Византиец

Глава 8

Когда в конце весны 1467 года Н. вернулся в Италию, естественно, он первым делом встретился с Виссарионом. Подробно доложил ему о своих впечатлениях о поездке, о торговых делах, о Москве. Интересовавшего их обоих вопроса Н. не касался. Виссарион не спрашивал. Зато вскоре Н. узнал, что Виссарион воспринял свою роль опекуна детей бедного Фомы отнюдь не формально.

Он и вправду занимался этими детьми, их воспитанием. Причем растил из них, как выяснялось, самых заурядных латинских принцев. С удивлением, если не сказать больше, Н. ознакомился с перепиской кардинала по вопросу о воспитании молодых Палеологов. Прежде Н. не замечал за кардиналом подобной внимательности к деталям.

Виссарион сам расписал, как должны распределяться триста золотых дукатов, ежегодно выделяемых принцам казначейством Святого престола. Двести дукатов предназначались для самих принцев, на их одежду, лошадей и прислугу. Из этой же суммы должны были делаться сбережения на непредвиденные расходы. Остальные сто дукатов шли на содержание скромного двора принцев. Виссарион конкретно упоминал одного медика, одного профессора греческого языка, одного профессора латинского языка, одного переводчика, одного или двух латинских священников.

Однако эту мелочность по крайней мере можно было объяснить заботой о благополучии молодых людей. Помимо Виссариона им не на кого было рассчитывать, а Виссарион относился к их отцу почти по-братски.

Но что откровенно возмутило Н. — это письмо Виссариона, адресованное принцам, в котором кардинал задал основные направления их нравственного воспитания. Н. почти не узнавал стиль кардинала, настолько вышедшие из-под его пера слова были непривычно резки. «Знатность, — писал кардинал Никейский Палеологам, — не имеет цены без добродетелей, тем более что вы — сироты, изгнанники, нищие. Не забывайте этого и будьте всегда скромны, любезны и приветливы. Занимайтесь серьезно учением, чтобы занять впоследствии положение, вам приличествующее».

И далее кардинал переходил к главному вопросу, ставшему, по всей видимости, поводом его письма. Речь шла о досадном происшествии, о котором Н. смутно слышал и которое случилось, похоже, по пути, когда принцев везли в Рим. Якобы на одной из служб, во время молитвы за папу принцы покинули церковь. Здесь письмо Виссариона принимало угрожающий тон. Он называет подобный скандал недопустимым и, опираясь на волю покойного Фомы, ставит перед юными принцами дилемму: или следовать его советам, или покинуть Запад. Если они хотят остаться между латинянами, пускай живут как латиняне, пускай одеваются как латиняне, посещают латинскую церковь, преклоняют колено перед кардиналами и ведут себя смиренно и покорно перед папой. «У вас будет все, — подводил итог кардинал, — если вы станете подражать латинянам. В противном случае вы не получите ничего».

Боже, с каким трудом этот пафос вписывался в образ человека, так красиво и убедительно выступавшего на Флорентийском Соборе о равенстве и единении двух церквей. По-человечески, наверное, Виссарион был прав. Он искренне желал добра юным изгнанникам, оказавшимся без средств к существованию, без родителей, без близких людей в чужой стране. У них не было иного выхода, кроме как быстрее стать итальянцами, обычными итальянскими принцами. Но — Виссарион был не просто опекуном, а это были не просто дети.

Виссарион выступал в роли покровителя греческого дела в Италии, в роли покровителя всех греков. Несмотря на свою полуопалу, он оставался главным вдохновителем идеи крестового похода. С его именем разбросанные по Европе греки связывали надежды на возрождение своего государства. Он не должен был и не мог, не имел права так писать. Что касается сирот, они являлись отпрысками великой династии, последний представитель которой, сидевший на константинопольском троне, предпочел смерть унижению.

Откажись Зоя, Андрей и Мануил от своих греческих корней, это лучше всяких слов означало бы, что дело греков проиграно, что шансов нет. И Виссарион это понимал, должен был понимать. Наследники престолов, даже несуществующих, себе не принадлежат. В этой ситуации можно и нужно было пожертвовать их счастьем, счастьем трех детей, чтобы поддержать надежду на освобождение целого народа. Виссарион этого не сделал.

Более того, Н. с ужасом узнал, что Виссарион затеял приготовления к замужеству Зои. Он подобрал ей жениха, юного князя Караччоло, успел заручиться согласием папы. Дело шло к помолвке. А там не за горами, через год-полтора, и свадьба.

Н. ненавидел Виссариона, но жизнь приучила его к терпению. Он терпел. Главное решалось в Москве. Если освободится место рядом с Иоанном, Караччоло мы всегда как-нибудь уберем, успокаивал себя Н.

С Виссарионом на эту тему Н. не разговаривал. Бесполезно. Вообще их отношения в те месяцы очень напоминали предвкушение чего-то. Чего — неясно. Былой близости между ними не было, но не было и разрыва, потому что окончательного разрыва не желал никто. Виссарион продолжал поручать Н. самые различные вещи и полагаться на него. Да, он уже не заводил разговоры о сокровенном, раз Н. перестал быть его единомышленником. Тем не менее кардинал по-прежнему доверял своему бывшему ученику.

Виссарион знал, что Н. не предаст его. И в этом Виссарион не ошибся. Более того, незадолго перед этим произошел инцидент, когда они оба в последний раз по-крупному выступили вместе.

Им снова доставил головную боль Трапезунд. Н. уже толком не помнил, с чего началась вражда между Виссарионом и Трапезундом, со временем переросшая в жгучую ненависть. Ведь в свое время Виссарион оказывал протекцию критянину. Впервые они, пожалуй, всерьез схлестнулись еще в начале 50-х годов, в понтификат Николая V.

Трапезунд тогда взялся доказывать, что вульгата[10] Святого Иеронима содержала абсолютно верный перевод стиха 21–22 Евангелия от Иоанна. Более того, он приспособлял эту сентенцию для подтверждения собственных довольно сомнительных апокалиптических прогнозов. Между тем Виссарион, как и большинство тогдашних теологов, полагал, что Святой Иероним в своем латинском переводе допустил некоторый отход от греческого текста. Виссариона не на шутку разозлило, когда Трапезунд, зная его позицию, тем не менее довольно бестактно продолжал продвигать собственную точку зрения. Виссарион запретил ему это делать. Трапезунд не послушал. И пошло-поехало.

В 1458 году Трапезунд издал трактат, в котором подвергал чудовищной, невиданной критике философию Платона. Со всем мастерством своего таланта и эрудиции Трапезунд доказывал, что платонизм — это орудие в руках противников христианства.

«Порочный платонический гедонизм, — каркал критянин, — развратил Римскую империю и в конце концов привел ее к краху. В то же время платоники приложили руку ко всем ересям, которые с самого начала преследовали нашу церковь. Затем появился второй Платон — Мухаммед. Мухаммед научился своему гедонизму от монаха, которого изгнали из Александрии по причине его платонических убеждений и морали и который в конечном счете встретил Мухаммеда в Эфиопии. Однако, будучи значительно умнее первого Платона, Мухаммед очистил эти наставления от извращений и добавил к ним практические правила поведения. В итоге, после того как порочная философия первого Платона разложила Византийскую империю изнутри, приверженцы второго и более коварного Платона покорили ее извне. Сейчас появился третий Платон — более здравомыслящий, чем первый, и более просвещенный, чем второй, — Гемист Плифон, апостол возрожденного язычества. Его умные книжки и идеи сейчас распространяются по Европе. Если их не остановить, они подорвут латинское христианство».

Удар, таким образом, наносился напрямую по кардиналу Никейскому, поскольку тот никогда не скрывал своей близости к Гемисту. Теперь Виссариону приходилось беспокоиться уже не только об авторитете Платона, но и о своей собственной репутации.

Скорее всего, однако, споры вокруг вульгаты и толкования Платона и Аристотеля лишь подтолкнули намечавшуюся вражду. Виссарион являлся естественным, причем неоспоримым лидером греческой общины в Италии. А Трапезунд со своим буйным, неукротимым характером, похоже, не мог и не умел признать чье бы то ни было лидерство. Тем более со стороны такого человека, как Виссарион. Превратившись в одного из руководителей папского государства, кардинал Никейский сохранил чисто византийские, во многом деспотические представления о власти. Повиновение Виссарион понимал как нечто абсолютное и не допускающее никаких изъянов или оговорок. От своих людей, от тех, кого он считал своими, он требовал подчинения не только по жизни, но и по душе.

Так Виссарион и Трапезунд превратились в заклятых врагов. Конечно, разительная разница в общественном положении накладывала отпечаток на это противостояние. Трапезунд больше огрызался, правда, надо отдать ему должное, не сдавался. Виссарион же, когда предоставлялась возможность, прикладывал критянина, причем довольно тяжело. Однако додавить или уничтожить диссидента у него не получалось. Порой Трапезунд оказывался на грани полного и бесповоротного удаления от папского двора. Но происходило чудо, и он снова выплывал.

С избранием на папский престол кардинала Пьетро Барбо, принявшего имя Павла II, позиции Трапезунда заметно укрепились. Барбо в прошлом учился у Трапезунда и сохранил уважение к своему бывшему наставнику. Трапезунд воспринял избрание Барбо как сигнал судьбы и немедленно принялся продвигать одну безумную идею, которая все более завладевала им.

Трапезунд, действительно бывший одним из лучших, а может быть, и лучшим ритором своего времени, вдруг уверовал, что, если бы ему удалось лично встретиться с покорителем Византии султаном Мухаммедом II, он смог бы убедить его отказаться от мусульманства и принять христианство. При всей фантастичности этого замысла Трапезунд подходил к делу весьма серьезно. Свою аргументацию он строил на внушительном мистическом фундаменте.

Опираясь на апокалиптическую всеобщую историю, приписываемую жившему в третьем веке нашей эры архиепископу Мефодию, ошибочно именуемому Патарским, Трапезунд довольно убедительно доказывал, что сам Мухаммед должен быть заинтересован в принятии христианства. Отождествляя турок с исмаилитами, потомками знаменитого Исмаила, сына Авраама, Трапезунд вместе с Мефодием предсказывал, что новые исмаилиты сметут империи Персидскую, Греческую и Римскую. При этом они не только воздадут христианам по грехам их, но и поднимут занавес для последнего акта драмы Апокалипсиса. Ибо затем, в соответствии с Мефодием, когда христиане пострадают достаточно, объявится новый христианский император, который разгонит исмаилитов и установит на земле царство мира. И уж только потом Гога и Магога через Александровы врата ворвутся на землю, за ними объявится Антихрист, и наступит конец света.

Конечно, конца света было не избежать в любом случае. К тому же для христиан конец света предвещал освобождение и спасение. А вот изъять из этой конструкции целое звено с войнами, взаимным истреблением Трапезунд полагал вполне возможным. Для этого требовалось лишь, чтобы Мухаммед принял христианство. Это открыло бы дорогу к незамедлительному установлению на земле последнего праведного христианского царства.

Трапезунда еще с молодости влекли всякого рода эсхатологические теории. С годами эта страсть брала над ним верх. А тут еще комета Галлея! Как и Н., критянин свято верил, что он в состоянии изменить курс истории. Только Н. действовал по законам политики, а Трапезунд — по Апокалипсису.

В свое время Н. довелось читать трактат о вере, в спешке написанный Трапезундом еще летом 1453 года, когда весть о падении Константинополя достигла Италии, и адресованный эмиру, то бишь Мухаммеду II. В этом трактате Мухаммед восхвалялся как король королей, как верховный правитель и как величайший эмир. В то же время Трапезунд предупреждал Мухаммеда, что Бог вручил ему город величайшего христианского монарха Константина с тем, чтобы он мог подражать Константину и объединить все человечество одним скипетром и одной религией. В трактовке Трапезунда примирение ислама и христианства было равносильно принятию Мухаммедом христианства.

Трапезунд ходил по довольно зыбкой почве, поскольку вся его теория строилась на посылке, что и Рим обречен пасть перед турками. Попади список его трактата в руки Виссариона, и показательного судебного процесса Трапезунду было бы не избежать. Однако тогда критянину повезло. И он продолжал активно рекламировать свои изыскания различным государям Европы.

Кому только Трапезунд не предлагал себя на эту миссию — поехать в Константинополь и попытаться обратить Мухаммеда в истинную веру: и императору Священной Римской империи Фридриху III, и королю Неаполя и Сицилии Альфонсо, и папе Пию II. Ни у кого из них проект Трапезунда успеха не имел, под каким бы соусом тот его ни подавал, вплоть до призыва к восстановлению латинского королевства в Иерусалиме.

А Павла II Трапезунду удалось убедить.

В начале осени 1465 года Н., будучи озабочен своей собственной судьбой, много вертелся в коридорах курии. И где-то пронюхал, что исчезнувший из поля зрения Трапезунд на самом деле отправился не в Неаполь и не в Венецию, а отбыл с секретным поручением Павла II в Константинополь. Якобы все детали, связанные с поездкой, Трапезунд и Павел обговаривали напрямую, вплоть до использования шифров при составлении донесений. Все расходы по поездке покрывались за счет бюджета Святого престола. Задача же, которая ставилась перед Трапезундом, состояла в том, чтобы установить контакт с султаном и попытаться обратить того в христианство.

Едва Н. прослышал об этом, он сразу помчался к Виссариону. Кардинал, в последние месяцы мало занимавшийся делами, как обычно, находился в окружении своего маленького двора, состоявшего из полуопальных гуманистов и теологов.

— Ваше высокопреосвященство, прошу прощения.

Виссарион неохотно, нахмурившись, вышел.

— Что у тебя?

Н. кратко рассказал суть дела. Виссарион долго сосредоточенно молчал. Изредка жевал губами. Потом неожиданно:

— А сколько лет Георгию? Он же весьма немолодой человек. И к тому же, насколько я знаю, неважно себя чувствует. Как он мог решиться на старости лет на такую авантюрную поездку? Ведь с ним там может произойти что угодно: он может заболеть, его могут отравить…

Неоконченная фраза повисла в воздухе. Н. прекрасно понимал остроту реакции Виссариона. Им обоим по разным причинам эта авантюра оказывалась как кость в горле. Конечно, никто в трезвом уме не допускал и мысли о возможности исторического компромисса с османской Турцией и уж тем более об обращении Мухаммеда в христианство. Однако со своей шальной миссией Трапезунд мог многому и многим помешать.

Если бы султан захотел, при всей маловероятности такого сценария, поиграть с Трапезундом и хотя бы на словах обозначил готовность к диалогу, это неизбежно обернулось бы мощнейшим ударом по и так трещавшей по всем швам эпопее с крестовым походом. Под перешептывания о компромиссе Виссариону стало бы намного труднее поддерживать накал антитурецкой полемики. А Н. вряд ли смог бы продолжить свои попытки наведения мостов в Россию.

Однако убивать Трапезунда — это уж слишком. И вовсе не по соображениям моральной чистоплотности — Н. считал себя прагматиком. Таким его воспитал Виссарион. Убить кого-то, когда тебе жизненно нужно то место, которое он занимает, иначе погибнешь — это еще куда ни шло. Убивать же человека только по той причине, что ты не смог с ним справиться, не сумел его нейтрализовать — это несерьезно.

К тому же сила Трапезунда заключалась не столько в нем самом, сколько в его слове. К сожалению, критянин слишком хорошо писал. Если бы он погиб в Константинополе от яда или от кинжала наемного убийцы, его мученическая смерть только подогрела бы интерес к порочной идее исторического компромисса.

Зная Виссариона, Н. решил сразу пресечь всякие разговоры на эту тему.

— Ваше высокопреосвященство, зачем нам делать из Трапезунда мученика? Мы его и так сможем остановить.

— Что предлагаешь конкретно?

— Прежде всего надо воспрепятствовать его встрече с султаном. Думаю, султан и так едва ли его примет. Однако шанс есть. Мухаммед наверняка наслышан о Трапезунде. Лучше не рисковать.

— Предлагаешь задействовать наши контакты?

— Почему бы и нет, ваше высокопреосвященство? Контакты для того и существуют, чтобы их использовать.

А контакты в оккупированной турками Византии у Виссариона оставались. И неплохие.

— К тому же здесь много усилий не потребуется. Достаточно двум-трем влиятельным людям при дворе передать копии давнишних, двадцатилетней давности работ Трапезунда, в которых он призывал к беспощадной борьбе с Турцией. Султан не любит перевертышей.

— Сделаешь?

— Если вы мне даете добро — конечно.

— Даю. А когда Георгий вернется, придется разобраться с ним основательно. Дальше терпеть такое самоуправство нельзя.

Н. проглотил вздох. Он отдавал себе отчет в том, что с куда большим удовольствием Виссарион разобрался бы с Павлом II. Однако даже с доверенным учеником, даже один на один в своем собственном доме кардинал никогда не позволил бы себе сказать такое. Механизмы самосохранения у него сбоев не давали.

Н. не составило труда через людей Виссариона распространить несколько бумажек, из которых недвусмысленно вытекало, что Трапезунд приехал в Константинополь в качестве папского лазутчика. С поручением не договариваться о мире, а прощупать крепость султанского государства, посмотреть, можно ли опереться на греческую оппозицию.

В итоге, пробыв в Константинополе больше полугода, так и не повидав Мухаммеда и не выполнив ни одной из стоявших перед ним задач, 18 марта 1466 года Трапезунд отплыл обратно. Причем критянин отнюдь не признал собственное поражение и не собирался отказываться от попыток обратить султана в христианство. В этой связи Н. в очередной раз убедился, что испытывает к этому человеку, столь квадратно неуживчивому и столь непохожему на Виссариона, определенное уважение и даже симпатию.

В финальном акте драмы добивания Трапезунда Н. не участвовал. Она проходила без него, он находился в Москве. В совершенно иных краях. Как ему рассказали, несмотря на все происки по-прежнему находившегося в полуопале Виссариона, папа, скорее всего, ограничился бы тем, что слегка пожурил своего бывшего учителя. Однако тот подставился сам и по-крупному.

Возвращаясь морем из Константинополя на Корфу, Трапезунд, в силу своей давнишней привычки излагать мысли на бумаге, сочинил очередной трактат — «О вечной славе правителя и его всемирной империи», снова обращенный к Мухаммеду II. В этом сочинении, так возмутившем Виссариона, Трапезунд излагал те же самые мысли, что и в своем первом трактате 1453 года, только теперь уже без намеков, открыто.

Он утверждал, что Мухаммед II призван Богом властвовать над всем миром. Он снова пророчествовал о неминуемом покорении Мухаммедом Рима. И на одном дыхании, ссылаясь на священные книги как христиан, так и мусульман — кстати, похоже, критянин неплохо изучил источники в Константинополе, — Трапезунд предупреждал Мухаммеда, что вскоре после покорения Рима его царство распадется. По существу, все сочинение Трапезунда сводилось к одной мысли: Господь допустит существование одного всеобщего королевства, одной церкви и одной веры. Если Вы воспользуетесь этой возможностью и примете истинную религию, Господь даст Вашему потомству власть над всем миром на вечные времена. Если же нет, он разрушит Ваше царство, как только Вы его установите.

Строго говоря, в этом трактате, адресованном Мухаммеду, Трапезунд руководствовался самыми что ни на есть патриотическими чувствами. Упрекать его в измене истинной вере никак не получалось. Но в обстановке ожесточенной борьбы не на жизнь, а на смерть между христианским миром и Османской империей подобное обращение к верховному правителю противной стороны выглядело не очень замечательно. Началось следствие.

Н. подозревал, что, разматывая это дело, кардинал Никейский не только стремился уничтожить своего давнишнего врага, но и преследовал более далеко идущие цели — замарать Павла. Виссарион никак не мог простить венецианцу, что тот отстранил его от кормила власти. А увязать папу с делом Трапезунда было несложно. Все догадывались, что Трапезунд отправился в Константинополь по поручению Павла.

Виссарион почти преуспел в своей задумке. Была создана комиссия из четырех кардиналов, включая самого Виссариона, для изучения провокационного трапезундовского трактата. Виссариону было предоставлено право допрашивать Трапезунда. Что еще важнее — через осведомителей Виссариону удалось заполучить два письма, адресованных Трапезундом Мухаммеду. Эти письма существенно меняли ситуацию.

Если до сих пор Трапезунд выглядел экзотическим миссионером, продвигающим бредовый проект, то в результате последних находок он представал откровенным поклонником султана, к тому же стремящимся приискать себе местечко при его дворе. Дело стало попахивать предательством. Виссариону удалось убедить остальных кардиналов, и теперь в консистории практически все единодушно настаивали на аресте Трапезунда. Павлу пришлось сдаться. В середине октября 1466 года Трапезунд был арестован и заточен в замок Святого Ангела.

Пробыл Трапезунд там четыре месяца. Потом, правда, благодаря закулисному вмешательству папы, с него сняли обвинение в предательстве, затем перевели под домашний арест, а вскоре и вовсе освободили. Но это уже не имело никакого значения. Виссарион своей цели достиг.

Эта история позволила Виссариону окончательно, раз и навсегда нейтрализовать влияние Трапезунда на Павла II. Хотя старый критянин, а ему исполнился 71 год, и продолжал гнуть свою линию, обращался к сильным мира сего, в частности, пробовал поставить на венгерского короля Матвея Корвина, без поддержки папы это были усилия в никуда. Никакой опасности для кардинала старый соперник уже не представлял.

Н. же извлек из этого скандала куда более серьезные уроки. Да, зондаж не удался. Да, по всей видимости, он никогда и не замышлялся всерьез. Но тем не менее затея с отправкой Трапезунда в Константинополь с благословения папы и по поручению папы показывала, что при определенных условиях Святой престол был бы не прочь договориться с османской Турцией. Естественно, за счет Византии и ценой Византии.

Н. в очередной раз убеждался, что латинянам доверять не следовало и что времени оставалось все меньше. Требовалось спешить, поскольку каждый новый день приносил новые мучения и страдания грекам. Турки каленым железом выжигали остатки греческой цивилизации.

Между тем положиться Н. мог только на самого себя. Надежды на греческое восстание на покоренных турками землях Н. не питал — слишком жесток гнет, дай Бог выжить. Значит, при выстраивании своих планов он мог опираться только на те острова православной веры и греческой цивилизации, которые еще существовали во враждебном католическом мире. Прежде всего — на Москву.