Византиец

Глава 10

Н. отдавал себе отчет, что перешагнул барьер. Он впервые посмел не просто ослушаться Виссариона. Он, по сути, бросил ему вызов. Ведь брак Караччоло с Зоей готовился в соответствии с волей и замыслом Виссариона. Такое Виссарион не пропускал. А вот какой будет его реакция, Н. не знал.

Виссарион был гибким человеком. Строго говоря, кардинал сам разрешил Н. действовать на свой страх и риск. Н. выполнил все, что от него требовалось, не прося ни у кого помощи. Теперь вопрос о браке Зои с Иоанном можно было ставить в практической плоскости. Н. отнюдь не исключал, что Виссарион мог посмотреть на ситуацию по-новому, поскольку этот брак открыл бы для кардинала немыслимые прежде возможности. Все зависит от того, с какой стороны посмотреть. Если Н. замышлял породнение с Москвой ради сохранения византийского наследства, то никто не мешал Виссариону воспользоваться этим союзом для продвижения его заветной мечты об объединении церквей.

При таком сценарии Н. получал бы мощнейшего, хотя и несколько обиженного союзника. А Н. крайне нуждался в помощи кардинала; для выхода на папу Виссарион, даже полуопальный, оставался незаменим. Итак, следовало сделать небольшую паузу, дать старику подумать, чтобы он превозмог первоначальное раздражение, успокоился и понял, что, по сути дела, Н. работает на него, что все укладывается в им, Виссарионом, задуманную схему. А единичное неповиновение можно в порядке исключения и простить.

Н. предпочел бы не доводить до лобового столкновения с Виссарионом. Кардинал, даже старый, больной и опальный, был слишком опасным противником. Н. решил дать Виссариону один месяц.

Правда, Н. не исключал и другой сценарий. Опала и поражение наложили свой отпечаток на характер Виссариона. Подозрительный и злопамятный с молодых лет от природы, Виссарион становился все более мнительным и нетерпимым. Место реальных вещей для него, совсем как для обожаемого им Платона, занимали вещи-призраки, вещи-символы. Лояльность он стал отождествлять с абсолютным, беспрекословным, бездумным повиновением. Поэтому Н. вполне допускал, что Виссарион мог и не простить его. А не прощать старый кардинал умел.

Тогда ни в какой зачет не пошли бы двадцать лет безропотной, беспрекословной службы. Н. слишком много знал. Виссарион наверняка постарался бы убрать его. Но пока Н. рассчитывал, что ему удастся договориться с Виссарионом, убедить его. Но Н. не спешил. Для себя он намечал встречу с кардиналом на неделе перед Пасхой.

На этом этапе Н. ограничился тем, что решил надевать под камзол, выходя из дома, легкую византийскую кольчугу.

Она была на Н. и в ту ночь, в начале марта 1468 года, когда он довольно поздно возвращался домой от подружки. Н. тогда снимал часть старого громоздкого дома на площади Сан Макуто за Санта Мария Сопра Минерва. При всей близости к центру города это были глухие и темные места, слывшие не самыми безопасными.

Общение с женщиной всегда производило на Н. целебное воздействие. Он имел эту возможность далеко не так часто, как ему хотелось бы. Непростая жизнь изгнанника приучила его любить и ценить эти маленькие радости, которые для кого-то другого могли бы показаться чем-то обыденным и нормальным. Пребывая в умиротворенном состоянии духа, Н. не сразу обратил внимание на приближавшийся шум шагов у него за спиной. Потом до него все-таки дошло: опять грабители. В Риме в те годы огромное количество людей промышляло мелким разбоем, но достаточно было обнажить шпагу, чтобы обратить их в бегство. Н. остановился, но выхватить шпагу и обернуться не успел.

Сильнейший удар в спину едва не сбил его с ног. Тем не менее кольчуга выдержала. Н. развернулся и, не раздумывая, вонзил шпагу в оказавшуюся перед ним фигуру. Это был довольно крупный, плотный малый, закутанный в плащ. Шпага пропорола его насквозь. С приглушенным криком он рухнул на землю. Н. обвел взглядом переулок: еще двое, оба с короткими клинками. Но Н. уже не волновался.

«Господи, спасибо тебе, что надоумил меня надеть кольчугу. И спасибо византийским мастерам — в Европе такие не делали». Н. встал в позицию, выжидая. Он не знал, стоит ли ему ввязываться в бой, поскольку поблизости у нападавших могли оказаться сообщники. Те, по всей видимости, попросту были ошарашены, что он не убит. Несколько секунд продолжалось замешательство. Затем вдалеке замерцал огонек, и послышалось какое-то движение. Папский ночной дозор совершал обход. Никому встречаться с патрульными не хотелось. Не говоря ни слова, один из бандитов подхватил мертвого товарища, другой прикрыл отступление, и они скрылись за углом. Н. тоже поспешил ретироваться.

Теперь надлежало действовать быстро. Н. не боялся смерти. Но ему не хотелось погибнуть, не завершив начатое дело. Между тем такая опасность оказывалась вполне реальной. Он и раньше не исключал, что Виссарион захочет его убрать. Но он не предполагал, что удар последует без предупреждения. Это противоречило законам жанра.

Своим самым надежным и сильным оружием Н. считал свой язык. Он верил, что, если грамотно построить разговор, всегда можно убедить кого угодно в чем угодно. Сейчас его лишали возможности использовать это испытанное средство. Его лишали последнего слова подсудимого. Нападение означало, что Виссарион принял решение. Переубедить его теперь будет очень трудно. Н. отдавал себе в этом отчет. Здесь требовалось бить наверняка. Не менее больно, чем ударили его.

В свое время Джангалеаццо Висконти говорил о тогдашнем флорентийском канцлере Колуччо Салютати, что одно перо Колуччо стоит роты кавалерии. У Н., конечно, и в мыслях не было ставить себя на одну доску с Колуччо. И тем не менее даже сейчас, после пролитой крови, Н. знал, что может переубедить Виссариона. Требовалось только найти нужные слова, нужные доводы.

Вплоть до этого ночного нападения Н. надеялся, что они смогут остаться с Виссарионом если не друзьями, то хотя бы добрыми знакомыми. Он уважал старого кардинала, испытывал искреннюю благодарность к нему, считал его своим учителем. Теперь Н. предстояло сломать этого человека, причинить ему боль, заставить его поступить вопреки себе, переменить принятое решение.

Приближалось утро. В комнате было зябко, нестерпимо болел бок, во рту стоял терпкий привкус крови. Видно, в пылу поединка он прокусил губу. Н. налил себе кубок холодной воды, в такие минуты вина он не касался. Как можно было зацепить Виссариона, скомпрометировать перед папой?

Да, Н. не зря столько лет работал секретарем кардинала. За эти годы, особенно с тех пор, как их с Виссарионом пути стали расходиться, он успел собрать или скопировать немало бумаг, порядком компрометировавших кардинала. Хранились они в надежном месте, у надежных людей. Но беда заключалась в том, что Павел не хотел добивать Виссариона. Ему это было не нужно. Его интересам больше отвечало оставить Виссариона про запас, как резервную карту.

Следовательно, какую бы информацию Н. ни передал Павлу — естественно, за исключением доказательств прямой измены и соучастия в заговоре, папа едва ли предпринял бы какие-либо шаги против Виссариона. О желании кардинала Никейского стать папой знали все. О его роли в написании документа, ограничивающего полномочия папы в пользу Священного колледжа, Павел тоже знал лучше кого бы то ни было. Знал он и о тайной переписке Виссариона с европейскими государями, об альтернативном дворе при кардинале, о тайных беседах, причем отнюдь не только на теологические темы. Ни для кого не составляла секрета и педерастия старого кардинала.

Н. располагал достаточным компроматом на Виссариона. Но он понимал, что на нынешнем этапе, когда игра велась не на жизнь, а на смерть, ни один из собранных им деликатных документов не мог по-настоящему напугать кардинала. Даже если бы Н. притащил весь свой тайный архив и выложил его перед папой, все равно в положении Виссариона мало что изменилось бы. С этой стороны Виссарион был неуязвим.

На лбу у Н. выступила липкая испарина, рот пересыхал. Он осушил второй кубок воды. Хорошо, попробуем поразмышлять с другого конца. Что Виссарион любит в своей жизни? Есть ли в его жизни что-то такое, ради чего он мог бы изменить самому себе? Есть ли что-то такое, чего он не хотел бы лишиться? Вопрос каверзный. Больше всего в жизни старый кардинал любил власть. Ее он обожал, боготворил. И она чаще отвечала ему взаимностью. Но, увы, Н. ничего не мог ни прибавить к той власти, которая еще оставалась у кардинала, ни убавить от нее.

Что еще? Конечно, Виссарион любил Бога, был христианином, хотя и толковал христианский канон очень по-своему. Он, безусловно, вдохновлялся мечтой об объединении церквей. Самые яркие годы своей жизни кардинал провел, сплачивая Европу против турок. Все это так. Но это были абстрактные идеи, отнять их у Виссариона могла только смерть. Виссарион уже смирился с тем, что при его жизни крестового похода не будет. И что не будет воссоединения восточной и западной церквей. Самое страшное — Виссарион внутренне приготовился уйти со своей верой, не уступая ее никому и не делясь ею ни с кем. Что оставалось?

Несмотря на огромную власть, которой ему случалось обладать, Виссарион так и не привязался к материальным благам. Он по-прежнему, как в дни своей молодости, носил черную рясу монахов ордена Святого Василия. В курии злословили, что эта ряса стоила Виссариону избрания папой. Он не любил роскоши. Из всех его многочисленных мальчиков ни один не стал для него Антиноем. Даже Никколо Перотти для Виссариона так и остался любимым учеником и никогда не стал просто любимым.

Хотя нет, все-таки у кардинала имелась слабость. Он любил книги почти так же, как власть. А в последние годы — вероятно, даже больше. Всю жизнь Виссарион собирал библиотеку. Он выискивал ценные книги во время своих путешествий с дипломатическими миссиями по Европе. Ему их собирали по разбросанным на Пелопоннесе монастырям, тайно вывозили из Константинополя, скупали по всей Италии, реставрировали, переписывали, переводили.

По мере того как размывались надежды Виссариона стать папой, кардинал все больше отдавался этой страсти. Н. не знал точное число манускриптов в коллекции Виссариона. По его прикидкам, тот обладал 500 греческих манускриптов и 300 латинских. По тем временам это представляло собой огромное, неслыханное богатство. Насколько Н. знал старого кардинала, на закате жизни тому очень хотелось, чтобы эта коллекция сохранилась, чтобы ее не разбросали по различным собраниям, чтобы она так и передавалась в веках как библиотека Виссариона — напоминанием о немеркнущей интеллектуальной традиции исчезнувшей Византии. Все-таки в чем-то Виссарион оставался византийцем!

По завещанию, которое кардинал составил в свое время, библиотека предназначалась монастырю Святого Георгия в Венеции. Однако после избрания на папство Павла II Виссарион заколебался в правильности этого выбора. Монастырь Святого Георгия, хоть и расположенный в Венеции, все равно находился в папской юрисдикции. А Виссарион не особенно полагался на порядочность наследников Святого Петра. Н. слышал, что совсем недавно Виссарион вроде бы заручился согласием Павла переоформить завещание непосредственно на венецианский Сенат.

За долгие годы, проведенные вместе, Н. научился угадывать мысли своего учителя. Он подозревал, что Виссарион втайне готовится быстрее перевезти книги в Венецию. Но на тот момент все книги еще хранились в Риме и Гроттаферрате. И пока они не будут надежно укрыты под толстыми сводами Дворца дожей, папа одним мановением руки мог конфисковать их. Вот куда нужно бить.

У Н. отлегло от сердца. К тому же имелся идеальный повод сфабриковать книжное дело. Как раз в конце февраля раскрыли очередной заговор против Павла II. Фактически, конечно, никакого заговора не было и в помине. Был кружок гуманистов, объединенных в так называемой римской академии, недовольных правлением папы Павла II. Они встречались, разговаривали, с ностальгией вспоминали времена Николая V, обсуждали разные сценарии: а что было бы, если бы папой избрали Виссариона? Но дальше болтовни дело не шло.

На них, разумеется, донесли. Некто Петрейо — один из своих. Последовали широкие аресты. Арестовали Платину и потребовали у Венеции выдачи Помпонио Лето, намеревавшегося оттуда поехать на Восток. В чем их только не обвинили: в заговоре против Его Святейшества, в безбожии, в отправлении языческих культов, в гедонизме, в педерастии. Более того, якобы нашлись свидетельства, что в заговоре участвовал Сигизмондо Малатеста, поклонник Георгия Гемиста и главнокомандующий венецианскими войсками в Морее. Малатеста, отлученный от церкви и канонизированный в аду при Пие II, являлся одним из самых известных полководцев того времени. Одного упоминания его имени хватило, чтобы призрак Стефано Поркари снова закружил над папской столицей.

Притянуть к этому заговору Виссариона особой проблемы не представляло. Среди арестованных были люди хотя и не из ближайшего окружения кардинала, но тем не менее достаточно близкие к нему. Но Павел преследовал иные цели. Он хотел приструнить зарвавшуюся римскую общину гуманистов, которые никак не могли понять, что времена переменились, что Николая V больше нет и что они больше не участвуют в управлении церковью и страной. Их требовалось наказать и напугать. Для этого — показательный процесс, с арестами, с помещением в замок Святого Ангела, с допросами, легкими пытками, с добровольными признаниями оказывался как нельзя кстати. Привлекать к этому делу кардинала, Господи, зачем?

Виссарион стоял слишком высоко. Его можно было убрать, но ни в коем случае не судить. Церковь никогда не судила своих кардиналов. Любое публичное обвинение Виссариона в измене неизбежно бросило бы тень на саму церковь. Павлу это было ни к чему. Кроме того, Павел вовсе не собирался окончательно рвать с Виссарионом. Кардинал Никейский вполне мог еще пригодиться с учетом своего авторитета и многочисленных связей и в Европе, и на Востоке, и в тех же интеллектуальных кругах.

Наконец, все знали, что Виссарион был абсолютно непричастен к брожениям в стенах Римской академии. Поэтому, поскольку его собственная невиновность ни у кого не вызывала ни малейшего сомнения, едва прослышав о произведенных арестах, Виссарион сразу начал активно хлопотать за обвиняемых. И в конечном итоге его слово оказалось решающим. Во всяком случае, сами обвиняемые считали, что спаслись благодаря вмешательству Виссариона.

Однако из всего этого вовсе не вытекало, что Виссарион мог чувствовать себя в полной безопасности. Что его никак нельзя было зацепить. Это делалось очень просто — через книги. Через книги, потому что Виссарион пользовался услугами некоторых из обвиняемых при создании своей библиотеки. Они ему помогали с переводами, с комментариями, с поиском книг.

Если подбросить эту версию, Н. не сомневался, что Павел II не откажет себе в удовольствии наложить руку на бесценную библиотеку Виссариона под предлогом приобщения ее к делу о заговоре в Римской академии. Н. принялся лихорадочно шарить у себя в памяти. У него сохранились письма, с которыми Помпонио Лето препровождал кардиналу найденные манускрипты, осталась переписка по поводу толкования отдельных пассажей, были расписки в получении денег…

Н. опустился на колени. Он давно уже приучил себя молиться по-латыни. Но в этот раз интимно-торжественные слова молитвы «Те deum laudamus te dominum» особенно проникали, особенно отвечали его сокровенному настрою.

Н. мог позволить себе зажечь камин, помыться, чего-нибудь поесть, даже поспать час-другой. А потом надо было садиться за стол и писать письмо Виссариону. Такое письмо, из которого кардинал понял бы, что действительно лишится своей любимой библиотеки, если убьет Н. Письмо вышло довольно жесткое.

«Ваше Высокопреосвященство, — писал Н. в своей обычной почтительно-деловой манере. — Пишу к Вам, чтобы просить помощи. Только Вы можете мне помочь. Вчера на меня было совершено покушение. Милостью Божьей мне удалось избежать смерти. Исключительно на счет божественного провидения отношу, что на мне оказалась кольчуга. Но расскажу по порядку.

Когда вчера вечером, довольно поздно, я возвращался домой, неожиданно на меня со спины напали трое, вооруженные клинками. Мне удалось заколоть одного из них. Потом появилась стража, и они убежали. Я тоже не стал дожидаться. Что меня настораживает, Ваше Высокопреосвященство, — это были не грабители. Это были настоящие, профессиональные наемные убийцы. Они не ругались, не требовали денег, не предупреждали. Они ударили первыми, со спины и наверняка. Если бы не кольчуга, я не успел бы даже обернуться. У меня такое впечатление, что это нападение связано с нашими с Вами делами.

Ваше Высокопреосвященство, видимо, кому-то очень не хочется, чтобы мы с Вами продолжили осуществление нашего плана по организации замужества Зои с великим князем Московским. Догадаться, кто эти люди, кому невыгодно завершение объединения церквей и подключение Руси к крестовому походу против Турции, нетрудно. Но меня больше настораживает момент, который они выбрали для удара. Через несколько дней после ареста Платины и других наших друзей.

Моя преданность Вам хорошо известна. Все знают, что, как бы меня ни пытали, я все равно никогда ничего не скажу против Вас. Но у меня в соответствии с Вашим распоряжением остается часть Вашего архива. Если со мной что-то случится, она может попасть в руки Ваших недругов.

Конечно, Вы великий кардинал, один из отцов церкви. В Вашей переписке по определению не может быть ничего предосудительного. Однако в архиве остались письма, которыми Вы обменивались с арестованными. Письма, в которых Вы советовались по поводу перевода и толкования книг. Если бы Ваши недруги захотели отнять у Вас Вашу библиотеку, они могли бы попытаться воспользоваться этими документами.

Этого допустить нельзя. Ваша библиотека — это не только Ваше личное достояние. Она принадлежит греческому народу. В этом собрании сконцентрированы наша история, наша традиция, наша культура, наша церковь, наша вера. Простите, что я смею высказываться об этом, но ни в коем случае нельзя допустить, чтобы это бесценное собрание попало в чужие руки.

Ваше Высокопреосвященство, вмешайтесь, не позвольте лишить нас, греков, нашей национальной святыни — библиотеки Виссариона.

Завтра я выезжаю к Вам. Рассчитываю, что доберусь живым. И прошу Вас, помолитесь за меня, когда получите это письмо.

Ваш верный слуга Н.».

Н. тут же по привычке быстро сделал копию с письма. Оригинал же послал с надежным гонцом в Витербо, где кардинал лечился на водах. К концу дня Виссарион должен был получить письмо.

Сразу после этого Н. приступил к написанию письма папе. В нем со всем смирением, как бы обращаясь со смертного одра (собственно, так оно и было бы, поскольку письмо должно было быть передано адресату только в случае смерти Н.), он информировал святого отца об опасных связях Виссариона с заговорщиками и, в частности, о том, что знаменитая библиотека Виссариона, которую тот всячески превозносил как средоточие греческой мудрости, на самом деле представляла собой не что иное, как тайное собрание запрещенных книжек, откуда вольнодумцы-безбожники черпали свои еретические идеи. В заключение Н. объяснял, каким образом можно найти оставляемый им со смиреннейшим почтением на усмотрение Его Святейшества небольшой архив, в котором содержались материалы, проливающие свет на это темное дело.

Затем Н. принялся кодировать свое послание шифром, которым, как он знал из надежных источников, владел папа Павел II. Конечно, это был не очень трудный шифр, но все-таки он представлял собой определенную гарантию того, что письмо не будет преждевременно прочитано теми, у кого Н. собирался его оставить.

Н. снял копию с письма и повез его. На этот раз Н. взял с собой двух телохранителей — рисковать без нужды не хотелось. К тому времени у него уже появились свои клиенты из рядов подававшей надежды, но нищей молодежи. Н. должен был во что бы то ни стало остаться в живых ближайшие полтора-два дня до встречи с Виссарионом. Там многое прояснилось бы.

На следующее утро в сопровождении все тех же телохранителей Н. отправился в Витербо.

Разговор с Виссарионом получился на удивление ровный и спокойный. Старый кардинал в очередной раз продемонстрировал, что церковь — это великая школа, возможно, самая великая в мире. Нет, он не принял предложенную ему игру. Он постарался снова занять место хозяина. Даже в проигрыше этот человек оставался гением.

В который уже раз Н. не без внутреннего удовлетворения склонился перед Виссарионом. Ему вовсе не хотелось праздновать торжество и унижать старого кардинала. Виссарион был ему нужен. Н. знал, что по своей воле и на свой вкус Виссарион проведет операцию сватовства к Иоанну значительно лучше, чем из-под палки. И уж безусловно, намного тоньше и лучше, чем Н. ее провел бы самостоятельно.

Н. потом десятки раз восстанавливал в уме сцену разговора с Виссарионом после покушения. Что думал старый кардинал, что испытывал в минуту, когда ему, по существу, пришлось признать поражение перед собственным учеником? Чем больше Н. размышлял над этим, тем убежденнее он склонялся к выводу, что Виссарион, пожалуй, не испытывал к нему ненависти. Иногда Н. даже казалось, что угроза потери комфорта и любимой библиотеки сыграла не главную роль в том, что Виссарион согласился ему помогать. Возможно, кардинал подумал, что этот молодой человек, его ученик, с которым они во многом не соглашались, который посмел его ослушаться, тем не менее был способен сделать что-то реальное для греков, для Византии, для православной церкви. Бог его знает. Во всяком случае, Н. очень хотелось верить в это.

Н. также показалось, что в момент их разговора Виссарион почувствовал приближение смерти. Кардинала выдавала смертельная усталость, которая, несмотря на его самообладание, прорывалась наружу бледностью, затуханием взгляда, дрожанием рук. При всей его деловитости, отрешенность словно окутала Виссариона. Кардинал переменил решение и соглашался помочь Н. Но он делал это в преддверии не жизни, а смерти.

Было впечатление, будто Виссарион нашептывал самому себе: «Ну что же, я проиграл и на этот раз. Мне ничего не остается, как помочь этому молодому человеку. Может быть, им руководит Бог. Может быть, он прав. Может быть, спасение греческой веры и греческого народа в самом деле в единении не с Римом, а с Москвой».

Разговор вышел очень короткий и конкретный.

— Итак, сын мой, — Виссарион не отказался от привычной формулы, — мы с тобой обо всем договорились. Думаю, я смогу уговорить папу посвататься к Иоанну. Если мы хотя бы на одну йоту приблизим Москву к возвращению в лоно Святой церкви, ради одного этого стоит пойти на этот брак. А что касается Зои, я ей все объясню. Она должна понять, что ее жертва нужна Святой апостольской церкви. К тому же так лучше для самой Зои — Москва будет ей напоминать родную Морею.

Если святой отец даст согласие, тогда можно будет направлять посольство в Москву. Подключим и твоего Делла Вольпе. Но я бы не советовал излишне полагаться на него. Человек, изменивший вере, не может не изменять.

Все как всегда — та же благожелательность, та же ровность обращения. За одним исключением: традиционного благословения в конце разговора не последовало. Виссарион, правда, проявил нерешительность. Он как будто даже поднял руку, чтобы благословить Н., но не стал делать этого.

— И еще, хочу тебя попросить, сын мой, когда я умру…

— Ваше высокопреосвященство, не нужно об этом. Вы же еще не старый. Вы еще папой можете стать.

— Я знаю, меня на много не хватит, года на два, на три. Не возражай, не перебивай меня. Так вот, когда я умру, уничтожь мой архив и те письма, которые ты заготовил и припрятал по разным знакомым. Они тебе не пригодятся. А мне не хотелось бы, чтобы после смерти тревожили мой покой. Сделаешь это?

— Я вам обещаю, ваше высокопреосвященство.

— Ну вот и хорошо.