Византиец

Глава 20

После смерти Виссариона Н. оказался фактически не у дел. Хотя он уже давно порвал с кардиналом, при папском дворе его по-прежнему воспринимали как человека Виссариона. Сейчас Виссариона не стало. Соответственно переменилось отношение к Н. Из представителя достаточно влиятельной фракции он превратился лишь в одного из многих греческих эмигрантов, в немалом числе подвизавшихся при папском и других дворах Италии, приторговывая своими разнообразными талантами.

Н. такое положение тяготило. При всех издержках последнего десятилетия, при всех поражениях и разочарованиях он привык оставаться в центре событий; привык участвовать в принятии решений, от которых зависели судьбы людей. Сейчас это все ушло.

Однако, прежде чем что-то подправлять в своей жизни, Н. предстояло выполнить последний долг перед Виссарионом. И он его выполнил. Ценой немалых усилий ему удалось преодолеть волокиту папской бюрократии и отправить в Венецию последние партии книг из библиотеки Виссариона. К середине 1473 года в Венецию была перевезена вся библиотека, в общей сложности 1024 манускрипта. По тем временам — бесценное сокровище.

Сделав это, Н. вздохнул свободнее. Теперь он мог заняться и своими делами.

С кафедрой, о чем столько мечтал, не получалось. Все попытки Н. в этом направлении ни к чему не привели. В сорок лет начинать научную карьеру было поздновато. Соответственно ему оставалось либо поступать в услужение к одному из многочисленных итальянских государей, либо переходить на вольные хлеба.

Смена хозяина не очень прельщала Н. Если уж служить, то наместнику Бога. После курии, а Н. помнил годы Николая V и Пия II, полные куража и задора, любой другой двор неизбежно казался ему провинциальным.

К тому же гуманисты постепенно выходили из моды. Художники, скульпторы, архитекторы еще кое-как находили применение своим талантам. Порой им даже удавалось пробиться в свет. Как, например, при блистательном Федерико ди Монтефельтро в Урбино. Но это исключения. Н. сознавал, что, несмотря на его дворянство, куда бы он ни подался, ему была уготована участь переводчика или репетитора, в лучшем случае — очень маловероятном, ибо два раза в одну и ту же воду не входят, — конфидента при какой-либо владетельной особе.

Вместе с тем полная независимость тоже не очень манила Н. Он предпочел бы не ломать до основания свою жизнь. У него не было ни капитала, ни опыта, чтобы самостоятельно заняться коммерцией. Оставалось попробовать совместить оба пути.

Неплохие связи, которыми обзавелся в последние годы Н., в основном группировались вокруг папского двора и Венеции, где ему доводилось бывать чаще всего. На Венеции Н. и сфокусировал свои усилия. Он встречался с людьми, расспрашивал, рассматривал различные возможности, потом отбрасывал их. Тем временем коллеги Н. по папскому секретариату стали достаточно недвусмысленно намекать ему, что пора уходить. Вокруг него постепенно стал образовываться вакуум. Допустить это Н. не мог. После целой жизни, прожитой в Италии, все его достояние, по существу, сводилось к одному — к репутации человека не знатного, но умного и все понимающего. Наконец он решился.

В конце 1473 года Н. перебрался в Венецию. Наличие в Венеции самой большой в Италии, четырехтысячной греческой колонии на выбор Н. не повлияло. Хотя даже Виссарион как-то заметил, что Венеция превратилась почти во вторую Византию. Оставаясь греком, Н. старался по возможности избегать общения со своими соотечественниками. Его отталкивала их смиренная покорность перед судьбой, робость перед новыми итальянскими господами. Н. выбрал Венецию по другим причинам.

Это был единственный город в Европе, куда он мог переехать из Рима, не совершая насилия над собой. Венеция был единственный город, где после Рима он не чувствовал себя в провинции. Это была столица огромной империи, только-только начавшей приближаться к своему закату. Тогда этого не чувствовал почти никто.

Вообще у Н. сложились с Венецией странные, болезненные отношения. Он любил этот город, обожал его. Приезжая в Венецию, Н. воображал, что находится в Константинополе, но не в реальном, который он очень смутно помнил по своему детству и представлял себе больше по рассказам знакомых. Нет, Венеция ему виделась Константинополем мифическим, сказочным, неземным. И при всем том Н. никогда не забывал, что именно Венеция, организовавшая четвертый крестовый поход с его беспрецедентным вероломством и варварством, предопределила падение Византии.

Н. чувствовал себя дома в этом городе. Ему нравился прелый, немного трупный запах воды в узеньких канальчиках. Его вдохновляла мощь и красота венецианских церквей, выраставших на сваях из воды, из ниоткуда. Он любил колокольни, будь то огромная при Санта Мария Глорьоза дей Фрари или более хрупкие — скажем, при Сан Франческо делла Винья или Санта Мария дей Кармини. Поднявшись наверх, можно было увидеть весь город. Он отдыхал душой в тихих уголках Венеции, за Арсеналом или около церкви Мадонна дель Орто. Но больше всего его пленяла венецианская атмосфера, стиль жизни в этом неповторимом, ни на что не похожем городе.

Если бы Н. попросили одним словом определить, чем пахнет Венеция, он бы ответил, не задумываясь, — властью. В Венеции пахло властью все. Даже самая жгучая, режущая глаза нищета тоже пахла властью и богатством.

Это был город, где не скупалось. Город, в котором на улицах гордые патрицианки перемешивались с человеческими отбросами со всего мира. Город, живший работорговлей и проповедовавший свободу. Город, в котором интриги достигали совершенства, неизвестного со времен Птолемеева Египта, а разврату предавались столь открыто и самозабвенно, что это напоминало времена поздней империи.

Здесь канатная фабрика имела такую длину, что, стоя в одном ее конце, с трудом удавалось увидеть другой. Здесь в день спускалась со стапелей одна галера. Здесь трудились одиннадцать тысяч проституток — двадцатая часть постоянного официального населения города.

Кстати, венецианские проститутки — это особый разговор. Для Н. в силу изуродованности, изломанности его собственной судьбы постепенно они стали воплощать идеал женщины. Гордые и подлые одновременно, церемонные и развращенные до последнего мизинца, до последней складки кожи, умеющие предавать не хуже, чем любить.

В этом городе все вращалось и двигалось как будто по законам какого-то другого времени, не как во всей остальной Италии. Складывалось впечатление, что здесь Господь Бог на законных основаниях входил в долю с дьяволом и оба прекрасно уживались друг с другом. Здесь делались огромные деньги и решались судьбы доброй половины мира. Здесь бешено работали и веселились до безумства, до самоистязания.

Вот в Венецию Н. и переехал. Безусловно, были и практические соображения. В Венеции Н. имел довольно много знакомых, и своих собственных, и бывших Виссарионовых. Кого-то из них он знал еще с тех пор, когда жил в Венеции, готовя знаменитый трагический крестовый поход Пия II. Уже тогда многие из членов венецианского Сената обратили внимание на толкового и шустрого молодого парня из греков, который как пес вцеплялся в любое порученное ему дело. И при всем том очень неплохо разбирался в древнегреческой литературе, что в Венеции, где мозги ценились не намного дешевле женской красоты, тоже котировалось.

Что в Венеции требовалось — иметь покровителей. Покровители у него были. И довольно солидные. Н. вошел младшим компаньоном в торговый дом своего старого знакомого еще по задушевным беседам о Москве Иосафата Барбаро. Они промышляли торговлей в восточной части Средиземноморья — так называемой Романии. Кроме того, пользуясь имевшейся у него протекцией, Н. заручился в Сенате обещанием, что ему будут давать комиссии на переводы. И первое задание такого рода не заставило себя долго ждать. Наконец, в порядке исключения согласился — естественно, это предложение тоже было соответствующим образом подготовлено — взять на себя преподавание греческого и латыни отпрыскам двух знатных семейств. Так по кускам набирался приличный доход.

Денег, вырученных от продажи его римского жилища, Н. как раз хватило на то, чтобы купить приличный домик в сестьере[16] Дорсодуро. А сбережения он рассчитывал использовать, чтобы с самого начала хотя бы немного выровнять отношения с компаньонами. Разумеется, помимо этого кругленькую сумму Н. оставил на черный день.

Так началась его венецианская жизнь.