Византиец

Глава 16

Обручение назначили на 1 июня 1472 года. Через неполную неделю. Для Н. побежали непривычно волнительные дни. Причем Н. отнюдь не ощущал обычное в таких случаях предвкушение победы, замешенное на легком покалывании опасности и азарта. Н. еще ни разу в жизни не приходилось оказываться в положении, когда победа для него оказывалась равносильна поражению. И когда, отдавая свои силы, разум, волю, энергию ради достижения начертанной цели, он в то же время потаенно вздыхал о собственном проигрыше.

Если бы Н. проиграл, Зоя никуда не уехала бы. И он имел бы возможность пусть не видеть ее, по крайней мере, сознавать, что она где-то рядом.

А помимо этого, Н. чувствовал себя довольно тяжело оттого, что именно в эти дни вскрылась та глубина ненависти, которую чопорная, самодовольная, самодостаточная папская Италия испытывала ко всему чужеземному, особенно к греческому. Потому что перед Грецией у Италии так и не прошел комплекс неполноценности. Еще с римских времен.

Греки всегда, испокон веков, были для римлян учителями, тогда как те так и остались лишь копировальщиками и не очень талантливыми и даже не особенно усердными учениками. Сперва грубой военной силой Римская республика победила. Потом, уже во времена империи, своей культурой, духовностью, изощренностью Греция взяла реванш. Потом, с закладкой Константинополя и переносом туда столицы этот реванш стал полным. Потом по Италии прокатились полки Велизария, Рим превратился в одну из дальних провинций Византийской империи. Затем маятник снова медленно, напряжно качнулся в противоположную сторону.

В 1204 году с беспримерной жестокостью венецианцы четвертым крестовым походом четвертовали Византию. Но она восстала из пепла. Даже в эпоху высшего расцвета итальянской цивилизации, в XV веке, греки все равно являлись для итальянцев учителями, все равно демонстрировали им свое интеллектуальное превосходство. Итальянцы отвечали лютой затаенной ненавистью.

Именно поэтому из исторической памяти итальянского народа столь тщательно вытравлялись всякие следы византийского присутствия. По существу, кроме Равенны да Сицилии, этих следов и не сохранилось. Здесь, с горечью усмехался Н., корни мифа, будто современная Италия родилась, когда итальянцы заново открыли для себя античность, а не тогда, когда к этому подвела непрерывная линия, проходившая через Византию.

Не было бы равеннских мозаик, не было бы Каваллини и Джотто. А без Джотто немыслимы ни Мазолино, ни Мазаччо, ни Беноццо Гоццоли, ни Пьеро делла Франческа, ни Мелоццо да Форли, какими бы разными все они ни казались. Точно так же, как без затемненного, мрачноватого Святого Марка никогда не расправила бы свои гордые, стройные, исполненные солнечного света нефы Санта Мария дель Фьоре. Но это уже заметки на полях. Н. не стеснялся быть патриотом византийской культуры при всей ее порочности, развращенности, малоподвижности.

Этот комплекс неполноценности римлян в отношении Византии выплеснулся в нескрываемой неприязни, с которой в римском высшем обществе восприняли весть о замужестве Зои. Безусловно, ей завидовали: Зоя выходила замуж за одного из могущественнейших государей мира, хотя Русь и была очень далеко. Но острота ненависти объяснялась не только этим. Римский свет отдавал себе отчет в истинном значении происходившего.

Выталкивая Зою, выдавая ее замуж за Иоанна ради мифических преимуществ сомнительного союза с Москвой против Турции, Италия, Святой престол сами себя навсегда лишали права называться духовными наследниками, правопреемниками и душеприказчиками Византии. Италия принимала греческих книжников, как принимала всех. Но она не стала для них второй родиной. Они прозябали на итальянской земле на положении пасынков. Византийское наследство как таковое Италия отвергла.

В эти дни у Зои перебывали представители всех мало-мальски знатных родов — не только римских, но и флорентийских, сиенских, миланских. Они заискивали перед Зоей — так, на всякий случай. И вместе с тем какую только напраслину они не возводили на Зою. Включая явную чушь.

На положении папского секретаря, обитавшего в приемных покоях, Н. нередко приходилось слушать эти пересуды. Он страшно переживал, поскольку говорили о его соплеменнице, союзнице, об очень близком и дорогом для него человеке. Н. передергивало, когда в его присутствии шутили на тему намечавшейся полноты Зои. Когда находили ее нелюдимой. Когда злословили о ее плохом знании итальянского языка.

Когда Луиджи Пульчи, сопровождавший Кларису Орсини, супругу Лоренцо Медичи, при посещении ею Зои, потом позволил себе прилюдно восклицать почти стихами, что никогда не видел ничего подобного — столь жирного и маслянистого, столь обрюзгшего и мясистого, как эта странная Бефания[13], Н. до судорог в руках хотелось его убить. Но Н. сдержал себя. Он не мог себе позволить роскошь эмоций. Ему мало было того, чтобы брак состоялся. Ему еще предстояло получить поручение папы инкогнито сопровождать московское посольство если не до Москвы, то хотя бы по территории Италии.

Эти злобные сплетни нисколько не поколебали страстной влюбленности Н. Зоя оставалась для него самой желанной женщиной на свете. Но клеветники преуспели в другом. Они укрепили Н. в убеждении, что, чего бы они, греки, ни достигли в Италии, все равно им суждено довольствоваться здесь участью чужаков. Сколько бы раз они ни принимали католичество и как бы великолепно ни говорили по-итальянски.

Н. любил Зою. Но он не терял разум, не превращался в сумасшедшего. Страдая оттого, что ей предстояло уехать, Н. в то же время не мог избавиться от предательской мысли: может быть, оно к лучшему. Может быть, несмотря ни на что, как бы сама Зоя этого ни страшилась, ей и в самом деле стоило уехать в Москву, далекую, заснеженную и холодную. Москва все равно была ближе Греции, чем чопорная католическая Италия.

В Москве Зоя почувствовала бы себя свободнее и удобнее, чем в Италии. Скорее нашла бы общий язык с московскими боярынями с их чужим языком и чужими нравами, чем с римскими патрицианками и куртизанками. В Москве Зоя имела шанс стать княгиней не только по положению, но и по призванию, княгиней красоты, княгиней мудрости. В Италии, ненадежной и переменчивой, при самом благоприятном стечении обстоятельств ее ждало место только на обочине жизни. Второй Караччоло согласился бы жениться на ней только по курьезу или по договоренности.

Видно, Зое была уготована такая судьба: если не Константинополь, то Москва. Что ж, не волнуйся, убеждал себя Н. Все будет хорошо. Надо только доверять промыслу Божьему.

Обручение состоялось, как было назначено, 1 июня 1472 года. В этот день папский флот, получив благословение Сикста IV, покинул гавань Остии и отправился на соединение с галерами венецианцев. Разыгрывался очередной акт становившейся все более постыдной трагикомедии войны с Турцией.

Во время церемонии обручения Н. пришлось пережить страшное напряжение. Из-за Делла Вольпе все повисло на волоске. На этот раз даже Сикст при своей отстраненности от дел мирских заподозрил что-то неладное.

Когда подошло время обмена колец, неожиданно выяснилось, что Делла Вольпе не привез из Москвы кольца для невесты. В свойственной ему манере он затараторил, что и не должен был привозить кольца, поскольку подобного обычая якобы не существует в Москве. Выглядело это явно неубедительно. Произошла заминка. Зоя то бледнела, то краснела, попеременно бросая на Сикста, на Делла Вольпе и на Н. взгляды, в которых надежда перемежалась с отчаянием. Приближенные шепотом переговаривались, не особенно церемонясь, намекая на сомнительность полномочий Делла Вольпе да и всей этой истории.

Наконец, как бывает в присутствии высокого начальника, все замерло. Все ждали, что скажет папа: перенести или продолжать.

Сикст IV показал, что отнюдь не был ветхим неотесанным стариком из монастырской глуши, каким его многие считали. Чутья политика Сиксту занимать не требовалось. Внятным кивком головы понтифик распорядился продолжить церемонию.

На другой день, правда, при всей консистории Сикст не удержался, чтобы не пожаловаться, что Делла Вольпе действовал без должной доверенности от своего господина. Но эти стариковские бурчания уже не имели никакого значения. В решающий момент Сикст IV взял ответственность на себя и согласился выдать Зою замуж за московского князя Иоанна. Со всеми еще неясными последствиями для Святого престола, для дела объединения двух церквей, для судьбы антитурецкой коалиции и в целом Европы и мира.

Происшедший досадный инцидент не заслонил собой величия совершавшегося события. На церемонии были представлены все самые знатные роды Рима, Флоренции и Сиены, большинство кардиналов. Почтить соотечественницу собрались едва ли не все мало-мальски видные греки-эмигранты, волею судеб заброшенные в Италию.

Среди них выделялась Катерина, бывшая королева Боснии, дочь Стефана, нашедшая в Риме приют от своих невзгод. И Анна Нотара, дочь несчастного Луки, бывшая некогда невестой императора Константина XI, дяди Зои. Поселившись в Венеции с братом Яковом, она мечтала о создании в Италии маленького независимого княжества, которое символизировало бы непрерывность и непрерываемость традиции греческой государственности. Н. относился к этому плану как к блажи стареющей матроны. Присутствовали и другие греки, бежавшие от турецкой экспансии. Был Теодоро Газа, друг Виссариона, знаменитый оратор, каллиграф и ученый, который впоследствии подробнейше описал церемонию обручения в письме Франческо Филельфо. Кстати, они с Н. откровенно недолюбливали друг друга, что вполне объяснимо. Соратники и сподвижники редко находят общий язык с помощниками своих высоких покровителей.

Об этом не говорилось вслух, но все понимали, что, отправляясь в Москву, Зоя будет представлять там всю греческую нацию. Сознавали и то, что от успеха этого предприятия, а конкретно от Зои, от того, сумеет ли она выжить в обстановке полу-варварского московского двора, в очень многом будет зависеть, выживут ли греческая нация и культура.

Совершилось то, чему Н. посвятил больше пяти лет, а строго говоря, всю свою жизнь. Поскольку всю жизнь он жил и дышал только одним — как переиграть последствия падения Константинополя и четвертого крестового похода. То есть, называя вещи своими именами, как переписать в истории год 1204 и год 1453.