Византиец

Глава 17

Теперь Н. предстояла мучительная процедура прощания с Зоей. У него не хватило мужества прийти к ней, как приходили все греки, обитавшие в Риме, чтобы засвидетельствовать почтение, поздравить с обручением и пожелать благополучной дороги в Москву. Впервые в жизни он спасовал перед судьбой. Не сделал того, что должен был сделать. Н. передал Зое, что ему даровано высочайшее позволение сопровождать ее инкогнито, когда она будет следовать с посольством по итальянским землям, и что он рассчитывает иметь честь быть принятым ею по ходу этого маршрута.

На тот момент, кстати, решение относительно того, поедет он или нет, еще не вышло. Но для себя Н. приготовился ко всему. Он не остановился бы бросить службу и отправиться за посольством на свой страх и риск. Больше ему нечего было терять, не о чем заботиться. Свой долг перед Грецией он выполнил полностью. Хотя, впрочем, полностью ли? Может быть, еще потребуется что-то подправить, подкорректировать. Впрочем, это уже частности. Главное он сделал.

К счастью, Н. не пришлось порывать с папским двором. В окружении Сикста IV поддержали идею о том, что именно он, в прошлом ближайший помощник Виссариона, духовного отца идеи замужества Зои, должен проследить за тем, чтобы принцесса благополучно покинула пределы Италии. Н. выписали необходимые рекомендательные письма, выдали приличную сумму денег, проинструктировали, как вести себя. Смысл поручений в основном сводился к тому, чтобы следить за Делла Вольпе. Для того имелись веские основания.

Все это время при папском дворе терпеливо ждали, когда наконец смогут приступить к обсуждению главного вопроса — о союзе против Турции. Хитрый Делла Вольпе отказывался говорить на эту тему, ссылаясь на указание великого князя — не касаться никаких других вопросов, пока все не будет отрегулировано с замужеством Зои. В Риме расставляли приоритеты прямо в противоположном порядке, но согласились подождать, полагая, что в Москве не могли не отдавать себе отчет в том, какое значение Святой престол придавал перспективе совместных действий против Турции. И что Делла Вольпе наверняка имеет что сказать на этот счет по поручению великого князя.

2 июня 1472 года, после церемонии обручения, Делла Вольпе пригласили к папе специально для разговора о военном союзе. Н. в очередной раз возблагодарил Господа Бога: какое счастье, что обручение уже состоялось.

Н., несколько лет пристально следивший за московскими делами, знал, что в обозримом будущем Иоанн не собирался, да и не смог бы, даже если бы захотел, выступить против Турции. Для начала ему надлежало завершить разборку с татарами. Все это было понятно и объяснимо. И об этом вовсе не требовалось говорить открытым текстом.

Можно и нужно было подать эту реальность таким образом, чтобы не отрезать никаких вариантов на будущее. Чтобы папа оценил серьезность и трезвость намерений своего нового союзника. Чтобы он удостоверился в главном — даже если Москва непосредственно сейчас не может выступить против турок, в стратегической перспективе Святой престол и Святая Русь обречены действовать вместе. Собственно, так оно и было.

Пока же в сознание Сикста IV и его окружения следовало внедрить, что, воюя с татарами за окончательное освобождение от их ига, Москва, по сути дела, боролась с турками. Ибо татары и турки, при всех мелких междоусобицах в их лагере, по большому счету — одно и то же. Нанося удары по татарам, Москва тем самым подрывала общую силу турок.

Такой сценарий решающего разговора с папой Н. не раз подсказывал Делла Вольпе.

— Джовамбаттиста, — втолковывал Н. вичентинцу, — какое имеет значение, есть у тебя на этот счет инструкции из Москвы или нет. Мы с тобой оба знаем, как знает и папа, что у тебя нет никаких инструкций, кроме как доставить Зою в целости и сохранности в Москву. Но в то же время ты — посол. По крайней мере, ты сам назвался послом. Поэтому ты должен вести себя надлежащим образом. Предполагается, что посол не только зачитывает написанное у него на бумажке, но и излагает общий строй мыслей своего государя в том, что касается развития отношений со страной, куда он направлен.

При Святом престоле вполне правомерно исходят из того, что брак Зои с Иоанном — это значительно большее, чем породнение двух христианских дворов Восточной Европы. От тебя не требуется лгать, не требуется кривить душой, не требуется предавать твоего государя, — Н. с неимоверным трудом выдерживал такую тональность разговора с Делла Вольпе, словно его собеседником был порядочный, приличный человек. — Мы же с тобой задумали операцию с замужеством Зои, руководствуясь благом не только Москвы, но и Святого престола, всей Европы.

Вот и расскажи, какие стратегические планы у великого князя. Как мешает Москве постоянная угроза татарских вторжений. Расскажи о том, как турки вмешиваются в татарские дела, как они притесняют московскую торговлю на Забакском море[14]. Расскажи обо всем. Предложи папе направить полномочное посольство в Москву специально для разговора на эту тему.

Пусть папские легаты непосредственно из уст великого князя услышат, как он видит будущее отношений своей страны со Святым престолом, с апостольской церковью, с Европой, как он оценивает турецкую опасность. Такое дело быстро не делается. Пока посольство прибудет в Москву, пройдет не меньше полугода, а то и год. За это время Зоя с Иоанном привыкнут друг к другу. А там, глядишь, и наследник родится. И все заиграет немного в ином свете.

Нам же с тобой важно, чтобы ничто не сорвалось с нашим основным проектом. Нам нужно благополучно доставить Зою до Москвы и сочетать браком с Иоанном.

Делла Вольпе слушал и в то же время не слышал. Н. уже достаточно хорошо знал своего напарника и поэтому не мог не опасаться. Тот явно что-то имел на уме. И тем не менее Н. надеялся на природную изворотливость и хитрость итальянца, на его чувство уместного и возможного. К сожалению, похоже, это чувство изменило Делла Вольпе напрочь. После того как он пару раз съездил послом и ему сошли с рук прежние аферы, у монетчика голова закружилась от удачи.

Разговор с Сикстом IV Делла Вольпе провел в самом дурацком ключе. Хуже не придумать. Заговорив для пущей важности по латыни, Делла Вольпе не нашел ничего лучшего, как вновь вернуться к своей давнишней любимой идее — втягивание в войну с турками крымских татар. Это походило на помешательство.

Н. донесли, что как раз в то время, когда Делла Вольпе находился с посольством в Италии, секретарь венецианского Сената Джовамбаттиста Тревизан, один-одинешенек, покинутый всеми, не зная русского языка, дожидался монетчика в Москве. Дело в том, что с подачи Делла Вольпе венецианский Сенат направил Тревизана в Москву, откуда ему, опять-таки с помощью Делла Вольпе, надлежало отправиться в Золотую Орду к хану Ахмеду. Тревизану предстояло на месте удостовериться, вправду ли ордынский хан спит и видит, как бы отдаться под покровительство Светлейшей синьории и обнажить саблю против Турции.

К тому времени, пробыв в Москве около года, Тревизан, размышлял Н., наверное, должен был дойти до полного исступления. Как потом выяснилось, так оно и обстояло. И Сенат успел распорядиться отозвать его. Казалось бы, Делла Вольпе впору было молиться, как избежать расплаты за унижение, которому он подверг могущественную и ничего не прощавшую гордую Венецианскую республику. И тем не менее монетчик снова заводит разговор на эту тему. Теперь уже — с самим папой.

Делла Вольпе стал хвастаться своими тесными связями с ханом Ахмедом и его визирем. Стал заверять, что якобы хан ненавидит турок и готов напасть на них. Но с несколькими условиями. Прежде всего надо, чтобы его пропустили на Балканы, а именно через Венгрию. Во-вторых, естественно, после открытия боевых действий против Турции хану придется платить. Делла Вольпе назвал сумасшедшую по тем временам сумму в десять тысяч дукатов ежемесячно. И в довершение, чтобы умаслить хана, поскольку в Орде ничего не делалось безвозмездно, по расчету Делла Вольпе, для начала, без каких-либо обязательств, требовалось преподнести подарки тысяч на шесть дукатов, по меньшей мере.

Конечно, этот проект, обильно приправленный конкретными цифрами, казался не лишенным величия и завораживал. Но Святая церковь не привыкла доверять никому. В последнюю очередь — итальянцу-перебежчику, выступавшему под личиной московского посла. К тому же, как стало известно в Риме, отрекшемуся от католичества.

Предложение Делла Вольпе содержало слишком много неувязок и неясностей. И отсутствие каких-либо полномочий от ордынского хана, и несоразмерно огромная величина запрошенной суммы. По всей видимости, итальянцу предназначалась немалая часть этих денег. Далее, король венгерский ни в коем разе не согласился бы пропустить татар через свои земли, помня их привычку к предательству. И наконец, главное, против чего Н. предостерегал Делла Вольпе, — сама посылка относительно возможности военного союза с Ордой. Для Рима не существовало разницы между турками и татарами. И те, и другие считались врагами христианства.

Именно тогда, на аудиенции у Сикста, Н. окончательно решил, что уничтожит Делла Вольпе, чтобы не оставлять Зою один на один с этим мерзавцем, который наверняка попытался бы или шантажировать деспину, или предать ее. Не исключено — и то, и другое вместе. Перешагнув через жизнь невинной Марии и через собственную любовь, Н. сознавал в себе силы уничтожить негодяя, хотя бы и бывшего подручного.

Но устранение Делла Вольпе до возвращения посольства в Москву неизбежно бросало бы нежелательную тень на брак Зои. Для того же, чтобы ликвидировать Делла Вольпе в Москве, Н. пришлось бы подыскивать очередного сподручного. Тоже, скорее всего, из итальянцев или греков. Который тоже, почти наверняка, оказался бы проходимцем. И которого тоже в итоге пришлось бы устранять.

Нет, на этот раз Н. предпочел пойти сугубо официальным путем. По следам скандальной аудиенции Н. аккуратно, кому нужно подбросил информацию, что союз с Ордой не импровизация. Что Делла Вольпе давно ведет двойную игру. Что с его подачи в Москве прозябает посланец венецианского Сената Джовамбаттиста Тревизан. И что, таким образом, Делла Вольпе не только не заслуживал доверия, но, напротив, представлял опасность. Следовательно, его надлежало проучить и укоротить. Потому что он мог принести вред Святому престолу.

После долгих споров в тайной консистории сошлись на том, что, когда посольство прибудет в Москву, сопровождающие Зою итальянцы донесут людям великого князя о художествах Делла Вольпе и прежде всего о том, что у того дома скрывается посланец Венеции, дожидаясь отправки в Орду. Н. не сомневался, какая последует реакция. Орда являлась главным, лютым и непримиримым врагом Москвы. А Иоанн не прощал вообще ничего. Тем более — заигрываний со своими врагами.

В результате этого хода Н. рассчитывал достигнуть двоякой цели: уничтожить Делла Вольпе или как минимум навсегда лишить его какой-либо возможности угрожать или вредить Зое. И создать благоприятный фон для налаживания доверительных отношений между Зоей и великим князем. Н. хотел с самого начала послать четкий сигнал, что, вне зависимости от того, кем Зоя была, какую веру исповедовала, откуда приехала, кто ее прежде содержал, впредь она намеревалась руководствоваться только интересами русского государства и служить ему как могла.

Времена были жестокие. По тогдашним обычаям лучшего способа доказать собственную лояльность, как сдать одного из своих вассалов, не существовало.

Своим совершенно не посольским, авантюрным поведением перед очами папы и консистории Делла Вольпе окончательно разоблачил себя. Стало очевидно, что у него не было вообще никаких поручений от великого князя относительно союза в войне с турками. Либо он эти поручения проигнорировал. Над браком Зои с Иоанном нависла опасность.

Однако Сикст IV принял соломоново решение. Союз с Ордой против Турции он отказался обсуждать. Более того, распорядился впредь прекратить всякие переговоры с Делла Вольпе по каким-либо вопросам, за исключением чисто организационных и технических, касавшихся доставки Зои в Москву. В то же время подтверждалось, что сам брачный договор остается в силе.

Нараставшее раздражение, которое вызывала у Святого престола фигура Делла Вольпе, никак не отразилось на отношении к Зое. Сикст IV мелочиться не стал и показал себя мудрым и дальновидным политиком. Папа постарался как можно явственнее продемонстрировать свою милость девушке и свое благорасположение к ее замужеству. Деспина получила богатые подарки.

Кроме того, в приданое ей Сикст назначил пять тысяч четыреста золотых дукатов. И шестьсот дукатов предназначались епископу Аяччо Антонио Бономбре. Ему поручалось сопровождать Зою в Москву и там, на месте, попытаться прояснить принципиальные для Святого престола вопросы, которые только затемнил Делла Вольпе: о Флорентийском Соборе и о крестовом походе. Что показательно, ассигновка, адресованная финансистам Святого престола Лоренцо и Джулиано Медичи, была выписана 20 июня 1472 года по специальной кассе, пополнявшейся главным образом доходами из квасцовой монополии[15]. Эта касса предназначалась исключительно для нужд войны с турками и контролировалась тремя кардиналами — д’Эстутевилем, Каландрини и Капраника.

21 июня Сикст IV милостиво соблаговолил подписать письма к государям тех стран, через которые пролегал путь Зои на Русь. Письма эти заготовил Н., сославшись на мнение Виссариона. В частности, папа обращался к герцогу Моденскому Эрколе Д’Эсте, к городам Болонья, Нюрнберг, Любек. Н. посчитал целесообразным подстраховаться, чтобы исключить какие-либо накладки по дороге.

Присутствие Делла Вольпе привносило заметную непредсказуемость. Тот явно начал подозревать неладное и для спасения собственной жизни и фортуны мог передаться кому угодно. Из ненадежного союзника вичентинец превращался в тайного врага. Н. сожалел по поводу такого поворота событий. Он всегда питал слабость к талантливым людям, даже негодяям. А Делла Вольпе, вне всякого сомнения, был невероятно талантлив.

Помимо этого, посредством нагромождения различного рода знаков внимания, оказываемых Зое, Н. стремился подкрепить авторитет деспины в первые, самые трудные месяцы после ее прибытия в Москву. Для успеха задуманного имело принципиальное значение, чтобы в Москве помнили, что Зое оказывает свое покровительство лично глава апостольской церкви.

Поэтому папские грамоты были выдержаны достаточно традиционно и пышно. «Наша возлюбленная во Христе Иисусе дщерь, — так примерно писалось в них, — знатная матрона Зоя, дочь законного наследника Константинопольской империи Фомы Палеолога, славной памяти, нашла убежище у апостольского престола, спасшись от нечестивых рук турок во время падения восточной столицы и опустошения Пелопоннеса. Мы приняли ее с чувствами любви и осыпали ее почестями в качестве дщери, предпочтенной другим. Она отправляется теперь к своему супругу, с которым она обручена нашим попечением, дорогому сыну, знатному государю Иоанну, великому князю Московскому, Новгородскому, Псковскому, Пермскому и других, сыну покойного великого князя Василия, славной памяти. Мы, которые носим эту Зою, славного рода, в лоне нашего милосердия, желаем, чтобы ее повсюду принимали и чтобы с ней повсюду обращались доброжелательно. И настоящим письмом увещеваем, о Господе, твое благородие, во имя уважения, подобающего нам и нашему престолу, питомицей коего является Зоя, принять ее с расположением и добротой по всем местам твоих государств, где она будет проезжать. Это будет достойно похвалы и нам доставит величайшее удовлетворение».

В тот же день Сикст IV принял Зою для прощальной аудиенции. Беседа проходила в садах Ватикана. Присутствовал и Делла Вольпе, к которому, никуда не деться, по-прежнему приходилось относиться как к послу, а также высшие сановники курии. С некоторого удаления за этим действом наблюдал более мелкий приближенный люд, в том числе Н.

Насколько Н. мог заключить, какие-либо деловые вопросы в ходе этой прощальной беседы не затрагивались. При папском дворе поняли, что с Делла Вольпе обсуждать эти темы бесполезно, и сочли за благо перенести разговор в Москву. Встреча вылилась в человеческое прощание пожилого главы государства, несущего ответственность за судьбы своих подданных, с молоденькой девушкой, только начинающей жить, которую он своим монаршим решением в угоду соображениям большой политики отправлял за тридевять земель.

Не обошлось без подобающих случаю слов о том, чтобы Зоя в Московском государстве блюла чистоту и святость своей веры, чтобы помогла вернуть Иоанна, а с ним и все Московское княжество в лоно апостольской церкви, чтобы не впадала в грех отчаяния, чтобы уповала на милость Божью. Но Зоя за последние месяцы сильно повзрослела. Она усвоила истинную цену слов. Деспина соглашалась со всем.

В заключение папа пообещал молиться за нее денно и нощно. Зоя опустилась на колени для благословения. У нее в глазах стояли слезы. Сердце Н. защемило. Виновником этих слез он считал себя. Зоя покрыла поцелуями руки Сикста. Старик ее картинно благословил, поднял, расцеловал, сам чуть не прослезился. Аудиенция окончилась.

Отъезд Зои постановили на 24 июня 1472 года.