Византиец

Глава 11

Виссарион сдержал свое слово. Пелена напряжения, которую в последние недели ощущал вокруг себя Н., рассосалась. Новых попыток покушения на его жизнь не последовало, хотя Н. продолжал принимать меры предосторожности. Он старался выходить в город, особенно в темное время, или в сопровождении одного-двух вооруженных клиентов из тех кто помоложе, или инкогнито. Не брезговал пододеть и кольчужку, когда позволял случай.

Внешне они остались с Виссарионом во вполне корректных отношениях. Виссарион к тому времени начал медленно выбираться из опалы. Он постепенно восстанавливал свое влияние при дворе Павла II, в немалой степени благодаря тому, что идея крестового похода опять вошла в моду. Как-то в беседе с папой он подбросил, для начала в самых общих выражениях, мысль о том, что стоило бы попробовать выдать Зою замуж за великого князя Московского.

Павел клюнул. Идея войти в историю в качестве человека, завершившего дело объединения церквей, явно льстила его самолюбию. Таким образом, проект постепенно созревал.

Н. продолжал числиться секретарем Виссариона. Даже получал символическую зарплату, хотя практически никаких обязанностей он, разумеется, не выполнял. Свое время Н. сейчас в основном посвящал укреплению собственных позиций при папском дворе. Это ему было жизненно необходимо: хрупкость их нынешнего союза вкупе с перспективой скорой смерти Виссариона вынуждала спешить. Н. идеально устроила бы должность папского секретаря — не Бог весть что такое, но для гуманитария вполне престижно и денежно. Одновременно он наводил мосты, чтобы получить кафедру философии или греческого языка в каком-нибудь университете, например Падуанском. И университет солидный, и к любимой Венеции близко.

Не забывал Н. и свои коммерческие интересы. Как-никак требовалось зарабатывать на жизнь. И интриги стоили денег.

Как и опасался Виссарион, Делла Вольпе проявил инициативу. В конце мая 1468 года Н. отыскал гонец, приехавший из Виченцы. Он сообщил, что на пути в Рим находятся посланцы Делла Вольпе — его дальний родственник Никколо Джисларди и грек по имени Георгий Траханиот. Они остановились на несколько дней передохнуть и обделать кое-какие дела в Виченце. Через неделю-полторы их можно было ожидать в Риме.

Н. сразу проинформировал Виссариона. Тот воспринял эту новость без восторга. Они довольно долго совещались и пришли к выводу: раз так поворачивается, надо переходить к действиям. Готовиться можно до бесконечности. Кардинал брался организовать краткую аудиенцию у понтифика для посланцев из Москвы.

Посланцы Делла Вольпе прибыли в первых числах июня. Вичентинец действовал грамотно. Как выяснилось, официально основная задача, с которой Джисларди и Траханиот были посланы в Италию, заключалась в поиске итальянских техников для Иоанна III. Они привезли письмо для Н., выдержанное в самых общих выражениях. Делла Вольпе заверял Н. в своем уважении и рекомендовал своих людей, прося оказать им при необходимости помощь. Завершалось послание внешне безобидной фразой о том, что Делла Вольпе остается в полном распоряжении Н., что тот может на него положиться во всем, и что он, Делла Вольпе, ждет из Италии указаний. Что же, подумал Н., ты получишь указания. Но сперва предстояло устроить аудиенцию у Павла II.

Аудиенция состоялась спустя примерно неделю после приезда послов. Ни Виссарион, ни Н. на ней не присутствовали. Но осведомители потом донесли, что Павел принял посланцев из Москвы ласково. Он говорил о важности укрепления связей между Святым престолом и молодым русским государством. Ссылался при этом на османскую опасность. По ходу беседы папа упомянул, что, насколько ему известно, Иоанн III вдовец, а у них есть невеста, племянница последнего византийского императора, Зоя, девушка добродетельная и крепкая в вере, и что, если у московского государя есть интерес к этому делу, то можно было бы в дальнейшем обсудить его более конкретно.

Больше ничего не требовалось. Тем самым они с Виссарионом получали мандат приступать к переговорам.

Причем складывалось впечатление, что Павел сделал это предложение отнюдь не бездумно, выполняя просьбу Виссариона. Похоже, он сам нешуточно вдохновился этим проектом. Во всяком случае, по указанию папы 10 июня 1468 года московским представителям выплатили 48 дукатов. Для такого человека, как Павел II, это являлось лучшим свидетельством его заинтересованности.

Теперь оставалось одно, чтобы официально обращаться к Иоанну III: получить согласие самой Зои. Безусловно, она следила за разговорами, которые велись вокруг нее, но как она себя поведет, предугадать было сложно.

По сути, Н. разрушил ее счастье: Караччоло нравился Зое. Что еще важнее — за этим несостоявшимся браком стояла колоссальнейшая внутренняя ломка и дичайшее насилие девушки над собой. Сейчас ей предлагали проделать то же самое во второй раз, но в обратную сторону. С самого момента ее прибытия в Италию Зое внушали, что она никому не нужная, бесправная, беспомощная сирота. Что у нее нет никого и ничего: ни родины, ни родителей, ни друзей, ни денег. Тот же Виссарион постарался внушить девочке, что ее спасение только в одном — как можно быстрее постараться стать итальянкой.

И она старалась. Наверное, у нее не очень складно получалось. Оставались греческие манеры и акцент. Проживая в полузаточении в Санто Спирито, трудно было вдруг преобразиться в раскованную светскую даму. Наконец, невозможно было переделать греческую внешность. Но при всем том Зоя сделала очень многое, чтобы преодолеть свое трагическое прошлое, заглушить, насколько возможно, ностальгию по нему и войти в итальянскую жизнь.

Женитьба на Караччоло открывала перед Зоей этот шанс — стать обычной итальянской знатной дамой. И вдруг все рассыпается. Рассыпается из-за того, что помимо ее воли, даже не поставив ее в известность, ее втягивают в какие-то хитроумные политические комбинации, в которых ей отводится роль куклы.

Виссарион не любил распространяться на эту тему. Приняв сторону Н., он шел вместе с ним. Но не таил своих опасений за Зою. По намекам кардинала и из других источников Н. знал, что девушка чувствовала себя плохо, она чахла. Так что разговор с ней предстоял непростой. Н. решил взять его на себя. Виссарион не возражал.

Зоя приняла Н. в своих покоях в комплексе Санто Спирито в Сассии, что в Леоновом квартале, который в свое время был пожалован ее отцу. Низкие потолки, узкие проходы, крошечные комнаты, напоминавшие кельи, — вся эта монастырская обстановка действовала угнетающе. Зоя встретила Н. в небольшой, плохо освещенной комнате, служившей ей, видимо, чем-то средним между кабинетом и приемным покоем.

Н. впервые видел Зою вблизи, и ее внешность поразила его. Вроде бы ничего особенного. Стройная молодая женщина с легкой склонностью к полноте и хорошо обрисованными формами, внятно угадывавшимися под многочисленными слоями тканей. Гладко зачесанные волосы, темные глаза, в полутьме трудно было разобрать — темно-карие или темно-серые. И бледность на смуглом лице. Все это было пронизано какой-то нервной и очень женственной силой.

Ее внешность плохо сочеталась с волновавшими Н. привычными итальянскими идеалами. Отсутствовало характерное бесстрашие во взгляде, допускавшее всю палитру оттенков: от склонности к утонченному разврату до интеллектуального превосходства. Не была она и бесстыдной венецианской красавицей, более отвечавшей левантийским вкусам, в лице которой сладострастие бушевало с неистребимым всепобеждающим прагматизмом. Нет, Н. видел перед собой что-то совсем другое, значительно менее раскрепощенное, менее свободное, очень закомплексованное, вовсе не ошеломляющее внешней красотой, но в то же время очень родное и манящее.

Н. давно столь неприлично, столь пристально не разглядывал женщину, забыв о том, кто он, кто она, зачем он пришел к ней. Так продолжалось едва ли не минуту. За это время во взгляде деспины заготовленное презрение сменилось удивлением и интересом. Наконец Н. очнулся и поспешил сломать становившуюся все более неловкой паузу.

— Ваше высочество, вы, вероятно, знаете, почему я пришел?

Деспина ответила не сразу.

— Да.

— Я вас не буду уговаривать, ваше высочество. Я вас прошу только об одном — выслушать меня.

Деспина уже полностью овладела собой.

— Желание моего благодетеля кардинала Виссариона для меня закон. Мне передали его пожелание. Я готова вас выслушать. Говорите, прошу вас.

Н. снова ощутил перед собой стену.

— Ваше высочество, наверное, не было ни одного дня с того момента, как вы приехали в Италию, когда бы вам не напоминали, что вы — дочь деспота Мореи и племянница последнего византийского императора.

Девушка молча кивнула.

— Вам может это не нравиться, вы можете это ненавидеть, вы можете уставать от этого, но вы ничего не можете поделать с этим. Так было, есть и так будет. Что бы с вами ни происходило, до конца своей жизни вы останетесь византийской принцессой. Даже если вы уйдете в самый далекий, самый бедный монастырь, вы все равно никогда не будете принадлежать себе. Это тяжело, это больно, это страшно, но это так, вы это и сами знаете лучше всех нас.

Н. перевел дыхание. Тут девушка неожиданно и довольно резко врезалась в разговор.

— Не надо только рассказывать мне о моей ответственности перед родиной, перед церковью, перед греческой цивилизацией. Я это слышала десятки и сотни раз. Византии больше нет. Ее не оживить, как бы мы с вами ни старались. Я готова отдать жизнь ради родины. Я гречанка и останусь гречанкой, за кого бы я ни вышла замуж. Но от меня ничего не зависит. И не надо убеждать меня в обратном.

Н. не ожидал такой интенсивности чувств от этой девушки, самой жизнью, казалось бы, обученной ремеслу покорности. Разговор получался не просто откровенный, а какой-то мужской. И Н. отвечал так, как он ответил бы мужчине.

— Вы правы, ваше высочество. От нас всех действительно зависит очень мало. Но что-то все-таки зависит. Причем от вас — больше, чем от других.

— Ну и что? Не нужно убеждать меня положить жизнь на алтарь спасения Византии.

— Я не собираюсь этого делать.

Деспина встрепенулась, удивленная.

— Тогда чего вы от меня хотите? Зачем вы пришли?

— Я объяснюсь, ваше высочество.

— Извольте.

— Вы правы, Византию не спасти. Ее больше не будет. Никогда.

По губам принцессы пробежала грустная улыбка.

— Но греческая цивилизация и православная вера могут выжить. Это отнюдь не гарантировано, потому что шансы против нас. Но это возможно. И мне это не безразлично. Дело не в том, что от этого будут зависеть судьбы мира, что без греческой культуры и греческой веры мир будет не полным. Все значительно проще. Я и очень многие люди, которые мыслят как я, мы не сможем жить, если не будем сознавать, что сделали все, что в наших силах и за пределами наших сил, чтобы уберечь и спасти остатки греческой цивилизации.

Деспина поневоле втягивалась в обсуждение.

— Хорошо, и что для этого требуется?

— Я буду с вами откровенен, ваше высочество. Моя жизнь сломана. Я не о себе думаю и ничего для себя не ищу.

Деспина перебила его.

— Моя тоже.

— Знаю. Но я хочу сделать что-то для своей родины. Собственно, у меня и выбора другого нет. Мне больше нечего делать. В Италии, несмотря ни на что, даже если я приму итальянское имя, я все равно не стану своим. Как бы хорошо я ни владел итальянским языком и ни знал обряды латинского богослужения. Возвращаться в Турцию, на заклание — безумие. Что я могу еще сделать? Я продал бы душу дьяволу, отдался бы кому угодно — крымскому хану, падишаху, не говоря уже о римском папе, чтобы сохранить хотя бы что-то от моей страны, моей культуры и моей веры.

— Но вы и так отдались латинянам. Как, впрочем, и я.

— Да, я принял латинскую веру. Я разговариваю с Богом на латыни. Но он простит мне это. Я секретарь кардинала Виссариона, по сути дела, служу папе, служу Святому престолу, работаю на папское государство. И работаю неплохо. Когда в последние полгода жизни Пия II мы готовили крестовый поход, я спал не больше двух-трех часов в сутки. Сколько переводов с греческого я сделал для папской библиотеки! Честь и хвала апостольской церкви и всем папам, начиная с Евгения IV, что мы, греческие изгнанники, можем жить и комфортно себя чувствовать здесь, в Италии. Нас уважают, нам дают возможность работать, к нашему мнению прислушиваются. Но нам никогда не позволят одного — объединиться и сделать что бы то ни было, чтобы возродить Грецию.

— Наверное, отчасти вы правы. Действительно, латиняне нас не любят. После столетий раскола это вполне нормально. И тем не менее апостольская церковь постепенно поднимается над этим. Ведь именно Святой престол, вы не будете отрицать, был и остается основной движущей силой кампании за крестовый поход.

— Ваше высочество, крестовый поход не состоялся и никогда не состоится по той причине, что Западу, и прежде всего Риму, не нужна Византия. Ни сильная, ни слабая, никакая. Не нужна. Рим скорее договорился бы с Мухаммедом. Кстати, как вы, наверное, знаете, такие попытки делались. Пий II писал Мухаммеду, что готов признать его власть над Восточной Римской империей, если Мухаммед согласится принять хотя бы толику крещальной воды.

Мы необходимы латинянам как специалисты, как знатоки греческой культуры, переводчики, переписчики, преподаватели. Но они никогда не помогут нам освободить нашу родину. Византия потому и была обречена, что оказалась между молотом и наковальней, между мусульманским Востоком и латинским Западом. Константинополь пал не в 1453 году, а в 1204. Четвертый крестовый поход — вот где корни падения Византии.

— Вы очень убедительно говорите. Я разделяю ваши чувства. Но если все так трагично, так беспросветно, то чего вы от меня хотите? Зачем я вам нужна? Почему вы не дадите мне спокойно жить, как я могу и умею?

— Ваше высочество, вы действительно можете помочь нам.

— Как?

— Знаете, в чем заключается единственный шанс, который у нас есть, чтобы сохранить хотя бы остатки нашей цивилизации?

— В чем?

— Константин — не ваш дядя, а Константин Великий — в свое время продлил жизнь Римской империи на тысячу лет, перенеся ее центр и ее душу на восток, в совершенно новое место и в новые условия. Византии тоже давно нужно было перенести себя, но не на восток, а на север. Конечно, время потеряно, но даже сейчас не поздно. Да, это не будет повторение, копия Византии. Это будет другое государство. Точно так же, как Византийская империя не была повторением Римской. Но мы сохраним и спасем главное — мы спасем нашу веру и нашу культуру. Если мы сделаем это, наша цивилизация возродится — через двести, триста, четыреста лет. Возродится обязательно. Без культуры и без церкви — никогда.

— Что конкретно вы имеете в виду — на север? Что это, Сербия, Болгария?

— Сербия — идеальный вариант. Сербы — красивый и гордый народ, мужественный, талантливый. Там чрезвычайно развитая православная традиция, причем чистая, незамутненная. Там много красивейших монастырей. Там чтут церковь. Но уже поздно. Сербия пала под натиском врага. Болгария тоже пала. Нет, когда я говорю о севере, я и в самом деле имею в виду север, далекий север, Москву.

Хотя по сути Н. не сказал ничего нового, его слова явно произвели впечатление на деспину. Молчание длилось около минуты. Потом она спросила:

— Так что вы замышляете?

— Мы можем немногое, — признал Н., как бы возвращаясь к началу разговора. — Русские сейчас встают на ноги. От татарского ига осталась фикция. Турки дойдут туда нескоро. Слишком далеко и холодно. Москва практически завершила собирание вокруг себя русских земель, остались Новгород да Псков. Но это уже не прежний Новгород, не северная Генуя. Долго сопротивляться он не сможет.

Затем на очереди большая, настоящая война между Русью и Литвой. Там будут крупные ставки. Или Москва возьмет верх — как должно быть, поскольку она сильнее. Или Руси будет уготована судьба ополячиваться, а православной вере постепенно латинизироваться в границах единого польско-литовско-русского государства под польской короной. От этого будет зависеть, кто поведет Русь в Европу.

Деспина определенно начинала выказывать интерес к разговору. Она смотрела на Н. если не с восхищением, то, во всяком случае, с любопытством.

— И кто победит?

— Не знаю. Пока как будто чаша весов склоняется в пользу Польши. Но если она объединится и сможет организоваться, победит Русь. Я в этом уверен. Русские — мощная, молодая нация, за несколько веков своей истории прошедшая через нечеловеческие, жесточайшие испытания под монголо-татарским игом. Это страна, жители которой больше всего ценят и любят свободу. Да, там беспробудная дикость, зимой холод, летом грязь, невежество. За исключением церквей, каменное здание встретить в диковинку. Я там был. И тем не менее это единственная страна (не буду говорить про Сербию и Болгарию, потому что не о них сейчас речь), где прижились ростки греческой цивилизации. Ведь по сути Русь является продолжением Византийской империи.

Многого, конечно, ожидать не приходится. Однако Русь просыпается. Если дать русским идею и подкрепить эту идею посылкой пары дюжин наших мастеров да нескольких сотен книг; если помочь им организовать государеву службу и прежде всего укрепить власть государя, усвоить принцип, что государь — это не только носитель власти светской, но и церковной, наместник Бога на земле; если помочь им укрепить церковь, преодолеть разброд и шатания, наладить нормальную церковную службу… Как видите, ваше высочество, не так уж много. Если сделать это — причем, ваше высочество, какие-то неимоверные усилия и затраты от нас вовсе не требуются — я думаю, русское государство выживет.

Главный враг Москвы не Литва, не Польша, а сама Москва. Без твердой государственной идей русским очень трудно. Мы же можем привить им эту идею, хотя бы вопреки им самим. Пусть русские будут нас убивать, ссылать, не пускать к себе. Пусть будут подвергать гонениям греческих священников, запрещать греческий язык — все это будет, здесь иллюзий быть не должно. И тем не менее, если мы поможем им, мы сохраним Москву, Русь как единственное независимое, мощное православное государство в современном мире.

И тогда самой логикой, самим ходом событий, вне зависимости от ее на то желаний или стремлений, Русь поневоле примет ту роль, которую играла Византия, роль моста и одновременно судьи между латинским Западом и мусульманским Востоком.

Смуглое лицо деспины словно посерело. Хотя, может быть, это начинало темнеть. Темные глаза ее не выражали ничего, разве что интерес к собеседнику. Годы жизни на грани унижения и власти приучили деспину ничего не поверять своему лицу. Тем не менее Н., сам принадлежавший к эмигрантскому полусвету, привык угадывать за непроницаемой пленкой кожи подрагивание мускулов, за зеркалом глаз едва уловимые следы непроизнесенных слов. Ему казалось, что деспина для себя уже приняла какое-то решение. Какое — он не знал.

Добавить к сказанному ему было нечего. Деспина сама продолжила разговор.

— Вы очень убедительно говорите. И все-таки я не вполне понимаю, чем я могу пригодиться? Я — женщина, в чужой стране, не имеющая ни родственников, ни друзей, ни покровителей, ни денег. А вы хотите меня выдать замуж за князя русского Иоанна. Что я там буду делать, в Москве?

— Вы поможете закрепить тот поворот Москвы к ее новой роли, который уже идет, уже начался. Русь — это единственное место, единственная страна, где еще можно сохранить византийское наследство.

— А о моем счастье вы не подумали? Вы полагаете, что там я буду счастлива? В Италии я уже прожила несколько лет. Я знаю эту страну и принимаю ее. А она принимает меня, если я соблюдаю установленные здесь правила. Почему я должна ради сумасшедшего плана кучки греческих эмигрантов отказываться от своего счастья?

— Вы нам ничего не должны, ваше высочество. Мы просто говорим вам, что только вы можете помочь спасти и сохранить частицу того, что некогда называлось Византией. А если о счастье, то вы никогда и нигде не будете счастливой, в том числе в Италии. Потому что вы — чужая. Пусть вы выйдете замуж в лучший из римских домов, это будет политический брак. Вы никому не нужны как человек, в вас никто не видит человека. В вас всегда видели и будут видеть прежде всего племянницу последнего византийского императора.

К тому же Италия, при всех своих прелестях и красотах, очень жестокая страна, страна закрытая. Чтобы быть здесь своим, нужно родиться и вырасти внутри того очень тонкого слоя знати, которая фактически правит Италией, как бы они ни чередовались — все эти папы, короли и разные чужеземные завоеватели.

— А в Москве что, лучше?

— Нет, в Москве будет хуже, вам там будет значительно тяжелее, поскольку вас будут ненавидеть абсолютно все. Там вас не будут даже жалеть. И тем не менее там у вас будет власть, даже если вы того не захотите.

Вы будете женой великого князя, царя, в полу-восточной деспотии, в которой слово правителя значит все. Там у вас не будет ни минуты покоя, вся ваша жизнь будет бесконечной борьбой. За вами будут подглядывать, вас будут подслушивать, вас будут пытаться отравить. Если у вас будут дети, сначала их попробуют у вас отнять, потом убить. Вас будут всячески стараться рассорить с вашим мужем, против вас будут натравливать вашу челядь, на вас будут доносить все и всем, клеветать.

При том что вы будете самой могущественной женщиной этой страны, вам будет не хватать элементарного комфорта — чистого рукомойника и теплой воды по утрам. Вам будет холодно. Страшнее всего — вам будет не хватать солнечного света. Вам, выросшей в солнечной Греции и в чуть менее солнечной Италии, будет мучительно больно привыкать к тому, что по полгода вас будут окружать вечные сумерки.

Вам будет не с кем перекинуться словом на вашем родном языке, потому что постепенно от вас заберут всех ваших немногочисленных приближенных, кого вы привезете с собой. И в конце концов, когда вы состаритесь, если до того времени вас не убьют друзья вашего мужа или его враги, вас почти наверняка отошлют в монастырь, куда-нибудь на север, на Белое озеро или еще севернее — на Белое море. И там вы растворитесь в снежной пыли.

Зоины зрачки сузились еще больше.

— И после всего этого вы хотите, чтобы я согласилась стать женой князя Иоанна?

— Да. Благодаря вам Византия возродится на Руси.

— И вы думаете, я справлюсь?

— Да, вы справитесь. У вас была хорошая школа, жестокая школа, Корфу и Леонов квартал. А кроме того, в трудную минуту вы всегда можете принять наркотик — вам достаточно вспомнить, что вы из рода Палеологов.

— Разве это наркотик?

— Самый сильный в мире. Имя ему — упоение властью. Став женой великого князя Московского, вы всегда будете во власти. Где бы вы ни находились — в тюрьме ли, в монастыре ли, до конца ваших дней у вас будет огромная, беспредельная власть. Эта власть не даст вам даже в самые тяжелые минуты скатиться к отчаянию, она будет поддерживать вас.

Посмотрите на себя в зеркало, ваше высочество. Вы же Палеолог. Вы дочь ваших родителей и внучка ваших дедов. Вы не можете отказаться от вашей судьбы. А ваша судьба — ехать в Москву, становиться женой князя Иоанна, бороться. И день за днем, месяц за месяцем, год за годом, десятилетие за десятилетием подтягивать дикую, варварскую, жестокую Русь к Византии, к греческой цивилизации. Может быть, у вас ничего не получится. Но шанс есть. Упустить его было бы грехом перед Богом, перед нашей родиной, нашими предками.

Н. замолчал. Он чувствовал, что требовалось еще что-то, чтобы деспина произнесла нужные слова. А еще — Зоя была ему небезразлична. Он убивал, по его приказу убивали. Сейчас Н. посылал человека, молодую красивую женщину, не знавшую жизни, по всей видимости, не изведавшую даже мужчины, на почти верную смерть в далекую, холодную, чужую страну.

Кто он такой, кто дал ему право распоряжаться судьбами людей ради спасения мифической Византии? Что такое Византия? Существовала ли она вообще когда-либо, эта страна, эта Атлантида, которую вся Европа воспринимала как воплощение зла и порока? Нужно ли ее спасать?

Н. ощущал в себе это призвание. Но он не понимал, откуда оно, от кого — от Бога или от дьявола. Он сомневался и боялся заглядывать вглубь себя, дабы не узнать ответ. Потому что он не смог бы продолжить начатое дело, если бы доподлинно знал, что это от дьявола.

Но главное было не в этом. Ему нравилась деспина. Ему, привыкшему к утонченным, нервным итальянским стервам, было непривычно и неожиданно это чувство, чем-то даже немного отцовское. Его задевала эта девушка, жизнь которой он разрушил. И она больше не ненавидела его, они принадлежали одной трагической судьбе — эмиграции. Ему захотелось чем-то приободрить Зою, поддержать ее.

Н. сделал то, чего не делал почти никогда в жизни. Он считал себя честным человеком, имел свой кодекс. Он никогда ничего не обещал женщинам. Никогда.

На этот раз он нарушил это правило. Как это произошло, он сам не знал. Скорее всего, он очень давно хотел сказать эти слова, только подходящий случай не подворачивался. Наконец, Н. должен был чем-то расплатиться с ней. В крайнем случае — хотя бы собственной жизнью.

— А потом, ваше высочество, простите мне, что я говорю это, я вас никогда не оставлю. Вы можете положиться на меня.

Она на него бросила взгляд, очень быстрый, и сразу отвела глаза. Оба слегка покраснели. Говорить больше было нечего.

— Я согласна, — произнесла деспина.

Уходя, Н. поцеловал ей руку, чуть дольше принятого задержав в своей ладони. Она ответила ему легким пожатием. Казалось, Зоя понимала, что творилось у него в душе. Палеологи тоже привыкли иметь дело с дьяволом.