Византиец

Глава 6

В этом состоянии души Н. находился в мае 1465 года. Вместе с Виссарионом они встречали в Риме детей деспота Мореи Фомы — Андрея, Мануила и Зою. Все последние годы семья Фомы провела на острове Корфу, находившемся под венецианским протекторатом. Они расстались после падения Мореи, когда 16 ноября 1460 года Фома отправился в Анкону навстречу судьбе изгнанника.

Сам Фома скончался незадолго перед этим — 12 мая 1465 года он почил на руках Виссариона. Останки принца были погребены в склепе собора Святого Петра. Жена Фомы и мать Зои, Катерина, умерла на Корфу и того раньше — в 1462 году.

Н. никогда не воспринимал бывшего деспота Мореи как живого человека. Не испытывал к нему никакого чувства — ни почтения, ни сочувствия. Хотя как будто должен был бы — как-никак брат последнего византийского императора. Для Н. Фома с самого начала непроизвольно растворился в другом образе — главы апостола Андрея, которую тот привез с собой из Патраса.

Когда-то венецианцы, генуэзцы, жители Бари воровали и силой захватывали священные реликвии в дряхлевшей Византии. Сейчас это уже не требовалось. Еще оставшиеся в живых и на свободе греческие принцы сами наперебой спешили принести и отдать бывшим притеснителям последнее из того, что имели. К этому привыкли. Но получить голову Святого Андрея, одну из главнейших реликвий христианской церкви, такого в римской курии не ожидали.

Центральным действующим лицом церемонии передачи мощей был кардинал Виссарион. Пий II поручил ему во главе делегации кардиналов поехать в Нарни, где Фома оставил мощи на временное хранение, и доставить их в Рим. А Н. тем временем занялся подготовкой великой процессии.

13 апреля 1462 года, на следующий день после Вербного воскресенья, у моста Молле при огромном стечении народа, в присутствии Священного колледжа, облаченного по этому случаю в белое, на глазах разодетой римской знати, всех этих спесивых Колонна и Орсини, смиренно склонивших головы, кардинал Никейский торжественно вручил понтифику шкатулку с главой Святого Андрея. Он как большой черный ворон перелетал с места на место, отдавая распоряжения, принимая поздравления, излучая уверенность. Фома скромно стоял в стороне.

Было грустно и просветленно. Казалось, сама Византия вверяла свое будущее и прошлое попечительству Рима. Но при этом верилось, во всяком случае тогда, что с такой реликвией и к тому же объединившись Святая церковь непобедима. Что османская Турция отступит перед этой твердыней. Если бы только не странно неприкаянная фигура Фомы.

И вот сейчас Н. встречал дочь этого человека. Едва Н. увидел Зою, ему сразу подумалось: вот решение.

Зое тогда было 17 лет. Хрупкого, слегка восточного телосложения, с легкой склонностью к полноте, которая ей очень шла, с темными волосами, бледным лицом, большими левантийскими глазами, почти черными, которые она, в отличие от итальянок ее возраста и положения, как правило, опускала вниз, с маленькими, проворными руками.

Н. отдавал себе отчет, что эта девушка отныне является главным оружием в руках греческих патриотов. От нее, от этого хрупкого, раздавленного горем существа, отныне зависела судьба греческой цивилизации. Нужно было выдать ее замуж за великого князя Московского любой ценой, вопреки ей самой. Со свойственной его натуре деятельной основательностью, не терпящей отлагательств, Н. немедленно взялся за проработку этой идеи.

Результаты расследования оказались неутешительными. Выяснилось, что Иоанн еще в очень молодых летах, при отцовской жизни по политическим обстоятельствам женился на Марии Борисовне — дочери великого князя Тверского. От этой жены Иоанн имел сына, именем тоже Иоанн, для отличия называемого Молодым.

Что делать? Конечно, у Иоанна имелась куча родственников, одних родных братьев целых четверо. Однако брак византийской царевны с любым из них не принес бы никакой осязаемой пользы для греческого дела. Насколько Н. мог уяснить от своих собеседников, сведущих в московских делах, весь смысл тогдашней московской политики заключался в том, что великий князь, попирая традицию и старину, старался всячески оттеснить родственников от управления государством. Сын великого князя был еще слишком мал, а сам Иоанн молод.

Даже если бы спустя лет пятнадцать и удалось организовать брак Иоанна Молодого с греческой царевной, намного превосходящей его годами, это открывало бы лишь умозрительные перспективы для греческого дела. Великий князь Иоанн, крепкий, здоровый мужчина двадцати пяти лет с хорошей наследственностью, имел все шансы провести на троне еще полвека. А заглядывать в следующее столетие Н. не хотелось. К тому времени от византийской цивилизации, размолотой между жерновами османских жестокостей и латинских ласк, могло ничего не остаться.

Значит, оставалось одно: выдавать Зою замуж за самого великого князя. Избавляться от жены. Идти на подкуп, на подлог, на преступление. Величие цели оправдывало все.

Едва такая мысль оформилась у него, Н. подождал удобного случая и заговорил на эту тему с Виссарионом. Это был второй случай, когда Н. собирался по-крупному проявить самостоятельность в отношениях с Виссарионом. Первый раз — когда он, еще мальчишкой, отклонил сделанное кардиналом приглашение к связи.

Кардинал Никейский оставался в подавленном состоянии духа. Так что разговор обещал получиться вязким. Началось все достаточно невинно. Поскольку Н. продолжал частично выполнять секретарские обязанности при Виссарионе, тот надавал ему целый ряд поручений, касавшихся обустройства Зои и ее братьев. Это был удобный повод перебросить мостик к разговору о судьбе деспины[8].

— Ваше высокопреосвященство, но мы с вами пока совершенно не подступились к главному вопросу.

— Какому?

— Нужно подобрать супруга Зое. Ведь это вопрос не только ее личного счастья, но и большой политики. Для нас, греков, отнюдь не безразлично, за кого выйдет замуж наша деспина, носящая имя Палеолог.

— Ну, здесь я бы не стал спешить. Погоди, пусть все отстоится. — Виссарион намекал на свое неудовольствие. — Зоя еще совсем молоденькая девушка, время у нас есть. А там глядишь, что-нибудь переменится.

— Вы что имеете в виду, ваше высокопреосвященство?

— Например, в Риме могут произойти изменения.

Виссарион впервые столь недвусмысленно выдавал свои папские амбиции. Значит, по-прежнему надеялся. Старость.

— А кроме того, рано или поздно прояснится, чего можно ожидать от венецианцев. Если им все-таки удастся закрепиться в Морее, можно будет подумать о том, чтобы перевезти туда одного из детей покойного Фомы и посадить на трон.

— Но в таком случае речь, очевидно, пошла бы об Андрее или Мануиле, — вмешался Н. — Девушку-то вы не повезете на поле боя.

— Нет, не повезем.

Виссарион, похоже, начинал догадываться, что Н. куда-то клонил. Его это заинтересовало.

— А ты что предложил бы?

Н. ждал этого вопроса и по своему обыкновению дал ответ четкий и ясный.

— Я бы выдал ее замуж за одного из православных государей. Это дало бы папе нового союзника в войне с Турцией, а мы, эмигранты, приобрели бы точку опоры. Конечно, Рим — это центр мира. Но ставить будущее греческой цивилизации только на Рим я бы не стал.

Сказать правду Н. не мог, поэтому он подыграл старику.

— В конце концов, турки могут дойти и до Рима, ведь готы и вандалы доходили.

Виссарион, без сомнения, сам думал над этим вариантом, но его лицо не выдало абсолютно ничего. Насколько Н. знал кардинала, такая невозмутимость не предвещала ничего хорошего. Последовала пауза.

— Ты кого-нибудь конкретно имеешь в виду?

— Я думал над этим, ваше высокопреосвященство. К сожалению, у нас выбор не очень большой. Есть, конечно, король кипрский Яков II Незаконнорожденный. Но, во-первых, Кипр, того и гляди, падет, а во-вторых, Святой престол никогда не даст согласие на брак, чтобы не потворствовать узурпатору и не подрывать перспективы Карлотты. Молдавские и румынские господари, сербские и болгарские князья — все это не солидно. К тому же, опять-таки, по этим землям если еще не прошла, так завтра пройдет турецкая конница. Так что, по существу, у нас остается только один вариант — великий князь Московский.

Виссарион повторно взял паузу. Он не удивился, не рассердился, но по утяжелившимся чертам лица, по прибавившемуся во взгляде металлу Н. чувствовал, что кардинал недоволен. Н. не сказал ничего еретического, ничего глупого или смешного. Но кардинала не устраивало уже то, что его помощник позволил себе высказаться по столь важному вопросу, не дожидаясь его, Виссариона, мнения. Оба они прекрасно отдавали себе отчет в том, что выдать Зою замуж за великого князя Московского значило бы кардинально подправить тот курс, который Виссарион проводил на протяжении последних десятилетий. Поскольку Москва представляла собой новый центр силы, до сих пор не участвовавший в этих раскладах.

— Это несерьезно, сын мой, — молвил наконец кардинал. — Москва слишком далеко, а кроме того, насколько я помню, Иоанн женат.

Аргументы у Н. имелись наготове.

— Как сказать — далеко, ваше высокопреосвященство. Тимур пришел еще более издалека. А между тем разбил османов, посадил великого Баязида в клетку и на пятьдесят лет продлил жизнь Византии. Если бы не он, мы бы с вами, скорее всего, здесь сейчас не сидели бы.

Ссылки на Тимура всегда имели магический эффект на греческих интеллектуалов. Ситуация, действительно, с трудом укладывалась в сознание: самый страшный из демонов Востока, в сравнении с которым Аттила мог показаться маленьким мальчиком, приведший свои полчища из глубины Азии, спасает одряхлевшую греческую империю.

Виссариону сравнение не понравилось.

— Это некорректный логический прием. Не уподобляйся Трапезунду.

Привычное «сын мой» оказалось опущенным.

Н., тем не менее, посчитал возможным переступить через приличие и довести разговор до конца.

— Почему некорректный, ваше высокопреосвященство? Русские почти что сбросили иго татар. Они воюют с Литвой и Польшей, причем довольно успешно. Держат в страхе Ливонский орден. Еще немного, и они напрямую схлестнутся с турками. Их торговые интересы уже пересекаются. Кстати, разгром Таны отнюдь не вызывает у русских восторга.

Согласен, ожидать от них значительной помощи в ближайшие годы нереально. Но в перспективе — а мы-то с вами говорим о судьбе греческого народа, греческой церкви и греческой цивилизации — русские, я думаю, могут стать весьма серьезным противовесом туркам. Одолев татар, они нисколько не пасуют перед этой новой угрозой. Татары были пострашнее.

— Хорошо, положим, так. Но с Иоанном-то ты что собираешься делать? Он же женат.

— Ваше высокопреосвященство, вы же сами учили — с Божьей помощью выход всегда можно найти. С женой можно развестись. Можно отправить ее в монастырь. Наконец, она может умереть. Мало ли что может произойти.

Наступила еще одна пауза, еще более длинная и неудобная. Виссарион уже понимал, что его помощник вышел на этот разговор хорошо подготовленным и, что неприятнее всего его поразило, с вызревшим намерением осуществить задуманное.

Жизнь перемалывает все. Виссариону слишком часто приходилось идти на компромиссы со Святым престолом. Поначалу он оправдывал себя необходимостью жертвовать во имя спасения родины. Потом слияние с латинством стало его второй натурой. А потом он несколько раз оказывался на расстоянии вытянутой руки, одного голоса от заветного престола Святого Петра. Такой опыт меняет людей. Может быть, в глубине души у Виссариона где-то и запрятались семена греческого патриотизма, которые при благоприятных условиях могли бы прорасти. Но сейчас эти зерна никак себя не обнаружили.

Кардинал Никейский как-то излагал группе приближенных свою теорию сохранения византийской цивилизации. Это случилось довольно давно, но Н. хорошо помнил слова учителя. Виссарион рассуждал о плавном вхождении православия в католицизм. Н. тогда показалось, что Виссарион высказывался больше на публику, в расчете на доносчиков. Чтобы лишний раз продемонстрировать, что у него нет никакой альтернативной восточной политики, отличной от официальной политики Святого престола.

Кардинал объяснял, что очень важно использовать силу византийской учености для укрепления католической церкви, спасать людей, разбросанных после разгрома Византии по всему Средиземноморью, собирать рукописи, делать переводы, учреждать кафедры греческого языка, открывать библиотеки, создавать в местах компактного проживания греческих эмигрантов греческие поселения под эгидой Святого престола. Выходило, что Виссарион излагал свои настоящие мысли.

Наконец кардинал прервал молчание.

— Я тебе скажу откровенно, мне не нравится эта идея. Ты знаешь, что всегда губило нас, греков? Непоследовательность. У нас никогда не хватало терпения держаться избранного курса достаточно долго, чтобы дождаться результатов. Мы начинали суетиться, метаться и в итоге проигрывали.

Наверное, надо признать, на нынешнем историческом этапе мы проиграли: Константинополь пал, Морея и Трапезунд тоже. Надежды на скорое освобождение родины нет. Но между тем я считал, считаю и буду считать единственно верной ту политику, которую проводил в течение всей жизни, — политику преодоления раскола и воссоединения церквей. Спасение и возрождение Византии — только в единении с латинской церковью, с Римом. С этой мыслью я жил. С этой мыслью я умру.

Пусть это произойдет не скоро, пусть через несколько поколений. Но это произойдет. Я в это свято верю. И мы должны готовиться к этому. Отдать сейчас Зою замуж за кого-то из русских князей, пусть даже за самого великого князя Иоанна, значило бы сойти с этого генерального направления. Повторяю, будущее возрождение Византии — в единении с Римом, а не с Московской Русью.

Но запретить тебе думать над этой идеей, пытаться сделать что-то для ее претворения в жизнь я не могу. Ты такой же грек, как и я. В этом отношении мы с тобой равны. К тому же я сейчас в опале, не могу гарантировать твое будущее, не могу дать тебе работу, к которой ты привык и которая тебе была бы интересна. (Все-таки Виссарион прежде всего оставался человеком власти, отметил для себя Н. Если бы кардинал удержался наверху, он разговаривал бы с Н. по-другому. Да и у самого Н. тогда, скорее всего, едва ли возникло бы настроение перечить великому Виссариону.) — Задумайся над тем, что я тебе сказал. А в целом — поступай как знаешь. Все равно у тебя ничего не получится.

— Благословите меня, ваше высокопреосвященство!

— Благословляют, когда есть конкретное дело. — В этом отказе тоже был весь Виссарион. — А сейчас есть только общие рассуждения о весьма сомнительной идее. Будет что-то конкретное — тогда и поговорим.

Виссарион завершил беседу, одновременно указав Н. на его место. Кардинал по-прежнему видел в Н. лишь секретаря. Не более того.

Однако Н. был уже не мальчик. Когда требовалось, он умел закрывать глаза на ощущение неловкости или неудобства. Умел поступать так, как считал правильным. Даже если это не устраивало кого-то из близких ему людей. Собственно, и близких людей у Н., кроме Виссариона, не осталось. Родители умерли давно, братьев и сестер у него не было. Женщин, так уж сложилось, он чаще покупал.

Тем не менее Н. получил от кардинала формальное разрешение. Это было важно, потому что в случае запрета ему пришлось бы выбирать между разрывом с Виссарионом и дорогой его сердцу идеей. А разрывать с Виссарионом Н. пока не хотелось. Так или иначе, Н. теперь мог вплотную заняться своим проектом, благо, служба у полуопального кардинала оставляла достаточно времени.

Виссарион же словно решил помочь Н., еще больше разгрузив его. Внешне после того памятного разговора кардинал не переменил отношения к Н. Однако он стал заметно реже привлекать своего ученика к деликатным поручениям, прежде отнимавшим немалую часть рабочего времени Н.

Так Н. начал собирать информацию о Москве. Он повесил карту Московского государства. Отыскивал людей, которые проезжали через Москву или через близлежащие земли. Нашел и прочитал все, что было написано о Москве. Постепенно определенная картина стала вырисовываться. Выяснилось, что в Москве существует маленькая европейская колония: купцы, толмачи, лекари, монетчики.

Продолжая розыски, Н. вышел на след Джовамбаттиста делла Вольпе. Едва прознав про делла Вольпе, Н. сразу сообразил, что этот человек не гнушается мокрых дел. Это был именно тот человек, который ему требовался.