий входил следом, непосредственно для захвата.

Картина внутри была кошмарной, но немой. Люди просыпались от удушья, от всепроникающего холода, видя над собой искривлённые силуэты с горящими точками в пустых глазницах. Паника, крик, попытка схватиться за топор или кочергу — всё это наталкивалось на ледяную хватку, парализующий укол чёрного когтя, впрыскивающего в кровь магический токсин. Он не убивал. Он погружал в состояние живого трупа: сознание замутнено ужасом и болью, тело послушно, воля сломлена. Идеальные сосуды для последующего «изъятия».

Выбор жертв не был случайным. Ведьме, для её грандиозного ритуала на Лысых Холмах, требовался спектр. Молодые мужчины и женщины, полные нерастраченной жизненной силы, «свежий сок». Люди средних лет, чья энергия была насыщенна опытом, «крепкий мёд». И старики, чья сила угасала, но обладала особой, горькой «выдержкой». Контраст энергий был ключом. Пять десятков человек — целая палитра.

Их выносили, завёрнутыми в грубый, пропитанный чадящими травами брезент, заглушающий остаточное тепло и запах жизни. Выносили через чёрный, ледяной пролом и укладывали на заранее приготовленные волокуши — широкие, прочные сани-платформы, обтянутые шкурами и запряжённые не лошадьми, а ещё одной парой упырей, специально усиленных для тягловой работы.

Гончие Тьмы бесшумно рыскали по улицам, выискивая попытки сопротивления, подавляя редкие, полусонные крики из ещё не тронутых домов своим одним лишь присутствием, наводя парализующий ужас. Лишь раз они напоролись на серьёзное сопротивление — когда тройка чародеев, два Ученика и Неофит, по каким-то своим делам идущие по кривому переулку меж изб, наткнулись на пару гончих и пятёрку упырей.

И если бы не эффект неожиданности, то они бы сумели дать достойный отпор. Но привычка полагаться на защиту Страж-Древа, уверенность, что зло не сумеет проникнуть в Заречное незамеченным, подвела эту троицу. Боевые маги Синициных проиграли почти мгновенно — в Учеников вцепились внезапно выскочившие из мрака Гончие, а Неофит… Он сумел дрожащими руками сотворить слабенький шар пламени, что обжёг бок одного из упырей, раскрыл рот — и рухнул, получив удар когтистой лапой в плечо. Будь троица хотя бы облачена в свою броню, всё сложилось бы иначе… Но слишком давно Заречное не сталкивалось с серьёзными угрозами. И это подвело его защитников, троих из которых твари Тьмы поволокли к остальным жертвам.

Всё это время ведьма наблюдала. Её сознание витало над селом, тонкими щупальцами воли ощупывая процесс. И её внимание привлекла одна точка — не среди жертв, а на окраине. Изба, старая, но крепкая, под самой защитой частокола. Там жил не просто старик. Там жил Гордей. Хранитель Страж-Древа.

Когда основная масса «урожая» была уже на волокушах и готова к отправке в лес, ведьма послала туда особый отряд. Двух упырей и одну Гончую. Их задача была иная. Не тишина, а послание. Демонстрация власти.

Они вошли во двор Гордея не таясь. Гончая одним прыжком преодолела низкий забор, упыри просто отворили калитку — древние замки поддались их силе с лёгким звоном ломаемого металла. Защитное поле здесь, рядом со Столбом, было ещё живым, но ослабленным, растерянным. Оно жалобно вибрировало, но не могло сформировать удар.

Старик Гордей проснулся не от звука, а от запаха. Запаха могильного холода и тлена, ворвавшегося в его святая святых. Он вскочил с лежанки, его старческое тело вдруг наполнилось не силой, а дикой, животной яростью. Он прохрипел заклинание, и корни Древесного Столба под полом избы дёрнулись, пытаясь прорасти, схватить незваных гостей. Но упырь был уже рядом. Костлявая, нечеловечески сильная рука впилась ему в плечо. Холод, пронзительный и высасывающий, парализовал старика. Он замер, лишь глаза, полные немого ужаса и ярости, бешено бегали.

Вторая нежить шагнула в горницу, где на полатях, прижав к груди плюшевого, истёртого медвежонка, сидели его внуки, Алёнка и Ваня. Девочка лет десяти и парень тринадцать. Они не плакали. Широко раскрытые глаза, блестящие в полумраке, смотрели на чудовище без детского страха, а с каким-то древним, бездонным пониманием.

Упырь не тронул мальчика. Он медленно наклонился, его лицо с пустыми глазницами оказалось в сантиметрах от его лица. И из его оскаленной пасти, не предназначенной для речи, вырвался хриплый, скрежещущий звук. Шёпот, вложенный напрямую из сознания ведьмы, прошедший через искажённые голосовые связки нежити:

— Смотри, хранитель. Видишь? Я хожу по твоему дому. Дышим твоим воздухом. Твои корни — слабы. Твоя защита — пыль. Я беру, что хочу, и ты ничего не можешь сделать, чтобы остановить нас. Я могу отнять твою жалкую жизнь — легко, безо всякого труда. Но я сохраню её, Гордей. Я хочу, чтобы ты видел, знал — ты один виноват в том, что сейчас происходит. Живи с этим.

Гончая у самого порога медленно повернула свою волчью голову и посмотрела на девочку. В её пустых глазницах вспыхнуло багровое, бездушное пламя на мгновение. Алёнка глухо вскрикнула, зажмурилась, вжавшись в стену — а затем встала, и, словно зачарованная, шагнула вперёд, шагнула к тварям.

Гордей глухо вскрикнул, вокруг него разгорелась светло-зелёная аура, складываясь в заклятия — но в этот миг его внук захрипел и схватился за горло.

— Попробуешь мне помешать — мальчишка умрёт. Как и девчонка, да и ты сам — тебе не одолеть меня, старый дурак, — услышал замерший старик. — Это расплата за то, что ты сделал со мной, старик. Выбирай — или потерять всех, или одну!

— Я понял! — глухо ответил Гордей, спешно погасив свечение. — Пожалуйста, забери меня вместо них! Если у тебя какие-то счёты со мной — возьми мою жизнь, но…

— Нет, — был ледяной ответ.

Мальчик перестал биться в конвульсиях, задышал — ровно, спокойно. На щёки ребёнка вернулся румянец, но старик не успокоился, переведя взгляд на внучку.

— Молю тебя, неизвестный…

— Я тоже молила, Гордей. Помнишь, что ты мне ответил? Помнишь, что со мной сделал ты и твои родичи⁈

— Т-ты!.. — ожгло старика понимание. Понимание, от которого по его спине побежал табун мурашек…

Затем они ушли. Так же неторопливо. Забрав с собой девочку и оставив старика, скованного ледяным параличом и вселенским ужасом, и мальчишку в тихой, шоковой истерике.

На сторожевых башнях стражи начали просыпаться. Они тёрли глаза, кляня свою слабость. Смотрели вниз — частокол, вроде, цел. Тишина. Только вон там, у юго-западного угла, древесина казалась странно тёмной, будто обугленной, и никакого движения. Может, померещилось? Они переглядывались, чувствуя ледяную тяжесть на душе, но не решаясь бить в набат из-за дурного сна.

А ведьма уже покинула Утёс. Она шла впереди волокуш, её плащ не колыхался на ветру — ветра не было. Её помощники-чародеи завершали свою работу. Брешь в магической защите не затягивалась — её маскировали. Почёрневшие, мёртвые брёвна частокола начинали… шевелиться. Из них прорастали жилистые, чёрные побеги, сплетаясь в подобие новой, уродливой секции. К утру это будет выглядеть как старый, прогнивший участок, который «всегда тут был». Иллюзия целостности. Гордей, даже если оправится, не сможет доказать прорыв — физических следов почти не останется, только мёртвая древесина и испорченные обереги, которые можно списать на естественный износ. Износ, за которым расслабившийся за десятилетие без происшествий старик проморгал и ценой которого стали жизни похищенных крестьян и нескольких членов Рода, за которых ему придётся отвечать…

Ущерб был нанесён. Урожай, пять десятков безвольных тел, медленно тащили по лесной тропе, ведущей в самое чрево Тихого Леса, к подножию Лысых Холмов. Гончие бежали по флангам, выслеживая и устраняя редких лесных тварей, которых мог привлечь запах живых людей.

Её оставшиеся инкогнито сообщники были недовольны поступком ведьмы. Я не мог разобрать, что именно они ей сообщили посредством магии, но мог догадываться — её глупое позёрство с запугиванием Гордея явно не входило в план.

Впереди, в каменном амфитеатре на склоне самого высокого из Лысых Холмов, уже было готово. Не просто ямы. Вырубленные в вечной мерзлоте каменные камеры с решётками из костей и жил. Алтарь — гигантская плита оплавленного чёрного металла, оставшаяся от чего-то древнего и ужасного, испещрённая новыми, кровоточащими рунами. И сложнейший, многослойный магический круг, выжженный на земле не огнём, но морозом. В его центре стояла сама ведьма, вернувшаяся раньше основного каравана, и начинала подготовительные заклинания. Монотонный, леденящий душу шёпот висел в воздухе, заставляя сжиматься сердце и пульсировать в висках даже у её собственных упырей.

Ритуал, для которого требовались десятки жизней, не был простым убийством. Это был процесс. Длительный, мучительный. Нужно было не просто забрать силу, а подготовить её, очистить от воли, смешать контрастные энергии в идеальной пропорции, сварить в котле отчаяния и страха. Первые жертвы в каменных камерах начнут просыпаться от кошмарного сна уже через несколько часов. К холоду, к темноте, к осознанию своей участи. Их страх, их медленно угасающая надежда — это был не побочный продукт. Это был необходимый ингредиент.

На рассвете в Заречном поднимется не крик, а вой. Всеобщий, пронзительный ужас. Обнаружат пустые, ледяные избы. Незапертые, но не открывающиеся двери. Найдут старика Гордея, который будет сидеть на пороге своей избы, тупо уставясь на тот самый, почерневший угол частокола, беззвучно шевеля губами. Его внучку, Алёнку, будут находить в углу, она будет смотреть в одну точку и вздрагивать от любого прикосновения. Следов борьбы не будет. Ни кровавых пятен, ни сломанной мебели. Лишь стойкий, въедливый запах страха, леденящий холод в опустевших домах и чувство чудовищной, неестественной пустоты, разъедающей душу.

А далеко в лесу, в подземных глубинах Лысого Холма, в центре ледяного круга, ведьма будет ждать, когда последние волокуши доставят свой груз. Её рана, нанесённая моим клинком, ныла, но уже не кровоточила. Сила, которую она собиралась извлечь, должна была не просто залатать её. Она должна была вознести её на новый уровень, дать то, чего ей не хватало, чтобы стать Адептом. Сделать не просто беглой колдуньей, а Владычицей этого проклятого места, в котором я даже через видение ощущал немалую силу. И первым делом на этом новом пути стоял я — тот, кто осмелился её ранить, тот, кто собирался пройти по её следу и остановить её раз и навсегда. И теперь у неё была достаточная, по её мнению, мощь, чтобы суметь дать мне отпор. Десятки жизней, которые можно было использовать как топливо, как щит, как оружие.

Ночь безгласной страды подходила к концу. Но для похищенных она была лишь первым актом бесконечно более долгого и страшного действа. А для меня эта ночь ставила новые, мрачные сроки. Теперь это была не просто охота на ведьму. Это был вызов, перчатка в лицо, которую эта тварь бросила мне.

А затем она вскинула голову, и наши взгляды встретились:

— Я жду тебя, охотник. Приди и возьми меня, если сможешь!

Друзья! Добьём лайки до 400 — выложу ещё одну главу!