Витязь

Глава 14

Боль стала фоном. Постоянным, гудящим, как высоковольтная линия, фоном существования. Она уже не была тем всепоглощающим пожаром, что выворачивал душу наизнанку. Теперь она была другой — холодной, металлической, локализованной. Она сидела где-то в районе солнечного сплетения и грудной клетки, пульсируя в такт неровной, сбивчивой работе моего биореактора. Он теперь работал на чужом топливе — ядовитом, нестабильном, но дающем силы. Каждый вдох отдавался тупым уколом под рёбрами, каждый шаг — ломотой в суставах, где композитные вставки, казалось, примерзли к собственным костям и теперь отдирались с мясом.

Но я шёл. Тащил на своих плечах неподвижное, безвольное тело отца Марка. Он был легче, чем должен был быть. Будто жизнь, уходя, забирала с собой и часть плоти. Его голова болталась у меня на спине, короткое, шершавое дыхание обжигало шею. Он ещё дышал. Чудом. На силе одной лишь фанатичной воли и тех крох, что ему удалось сохранить, запустив в себе артефакт «Слёзы Мелитина». Он купил нам время. Теперь моя очередь.

Кстати, мои былые напарники не посчитали нужным забрать тела своих. Шестеро безымянных для меня мечников-Неофитов, все стрелки, молодой маг Земли Глеб… Выходит, отсюда ушло лишь пятеро человек. Вообще-то даже дети знают, что нельзя оставлять покойников несожжёнными, особенно магов. И уж тем более в подобных местах, где они гарантированно поднимутся в виде нежити — причём не рядовой, учитывая здешний фон. Порча, эхо и отзвуки ярости сражавшихся магов, ошмётки магических плетений, разрушенный алтарь и искажённые потоки силы… И ладно то, что поднимутся Неофиты и Ученик — это будет крепкая нежить среднего уровня, что-то вроде умертвий, не более. Но вот парочка Адептов да труп ведьмы…

Через какое-то время здесь восстанет тройка низших личей. Злобных, полных жажды крови разумных чудовищ. Конечно, не столь могущественных, как при жизни, да и от прежних личностей останется немногое, но зато обладающих разумом и получивших взамен утраченных магических умений новые — основанные на некросе, магию смерти в чистом виде. И во что это выльется для окрестностей, если вовремя не решить проблему, страшно представить.

Бункер молчал. Эта тишина была хуже любого шума. Она была тягучей, мёртвой, как в склепе. Лишь изредка её нарушал отдалённый скрежет — где-то глубоко в конструкциях проседала перекрытая взрывом балка или обрушивалась в тоннель гора мусора. Воздух пах гарью, озоном, разложившейся органикой и той особой, тошнотворной сладостью «цветущей плоти», что уже начинала въедаться в стены, превращая бетон в губчатую, больную субстанцию.

Мы шли по пути, который наши бывшие соратники, судя по следам, проложили на выход. Их следы были чёткими, уверенными. Я опасался, что найду здесь трупы Тани с Лёхой, но, видимо, брать на себя лишний риск предатели не решились. Им итак предстоит дать отчёт на амулете Истины — интересно даже, как сволочи будут выкручиваться…

Они бежали отсюда, нагруженные добычей, не оглядываясь. Гордей, Артём… Их имена теперь были для меня пустым звуком, лишённым веса. Просто метки на карте предательства. О них следовало подумать позже. Если будет «позже».

Первый серьёзный завал встретился через час. Не просто груда обломков — часть потолка тоннеля рухнула, перекрыв проход почти полностью. Оставалась лишь узкая щель в самом верху, у свода. Синицыны, судя по следам, пролезли там. Их следы огибали груду, а затем вновь сходились по другую сторону. Для них, лёгких и не обременённых, это было делом техники.

Для меня, с грузом на плечах и телом, которое вот-вот развалится на запчасти, это была почти непреодолимая преграда. Я остановился, переводя дух. В ушах звенело. Ярость, холодная и рациональная, поднялась из желудка комом. Не может быть. Не здесь. Не после всего.

Я опустил отца Марка на относительно ровный участок пола, прислонив его к стене. Его голова безвольно упала на грудь. Я проверил пульс — слабый, почти нитевидный, но стабильный. Пока.

Нужно было думать. Лезть с ним наверх по неустойчивой груде — самоубийство. Один неверный ход — и нас обоих завалит тоннами бетона. Обойти? Тоннель, судя по старым схемам, что я мельком видел в одном из помещений, был единственным прямым путём к верхним уровням. Альтернативные маршруты были завалены ещё во время Падения или позже, при обрушениях.

Я подошёл к завалу, включив то, что осталось от магического зрения. Картина была удручающей. Обломки не просто лежали — они были пронизаны тончайшей паутиной трещин, в которых пульсировал тусклый, больной свет остаточной Порчи. Структура была крайне нестабильна. Любое резкое движение, мощный всплеск энергии могли вызвать цепную реакцию.

Но была и слабость. В самом центре завала, там, где одна массивная плита легла на другую под углом, образовалась своеобразная арка. Она была невысокой, не более метра, и вела в темноту, но за ней, судя по слабому движению воздуха, было пространство. Нужно было её расширить и укрепить.

Маны у меня почти не было. Та, что плескалась в резервуарах, уходила на поддержание базовых функций тела и сдерживание внутренней бури. Но был другой ресурс. Тот самый, ядовитый, чужеродный поток, что отец Марк выбил из реактора. Он горел во мне, как кислота. Его можно было использовать. Осторожно. Как взрывчатку.

Я приложил ладони к холодной поверхности плиты, закрыл глаза. Внутренним взором я увидел хаотичные вихри энергии внутри себя, бушующие, необузданные. Моя воля, закалённая годами службы и месяцев охоты, была тем тиглем, в котором эта сила ковалась. Я не пытался её контролировать — я её направлял. Тонкой струйкой, как резак, я выпустил сгусток этой ядовитой мощи в трещину между плитами.

Раздался не грохот, а странный, влажный хруст, будто ломали кости, обёрнутые в мокрую кожу. Камень не взрывался — он расползался, крошился, превращаясь в сыпучую, тёмную пыль. Порча, насыщавшая его, вступала в реакцию с моей силой, аннигилируя материю. Через несколько минут напряжённой, изматывающей работы передо мной зиял проход. Неровный, опасный, но проходимый. Стены его светились тусклым багровым светом — признак того, что процесс распада ещё не закончился. Нам нужно было пройти быстро.

Я вернулся к отцу Марку, снова взвалил его на плечи и, согнувшись в три погибели, двинулся в пролом. Воздух внутри был спёртым, пахло пылью и гарью. Камни под ногами скрипели, угрожающе осыпаясь. Я шёл, не дыша, сосредоточив всё внимание на равновесии. Казалось, вечность. Но вот впереди забрезжил тусклый свет — не искусственный, а слабый отсвет магических бра, что ещё горели в основном тоннеле. Я выбрался, едва не уронив свою ношу, и рухнул на колени, давясь сухим кашлем. Сзади, в только что проделанном туннеле, раздался глухой обвал. Путь был отрезан. Двигаться можно было только вперёд.

Мы шли ещё несколько часов. Я уже потерял счёт времени, а боль стала привычной спутницей, слабость — постоянным состоянием. Я ел крохи из своего НЗ, вшитого в потайной карман поддоспешной рубахи — безвкусные, но калорийные батончики, запивая тёплой, затхлой водой из фляги. К счастью, их забирать с тел своих павших Синицыны побрезговали… В одной даже, судя по запаху, был весьма крепкий самогон, но его я пока отложил — не хватало ещё пьяным таскаться по этой дыре. Отцу Марку я пытался смачивать губы, но он не приходил в сознание. Его тело было холодным, пульс — всё таким же слабым.

Именно тогда мы наткнулись на ловушку. Не механическую. Не магическую в привычном смысле. Ментальную.

Тоннель расширился, превратившись в нечто вроде старой диспетчерской или комнаты отдыха. Стены здесь были украшены странными, полустёртыми фресками — не рунами, а какими-то абстрактными узорами, напоминавшими то ли схемы, то ли психоделические картины. В центре комнаты стоял неповреждённый, покрытый толстым слоем пыли диван из потрескавшейся искусственной кожи. И над ним, в воздухе, висел… шар. Совершенно прозрачный, почти невидимый, если не всматриваться. От него исходила едва уловимая вибрация, похожая на тихий, назойливый звон в самой кости черепа.

Я остановился, почувствовав опасность на уровне инстинктов. Моё магическое зрение, ослабленное, показало вокруг шара слабые, едва заметные силовые линии, расходящиеся по комнате, словно паутина. Это была не защита. Это было излучение. Целенаправленное, тонкое.

Я сделал шаг назад, намереваясь обойти комнату по краю. Но было уже поздно.

Шар вздохнул. Не звуком. Импульсом. Невидимой волной, которая прошла сквозь меня, не встречая физического сопротивления. И мир изменился.

Боль исчезла. Слабость ушла. Я стоял в той же комнате, но она была чистой, ярко освещённой мягким белым светом. Диван был новым, пахло свежестью и… кофе. Настоящим, арабикой. Я обернулся. Отца Марка не было на моих плечах. Вместо него рядом стоял молодой, улыбающийся мужчина в камуфляжной форме старого образца, с нашивкой Витязей на плече. Сержант Вяткин… Илюха. Мой друг и напарник. Погибший за три года до Армагеддона, при штурме Вильнюса. В той заварушке мы схлестнулись с Техно-Рыцарями, и бой выдался жарким. Мы тогда треть отряда потеряли, взламывая тот участок обороны города…

— Чего встал, Макс? — его голос был таким живым, таким знакомым. — Дежурство кончилось. Погнали в столовую, пока всю нормальную жратву не разобрали. А то опять останется только какой-нибудь суп из семи з**уп…

Это было настолько реально, что у меня перехватило дыхание. Я чувствовал тепло, исходящее от светильников, слышал отдалённый гул работающих генераторов, видел каждую морщинку у глаз Ильи. Мой разум, измученный болью и истощением, жадно ухватился за эту картину. За покой. За нормальность.

«Нет, — прошипела какая-то глубинная, уцелевшая часть меня. — Это неправильно. Это не здесь».

Я попытался вспомнить, где я на самом деле. Бункер. Порча. Предательство. Раненый мракоборец на плечах. Мысли были вязкими, как патока. Картинка перед глазами дрогнула, поплыла. Диван стал старым, свет — тусклым.

— Макс, ты чего? — лицо Ильи стало озабоченным. — Че с рожей, дружище? Может, в санчасть?

Санчасть. Там были врачи. Они могли помочь. Они снимут боль, починят… Нет. Врачей не было. Их не было уже триста лет. Эта мысль, острым лезвием, разрезала морок. Я стиснул зубы, впиваясь взглядом в тот прозрачный шар. Он пульсировал, подпитывая иллюзию.

«Ловушка для разума, — понял я. — Питается воспоминаниями, усталостью, болью. Даёт то, чего хочешь больше всего. Чтобы ты остался. Чтобы ты забыл».

Илюха, которого я помнил, не предложил бы пойти в санчасть. Что там делать Витязю⁈ Мой колкий друг скорее отпустил бы едкий комментарий на тему не мучает ли меня, случаем, запор…

Я посмотрел на свои руки. В иллюзии они были целыми, без шрамов. Но если сосредоточиться… Да, там. Едва заметное дрожание. И ощущение тяжести на плечах, которой здесь, в мире грёз, быть не должно.

Я сделал шаг вперёд. Не к дивану. К шару. Илья попытался встать у меня на пути.

— Макс, куда ты? Там же…

Я прошёл сквозь него. Как сквозь дым. Его образ рассыпался с тихим, жалобным вздохом. Комната снова стала тёмной, пыльной, мёртвой. Но шар висел, настойчиво звеня в костях. Он предлагал другие картины. Дом. Тишину. Отсутствие долгов. Машу из городской стражи, улыбающуюся мне у камина. Искушение было в тысячу раз сильнее.

Я собрал остатки воли, всю ту ярость, что копилась на предателей, всю холодную решимость выжить, чтобы потом предъявить счёт. Я не стал атаковать шар магией — он мог среагировать непредсказуемо. Я атаковал его равнодушием. Я заставил себя вспомнить не тепло дома, а ледяной ветер на Лысых Холмах. Не смех Маши, а хриплое дыхание умирающего на моих плечах мракоборца. Не покой, а долг, который стал единственным, что у меня осталось.

— Мне не нужно то, что ты предлагаешь, — проскрежетал я, глядя в пустоту в центре шара. — У меня свои дела и заботы, и мне нет до тебя дела. Дай нам пройти, и я не буду пытаться тебе навредить.

Шар дрогнул. Его прозрачность помутнела, затем покрылась сетью трещин. Он не взорвался. Он схлопнулся, исчезнув с тихим хлопком, будто лопнул мыльный пузырь. Давление в висках ослабло. Комната снова стала просто комнатой. Чтобы здесь только что не пыталось запутать мой разум, оно было достаточно разумным для того, чтобы понять мою речь и отступить.

Я тяжело дышал, опираясь о дверной косяк. Пот стекал с лица. Эта короткая ментальная битва истощила меня не меньше, чем схватка с ведьмой, но я всё же справился. Хорошо, что это неведомое чудо-юдо не распознало мой блеф… Я вернулся к отцу Марку, снова взвалил его на себя и, не оглядываясь, покинул проклятое помещение.

Последние несколько часов пути слились в одно сплошное, мучительное усилие. Лестницы, которые казались бесконечными. Длинные, прямые тоннели, где каждый шаг отдавался эхом. Я начал сбиваться с пути, но инстинкты и обрывки памяти о схемах выводили нас обратно на нужный курс.

И наконец, впереди показался свет. Не тусклое мерцание бра, а рассеянный, холодный, серый свет зимнего дня, проникающий через полуразрушенный аварийный выход. Его прикрывала массивная, ржавая дверь, почти оторванная с петель. Следы на снегу за ней вели в лес — наши бывшие товарищи.

Я с силой, которой, казалось, у меня уже не осталось, отодвинул тяжёлую створку. В лицо ударил морозный, чистый воздух. Он обжёг лёгкие, но в нём не было сладковатой гнили бункера. Была только хвоя, снег и свобода.

Я вытащил себя и свою ношу наружу, отполз на несколько метров от зияющего чёрного провала входа и рухнул на спину в снег. Небо над головой было низким, свинцовым, но оно было настоящим. Я лежал, просто дыша, позволяя холоду притуплять боль, а чистоте воздуха — очищать сознание от остатков кошмара.

Через некоторое время я заставил себя сесть. Отец Марк лежал рядом, его лицо было синеватым от холода. Порча здесь, на поверхности, ещё чувствовалась — как лёгкий, фоновый гул, исходящий из-под земли. Но её уровень был на порядок ниже. Она не давила на ауру, не пыталась просочиться в каждую трещину. Здесь можно было работать.

У меня не было сил на сложные ритуалы. Не было зелий, не было инструментов. Была только моя воля, остатки чужеродной энергии внутри и базовые знания целительской магии, которые я почерпнул в гримуаре за месяцы жизни в этом мире.

Я перевернул отца Марка на спину, расстегнул его пропитанную кровью рясу. Рана на груди была ужасной. Тёмная, почти чёрная дыра, окружённая воспалённой, отёкшей тканью. Края её были неровными, будто плоть не была разрезана, а разорвана изнутри. Некротический яд, которым был пропитан клинок, сделал своё дело — он не просто убивал, он мумифицировал живую ткань, превращая её в безжизненную корку.

Я положил ладони по обе стороны от раны, не касаясь её. Закрыл глаза. Внутри себя я нашёл тот самый ядовитый поток, что всё ещё горел. Он был грубым, разрушительным. Но его можно было использовать как инструмент. Как скальпель. Нужно было лишь заточить его до безупречной остроты.

Я начал с самого простого — с диагностики. Тонкими щупальцами сознания, обёрнутыми в остатки собственной, едва теплящейся маны, я проник внутрь. Картина была хуже, чем я думал. Яд не просто остановился в ране. Он пошёл по кровотоку, поражая органы. Печень, почки, лёгкие — всё было тронуто скверной. Артефакт «Слёзы Мелитина» создал вокруг поражённых зон тончайшую, кристаллическую оболочку, изолируя яд, но и блокируя естественные процессы восстановления. Он был в стазисе. В замороженном состоянии меж жизнью и смертью, балансируя на тонком канате, подобно эквилибристу.

Полностью очистить это я, разумеется, не мог. Для этого нужен был могущественный, умелый и опытный целитель или очень дорогие алхимические эликсиры. Но я мог сделать две вещи.

Первое — подпитать его жизненную силу. Его собственный резерв был на нуле. Я взял часть того ядовитого потока внутри себя и, пропустив его через фильтр собственной воли, пережёг. Я превратил грубую энергию Порчи в чистую, нейтральную витальную силу. Это было болезненно и расточительно — терялось семьдесят, а то и восемьдесят процентов энергии. Но то, что осталось, я тонкой струйкой ввёл в его истощённое энергетическое тело. Не в рану — в саму суть. Как капельницу.

Его тело вздрогнуло. Цвет лица из синеватого стал просто смертельно бледным. Но дыхание чуть углубилось.

Второе — я мог атаковать изоляцию. Кристаллическую плёнку «Слёз Мелитина» нужно было не сломать, а сделать… пористой. Чтобы организм мог начать медленно, по капле, выводить яд сам, а не лежать в безнадёжной блокаде. Я сфокусировал своё внимание на границе между живой тканью и кристаллом. Моей манипуляции нужна была точность ювелира. Я представлял себе не взрыв, не давление, а миллионы крошечных, вибрирующих игл, которые должны были не пробить барьер, а настроиться на его резонансную частоту и вызвать контролируемую дезинтеграцию.

Это отняло у меня все силы, что у меня остались. Когда я закончил, мир вокруг поплыл, в глазах потемнело. Я едва удержался, чтобы не рухнуть лицом в снег. Но я видел результат. Рана не затянулась. Но её тёмный, мёртвый центр слегка посветлел, а по краям появилась тончайшая, розовая кайма — признак того, что кровообращение и лимфоток возобновились. Медленно. Чрезвычайно медленно. Но они шли.

Отец Марк не открыл глаза. Но его грудь теперь поднималась и опускалась более уверенно. Он не был исцелён. Он был переведён из состояния «умирает сейчас» в состояние «может протянуть несколько дней, если повезёт».

Я отполз в сторону, достал последний батончик, разломил его пополам. Одну половину съел сам, другую, размочив в воде, осторожно, по капле, влил в его безвольный рот. Он сглотнул рефлекторно.

Потом я снял правый сапог и, метаясь, принялся выковыривать вплавленный прямо в пятку подошвы и тщательно замаскированный крошечный, закопчённый кристалл-накопитель, добытый когда-то у одной весьма редкой и опасной твари. В нём ещё оставалось немного чистой, неискажённой маны — запас на самый крайний случай. Я вложил его в руку отца Марка, сжав его пальцы вокруг холодного камня. Пусть подпитывается понемногу.

Потом я просто сидел рядом, глядя, как снежинки медленно опускаются на его бледное, измождённое лицо. Боль внутри утихла до терпимого рокота. Чужеродное топливо было почти на исходе. Скоро начнётся настоящий откат. Но сейчас, здесь, в лесу, под зимним небом, у меня было немного времени.

Я посмотрел в сторону, куда вели следы предателей. В сторону Терёхова.

— Я запомнил, — тихо сказал я морозному воздуху. — Теперь у меня есть два долга. Первый — за то, что не бросил там же. Второй — за то, что отдал мне всё, что было.

А ещё у меня имелся отдельный долг к Синицыным, но о том позже… И, поднявшись на ноги, я начал готовить временное укрытие. Нужно было пережить ночь. А утром — начинать долгий путь назад. Оказывая помощь отцу Марку, я осознал то, что не пришло мне в голову раньше — раз я смог, пусть и с чудовищными потерями, профильтровать энергию Порчи, чтобы передать её раненому, то почему бы не поступить так вообще со всем её объёмом? И тогда проблема с откатом исчезнет сама собой…

Ночь обещала быть долгой…