Византиец

Глава 21

В Москве все развивалось своим чередом. Вроде бы Н. давно привык ничему не удивляться. И тем не менее его поражала та легкость, та естественность, с которой Зоя, судя по донесениям из Москвы, входила в новую, неизвестную для нее жизнь. Подобно куколке бабочки, она словно ждала своего часа, чтобы, прибыв в Москву, раскрыться во всем блеске своих дарований.

Как рассказывали потом Н. люди из окружения епископа Бономбры, это преображение совершилось уже в Пскове. Ко всеобщему изумлению, без всякого усилия над собой, позабыв пятнадцать с лишком лет пребывания в латинской вере, Зоя вдруг показала себя истовой православной. Ни секунды не колеблясь, причем вполне натурально, она преклонила колено и поцеловала оклады икон по православному обычаю. Более того, заставила генуэзца сделать то же. С того момента ее католичество закончилось. В Москву Зоя въехала настоящей православной царицей. И как бы для того, чтобы еще ярче подчеркнуть этот разрыв деспины с прошлым, она была наречена Софией.

Тогда ночью в Сиене, осыпая его горячечными ласками, Зоя умоляла Н. приехать в Москву. Боже, как ему хотелось этого! Но он знал, что этого никогда не будет.

Потом до Н. дошли известия о судьбе Делла Вольпе. Бономбра все исполнил четко. Едва монетчик вернулся в Москву, о его интриге с Тревизаном было доложено Иоанну. Великий князь разгневался. И его можно понять. Один из его ближайших сотрудников, допущенный в святая святых, оказывается, прятал у себя иностранного агента, имевшего поручение войти в контакт со злейшим врагом Москвы, ханом Золотой Орды. Это выходило за рамки здравого смысла.

Воспламененный гневом Иоанн изгнал в Коломну не в меру предприимчивого Делла Вольпе. Его дом отдали на разграбление. Из этой опалы итальянец уже не выплыл. Насколько слышал Н., Делла Вольпе прожил еще довольно долго, пытался подвизаться где-то на окраинах русского государства, но вернуться к московскому двору не смог. Что, собственно, Н. вполне устраивало. Принимать на себя грех, хотя бы и косвенный, еще за одну смерть ему не хотелось. Жалко только было жену и детей Делла Вольпе. Их ждали нищета и надзор. Но здесь ничего не поделаешь. Еще хорошо, что Иоанн ограничился мягким наказанием. В подобных случаях, как правило, изничтожали на корню всех поголовно, чтобы не осталось даже и семени.

Кому повезло — это Тревизану. Поначалу его было приговорили к смертной казни. Затем, благодаря вмешательству Антонио Бономбры и других иностранцев, исполнение приговора отложили. А там великий князь смягчился и написал письмо дожу с выражением недоумения. Дож постарался загладить недоразумение. Так инцидент не только оказался исчерпан, но и послужил сближению Москвы с Венецией.

Еще через полтора года, к удивлению, сработала другая заготовка Н. Не зря он долгие часы провел наедине с юной, доверчивой деспиной в ее полукелье в Санто Спирито, деликатно натаскивая ее. Эти уроки не пропали. Тогда, как помнил Н., он особенно нажимал, что Зое обязательно нужно создать свой собственный двор в Москве. Избави Бог, ни в коем случае не оппозиционный двору великого князя, но немного отдельный от него.

Н. объяснял Зое, что ей важно постараться перетащить в Москву как можно больше иностранцев, не обязательно греков, можно итальянцев, кого угодно. Художников, ремесленников, зодчих, иными словами, мастеров, которые что-то создавали бы, что можно увидеть и пощупать. Потому что Русь не Италия. Привозить в Москву гуманистов, философов, которые устраивали бы сопоставительные разборы Платона и Аристотеля, конечно, тоже неплохо, но не совсем ко времени и ко двору. Требовалось что-то другое, попроще, но что одновременно демонстрировало бы государственную идею.

Зоя должна приехать в Москву как носительница идеи государственного строительства — вновь и вновь повторял Н. Так скорее можно сохранить византийское наследство, чем искусственно консервируя использование греческих церковных книг в русской православной службе. И помимо всего прочего, это самая надежная гарантия собственного выживания Зои.

Как выяснилось, Зоя усвоила этот урок.

24 июля 1474 года Иоанн направил новое посольство в Италию. На этот раз, обжегшись на Делла Вольпе, во главе с русским — Семеном Толбузиным. Задачу этому посольству князь поставил только одну — набрать иностранных мастеров на работу в Москву. Вот тут-то и пригодился совет, данный Н.

В свое время, разговаривая с деспиной, Н. не раз в качестве примера того, что может сделать один отдельно взятый мастер, ссылался на своего хорошего знакомого Аристотеля Фиораванти. Он хорошо знал этого человека еще по временам легатства Виссариона в Болонье. Кардинал очень высоко ценил Фиораванти и всячески патронировал ему. И вот Н. больше для иллюстрации, чем с каким-то практическим умыслом, рассказывал молодой девушке, что один человек, обладающий мастерством и разносторонностью Аристотеля Фиораванти, больше сделал бы для продвижения итальянского, а в данном случае, значит, и византийского влияния в Москве, чем добрая дюжина посольств.

Кто бы мог тогда предположить, что спустя целый ряд лет московский князь отправит специальное посольство в Италию с широчайшими полномочиями, наказом «не жалеть денег» и со специальным заданием постараться в первую очередь любой ценой заполучить именно Фиораванти. Самое странное — что Фиораванти согласился.

Когда Н. об этом прослышал, он в очередной раз испытал частенько посещавшее его в последнее время чувство стыда вперемешку с гордостью. Он доподлинно знал, что Фиораванти не вернется из Москвы. Оттуда не возвращались. По существу, Н. приносил этого человека, одного из высочайших художественных гениев Италии, на заклание в угоду своему замыслу. Нет, Н. так и не привык, так и не приучил себя переступать через человеческие судьбы, не задумываясь, не глядя. И тем не менее Н. переступал через них, мучаясь, стискивая зубы. Выхода у него не было. Свой выбор он сделал.

Через несколько лет люди, побывавшие в Москве, с восхищением описывали, как поразила русских строгая и целомудренная красота построенного Фиораванти в Кремле Успенского собора. Москва словно пробудилась от двухвекового, навеянного унижением татарского ига сна. Начали возводить новые церкви и хоромы. Забурлила жизнь. Н., по крайней мере, мог оправдаться перед собой тем, что жертва была принесена не напрасно.

Все шло по плану, только платить за этот план приходилось человеческими жизнями. Об этом Н. в свое время не подумал. Он полагал, что первая жертва искупит все. А выходило не так.

Летом 1479 года до Н. дошла весть, что 26 марта у Зои родился сын, Василий Гавриил. Теперь она переставала быть второй молодой женой, чужеземкой, над которой чуть не в открытую насмехались. Она стала матерью сына государя. Да, между этим сыном и престолом стоял старший сын от первого брака — великий князь Иоанн. Но это обстоятельство не заслоняло сути дела. Положение Зои постепенно менялось. Она обрастала связями, влиянием. Вокруг нее формировалась собственная партия. Она превращалась в самостоятельный центр силы при великом князе. На первом этапе борьбы за выживание Зоя победила.

Благодаря этому своему преображению из заморской принцессы в мать возможного наследника великокняжеского престола в следующем году Зоя смогла возглавить патриотическое движение при дворе в пользу разрыва с Ордой.

Великий князь вел себя, как принято в роду потомков Иоанна Калиты, крайне осторожно, стараясь не спешить, не делать резких ходов, всегда оставляя себе путь к отступлению, к наведению мостов. Двор разделился на два лагеря: на сторонников умиротворения татар и сохранения прежних отношений полузависимости-полусоюза и на приверженцев решительных действий, вплоть до войны. Зоя и архиепископ Ростовский Вассиан, по талантам, грамотности, энергии резко выделявшийся из общей довольно серой церковной массы, возглавили второй лагерь.

Иоанн, по всей видимости, усматривал свои преимущества в обоих сценариях. Кроме того, ему приходилось считаться с литовской угрозой. К тому же и братья нет-нет да и вспоминали про прежние удельные времена. Конечно, Иоанн предпочел бы обойтись без войны. Он хорошо отдавал себе отчет в том, что одним неудачным сражением можно потерять все, что собирали он и его предки на протяжении многих десятилетий. Не раз Иоанн склонялся в пользу того, чтобы еще раз унизиться, смириться, договориться с Ордой. Эти колебания внятно проявлялись летом и осенью 1480 года, в дни великого стояния на Угре.

Тем не менее угрозами, посулами, скандалами Зоя и Вассиан настояли на своем. Им не удалось добиться, чтобы Иоанн принял бой. Но они не допустили договоренности с татарами. Причем, призывая мужа сбросить татарское иго, Зоя апеллировала к византийской традиции. Даже до Италии доходили легенды о том, как Зоя уговаривала Иоанна:

— Отец мой и я захотели лучше отчизны лишиться, чем дань давать. Я отказала в руке своей богатым, сильным князьям и королям ради веры. Вышла за тебя, а ты теперь хочешь меня и детей моих сделать данниками. Разве у тебя мало войска? Зачем слушаешься рабов своих и не хочешь стоять за честь свою и за веру святую?

Даже если молва и приукрашивала роль Зои в этой истории, Н. не мог не признать, что за восемь лет девушка добилась очень многого. Она стала в Москве своей.

Однако, как любил говорить Н., за все приходится платить. Чтобы стать своей, от Зои требовалось всячески демонстрировать свою приверженность православной вере, свое радение об интересах русского государства, свой новообретенный московский патриотизм. Но чем более приемлемой Зоя становилась в глазах русских, тем менее надежной она делалась для пославшего ее в Москву Святого престола.

Для Н. не составляло секрета, что Святой престол остался крайне разочарован результатами своей операции. Давая согласие на брак Зои с великим князем Московским, папа и курия наивно полагали, что Иоанн стремится сблизиться со Святым престолом. В Риме надеялись таким образом подтянуть Русь к союзу против Турции. Никто не задумывался, что, прося руки Зои, великий князь преследовал собственные цели, не имевшие ничего общего с расчетами Павла и Сикста. Отсюда — горькое разочарование.

Первое отрезвление наступило быстро, когда вернулся Бономбра. Хотя он и приукрашивал, насколько возможно, собственную роль, тем не менее ему пришлось доложить папе, что, едва ступив на русскую землю, деспина сразу стала соблюдать все православные обряды, напрочь позабыв о своем латинском воспитании и образовании. Что она отдала его, Бономбру, фактически на растерзание московскому митрополиту Филиппу и его книжнику Никите Поповичу. Что о соединении церквей, которого, если верить Делла Вольпе, в Москве только и чаяли, там никто не хотел даже слышать.

Эта неудача произвела крайне тягостное впечатление на Сикста. Слава Богу, Виссарион вовремя умер. Иначе и ему досталось бы.

Но это еще не все. Исподволь стало выясняться, что московские послы, приезжавшие в Италию сватать Зою, неспроста столь старательно обходили вопрос о войне с Турцией. У Москвы не было вовсе никакого намерения не только вступать в войну с Турцией, но даже портить с ней отношения. Мало того, Москва жизненно желала добрых отношений с Турцией, поскольку видела в турках определенный противовес татарам. Кстати, при всем раздражении Иоанна по поводу миссии Тревизана, в Москве и Венеции мыслили совершенно одинаково. С той лишь разницей, что Светлейшая синьория задумала разыграть не турецкую карту против татар, а, наоборот, татарскую против турок.

При Святом престоле, повязанном догмой, такую вольность позволить себе не могли. Вот и выходило, что папская дипломатия с подачи Виссариона затеяла всю эту громоздкую и трудоемкую операцию зря. Такие настроения витали при папском дворе, когда заходила речь о московском браке Зои.

Сначала Святой престол суетился, пробовал что-то сделать, напомнить Зое через посредников об ее обязательствах, ее долге, думал, как вразумить великого князя. Затем, за временами и расстояниями, все заглохло.

Н. в общем-то устраивал такой поворот. Все равно от Святого престола ожидать какой-либо помощи не приходилось, скорее подвоха. Но в то же время Н. с его деятельной натурой огорчало, что в Риме и Венеции столь быстро забыли о Зое. Тем самым итальянцы лишили себя уникальной возможности для расширения связей с Москвой. А Н. выступал за всяческое поощрение таких контактов. Он понимал: чтобы поднять православную Русь, ее нужно выталкивать в европейскую политику, даже вопреки ей самой, вопреки ее собственным желаниям и настроениям.

Однако Н. так размышлял больше по инерции. Он сознавал, что свое сделал. В лучшем случае он мог вмешаться, чтобы что-то подправить.