Византиец

Глава 14

Новая должность позволила Н. возобновить знакомство с Зоей, нанеся ей визит вежливости. Вскоре он стал бывать у деспины регулярно. И эти встречи заметно скрасили и изменили его жизнь.

Зоя жила все там же, в мрачных громадах подворья монастыря Санто Спирито в Сассии. Когда Н. впервые увидел деспину после многомесячного перерыва, его глазам предстала довольно невзрачная, не столько удрученная, сколько отрешенная девушка, явно склонявшаяся к принятию монашеского обета. Для себя Зоя, похоже, уже решила, что никакого замужества с Иоанном не будет и что ей не остается ничего другого, как пойти в монастырь. С Н. она разговаривала без ненависти, без злобы, даже без раздражения, с легким невысказанным укором, словно хотела сказать: «Зачем ты меня преследуешь? Я же сделала, что ты хотел. Ну и что? Прошло два года. Ты сам видишь, что ничего не будет».

Н. не стал разубеждать Зою, не стал извиняться перед ней. Когда ты ломаешь другому человеку жизнь, извиняться бесполезно. Больше от затруднения что сказать, чем с какой-то тайной мыслью, он попросил разрешения навестить ее еще раз. Разрешение было ему дано. Через пару недель Н. снова оказался в покоях деспины. На этот раз все было как будто так же, как прежде, и в то же время несколько по-другому — другой была сама деспина, словно она его ждала.

Н. вдруг смутился, что с ним случалось крайне редко, почти никогда. И неожиданно для самого себя от этого смущения заговорил с деспиной как нормальный человек. Не как мелкий служащий со знатной дамой. И не как интриган, наслаждающийся беззащитностью своей жертвы. А как соотечественник с соотечественницей. Более того, как еще не старый мужчина с молодой девушкой, разумеется, с соблюдением всех правил этикета и протокола.

Лед сломался. Ведь они оба были детьми эмиграции. Оба привыкли измерять свою свободу способностью к смирению, к покорности, к выживанию, к восприятию чужих обычаев, чужого языка, чужих правил. Формы обращения остались прежними, но они стали разговаривать друг с другом. Пожалуй, никогда в жизни Н. ни с кем так не разговаривал.

Незаметно его протокольные визиты стали чаще, раз в неделю, два раза в неделю. Затем он стал навещать ее каждый день. Слово за словом, вечер за вечером, он поведал ей историю своих отношений с Виссарионом, свою влюбленность в него, свое ученичество, свое разочарование. Поделился своими тревогами и своими сомнениями. Не скрыл и самого потаенного — как у него в голове зародилась идея замужества Зои с князем Иоанном.

Только сознаться Зое, что по его приказу была умерщвлена первая Иоаннова жена, Н. не осмелился. Здесь в нем политик взял верх над человеком, над мужчиной. В закоулках разума Н. понимал, что под грузом этой тайны Зоя могла бы дрогнуть, оступиться, выдать себя ненароком.

Зоя отвечала ему взаимностью. Рассказала о первых детских впечатлениях, отравленных предчувствием неминуемого крушения. О годах безотцовщины на острове Корфу. Покаялась, как она, девочка-подросток, со слезами заставляла себя заучивать латинские молитвы.

По-видимому, они оба нуждались в такой исповеди друг перед другом. Оба были страшно одиноки. Однако помимо этой наболевшей потребности выговориться присутствовало и еще что-то. Они сами чувствовали, на чем основываются эта близость и это доверие. Ведь дело было не в том, что они — греки, соотечественники, эмигранты, что они одиноки и в общем-то несчастны. Н. четко знал, что его влекла эта невысокая, слегка полноватая, бледно-смуглая двадцатитрехлетняя девушка с правильными чертами лица, гладко зачесанными волосами, сильным и вместе с тем чувственным ртом и маленькими руками. И он не мог не видеть, что тоже привлекал ее как мужчина. Быть может, первый настоящий мужчина в ее жизни.

Об этих вещах не требуется говорить. Их не нужно обозначать намеками, пожатием рук. Вовсе не обязательно краснеть или бледнеть, заикаться или запинаться. Достаточно, чтобы два человека имели случай мало-мальски внимательно посмотреть друг другу в глаза. А Зоя и Н. смотрели друг другу в глаза очень подолгу. Не выдавая ничего. Понимая все.

Ни он, ни она не собирались перешагивать этот незримый барьер. И в то же время, хотя вслух не было произнесено ни единого нескромного слова, они стали друг для друга очень близкими людьми. Значительно более близкими, чем если бы они разделили физическую близость, но без этого утопания в глазах друг друга.

Сознавала ли Зоя, что любит его, Н. затруднился бы ответить. Он не мучил себя этим вопросом. Напротив, Н. предпочел бы не нести ношу этого откровения. И Зоя, наверняка подозревая свое чувство, тоже не открывалась. Что касается самого себя, Н. был уверен, что он любит эту женщину так, как никогда никого не любил в своей жизни.

Зоя стала для него воплощением очень многого: и далекой утраченной родины, и матери, которую он помнил плохо, и греческой невесты, которой у него никогда не было, и, наконец, всех тех чистых и светлых девушек, которых он старательно обходил на своем пути, словно рыцарь-тамплиер, дабы не попасть под их чары, не размягчиться и уж тем более ни в коем случае не отступить от предназначенной ему судьбой миссии.

Между тем его любовь к Зое отнюдь не была бескорыстно чистой. Когда Н. видел Зою, он забывал о том, что сломал жизнь этой девушке, что лишил ее права на нормальное человеческое счастье. Он не думал о том, что, если все пойдет по намеченному плану, через несколько месяцев эта женщина, которую он любил, будет отослана как живой товар в далекую холодную страну, где ее ждут еще большее одиночество и почти верная смерть.

Он научился в любых ситуациях управлять своими словами, жестами, движениями, пожалуй, даже мыслями. Но он не мог, не умел управлять своими чувствами.

Ему хотелось Зою, как мужчине хочется женщину, которая его задела. Которая не просто возбуждает мужское любопытство — возбуждают многие — а неожиданно превращается в символ всего женского и женственного. Ему хотелось только ее одну и никого больше. Хотелось вполне телесно. Иногда ему казалось, что и она желала его и ответила бы, сделай он хоть один шаг. Но Н. не сделал этот шаг. Его замысел значил для него больше, чем любовь, чем счастье, чем жизнь. Он скорее наложил бы на себя руки, чем согласился бы поставить под угрозу свой план.

Даже в предрассветном полусне у Н. ни разу не закралась мысль — а что, может быть, воспользоваться этой проволочкой, остановить все, отказаться от подсунутой ему дьяволом ответственности за судьбы других людей, жениться, осесть с любимой, близкой по духу женщиной, родить сына.

Так из тайной близости несостоявшихся любовников выросла вполне осязаемая близость двух людей, объединенных общей заботой. Незаметно Н. стал готовить Зою к ее миссии. Он старался предусмотреть все возможные подвохи, старался предупредить возможные ошибки, обезопасить ее от возможных ударов. Он сам затруднился бы ответить, почему он это делает. То ли он хотел обезопасить самую ценную человеческую инвестицию в свой проект. То ли заботился о жизни и благополучии самого близкого, самого дорогого для него человека.

Постепенно при чувственной подоплеке, которая не только не исчезала, а становилась мощнее, их встречи стали напоминать занятия учителя с ученицей. Сперва Н. рассказал Зое то немногое, что слышал о Великом княжестве Московском. Потом — в общих чертах историю итальянских государств. При природном уме и неплохом для женщины образовании Зоя слабо знала историю. А Н. хотелось, чтобы она знала.

Он не просто вспоминал сухие или занятные эпизоды. Он старался преподать ей искусство выживания. Чтобы она видела, что в любой ситуации, даже самой трудной, самой безнадежной, даже когда ты один в чужом краю среди врагов, все равно можно выжить. Если ты сохраняешь ясную голову. Если ты помнишь свои цели. И если ты умеешь понимать своих врагов и играть на их слабостях.

Непроизвольно от истории Италии они перешли к истории Византии, то есть к той области знания, которую Н. любил больше всего и знал лучше всего. Потому что всегда, строго говоря, он изучал только одно — историю своей уже не существующей родины.

Однажды Н. рассказал Зое о Феодоре и Юстиниане. Поначалу ему приходилось преодолевать неловкость, поскольку основным источником его сведений о той эпохе был Прокопий. Потом он превозмог себя, и это еще больше их сблизило. Не нарушая приличия, не забывая о том, кто Зоя и кто он, Н. описывал, как Феодора, изведав жизнь гетеры и актрисы, постепенно стала подругой императора, потом его женой, соратницей и в итоге вошла в историю как самая великая и благочестивая императрица. Как открыл для себя Н., Зоя не имела ни малейшего представления об этой теневой, закулисной стороне византийской истории.

Причем Н. не только старался обучить Зою искусству выживания. Не только исподволь внушал ей, что иногда приходится идти на компромиссы, порой трудные, болезненные, постыдные. Что это в порядке вещей. Что, пока человек жив, необратимых, непоправимых ситуаций практически не бывает. Н. хотел вложить в голову Зое еще одну мысль. В глубине души он верил, что вопреки всему эта девушка выживет, выживет и победит. Но ему было важно и другое — ради чего. Он объяснял, что Феодора стала не просто подругой Юстиниана, но и соавтором той идеи византийского государства, которая потом устоялась почти на тысячу лет и в своих десятых, сотых оттисках перекочевала на Русь.

Н. хотелось, чтобы Зоя усвоила и поверила, что ее миссия, которую она обречена нести, не помеха нормальной полноценной жизни. Более того, эта миссия — залог того, что Зоя сможет выжить и сохранить свой род. Зоя должна была понять, что ее лучшая и самая надежная защита в том враждебном, чужом мире, в котором ей предстояло оказаться, — это умершая Византия, византийская слава, византийская идея. Что до тех пор, пока она будет восприниматься как носительница византийской идеи, как символ исторической связи Московской Руси и Византии, ей ничего не будет угрожать.

Н. возвращался к этой мысли снова и снова, о чем бы он ни рассказывал — о трагических днях четвертого крестового похода, о перипетиях судьбы Андроника Комнина, об интригах Анны Комниной. Усвоила ли эту мысль Зоя, Н. не знал. При всей их близости он не мог ее спросить об этом. Но ему казалось, что Зоя внимала ему с доверием и любовью.

Пожалуй, эти многочасовые беседы с молодой византийской принцессой, которую он любил и которую отправлял на заклание, стали для Н. высшей интеллектуальной и духовной точкой его жизни. Он фактически перестал спать, восстанавливая в памяти малейшие детали этих платонических встреч. Он не проявлял особого рвения на новой работе, хотя, наверное, и стоило бы. Он справлялся со всем, но в каком-то полузабытье, полусне. Он ничего не делал к тому, чтобы подтолкнуть через нарочных Делла Вольпе, чтобы ускорить ответ из Москвы. Он совсем перестал заботиться о своей безопасности.

Н. думал только о том, как вечером он снова увидит эту девушку. Как снова погрузит свой взгляд в сероватую ореховость ее глаз. Как снова будет расшифровывать блуждающую улыбку на ее губах, запоминать очертания мочки ее левого уха, еле выглядывавшей из-за зачеса волос. И наконец, как будет говорить с ней, иногда останавливаясь, чтобы молчанием выпросить у нее вознаграждение в виде улыбки, короткой фразы полуободрения, пусть малозначительной, но для него исполненной сокровенного смысла и глубины.

Но при всем том Н. чувствовал себя очень угнетенно. Он не привык к подобным встряскам. Первый и последний раз в жизни, при совершенно иных обстоятельствах, Н. был влюблен в Виссариона. Тогда ему было семнадцать, и он воспринимал кардинала как солнце, как мессию, как полубога.

С тех пор Н. неоднократно увлекался красивыми женщинами, которыми была так богата Италия той эпохи, — изящными, стройными, с высоким лбом и слегка удлиненными чертами лица и тела. Встречались среди них и светские красавицы, яркие и испорченные, и обычные девушки, дочки небогатых дворян из провинции, купцов средней руки, милые и скромные, любая из которых вполне могла бы стать добродетельной женой и чуткой матерью. Н. не раз приходилось подступаться к тому сокровенному рубежу, когда задаешь себе вопрос: «А не жениться ли?» Кажется, все сходится — вот она, он нашел свою Лауру. Не сходилось одно: Н. ни разу никого так и не полюбил.

Его увлечения сменяли одно другое, как на сиенском палио[12] сменяют друг друга лошади. Он каждый раз искренне терял голову, был готов рисковать, карабкаться по веревочным лестницам, драться на поединках ради поцелуя, ради нескольких минут ласки. Но все это проходило слишком быстро. Н. не успевал свыкнуться с мыслью, что это та, которая ему предназначена, что другой не будет.

На этот раз все происходило не так, как всегда. Он не испытывал ни буйного хмельного опьянения, ни дурманящего шального желания. И тем не менее Н. хотелось прижать голову деспины к своей груди, прикоснуться губами к ее волосам, вдохнуть ее аромат, почувствовать ладонями ее бедра. Н. впервые не отдавался с воодушевлением своему желанию. Он противостоял ему.

Сколько раз после свидания с деспиной ему приходилось бежать в кварталы, примыкающие к Кампо дей Фьори, и нанимать первую попавшуюся проститутку, не разбирая, хороша она или уродлива, стара или молода, грязна или опрятна. Именно на этом отрезке своей жизни Н. окончательно пристрастился к общению с проститутками.

Ему и раньше приходилось иметь с ними дело. Особенно он любил венецианских проституток, блистательных, как знатные дамы, и совершенно не стесняющихся в разврате. Выполняющих свое ремесло не просто профессионально и ловко, но с нескрываемым удовольствием, с куражом. Его пленяла их прямая осанка, уверенная, отстукивающая каблучками по мощеным мостовым походка. Возбуждал их открытый взгляд, богатые, глубоко декольтированные, разукрашенные золотом платья, соперничающие с рыжеватым золотом их волос. Ему нравилось, что с ними можно было заниматься любовью днем, не дожидаясь сумерек, не прячась в тень, при открытых окнах, впускающих коварно предательское адриатическое солнце и застойно-свежий в своей похоти ветер лагуны.

В Риме царствовали иные нравы. В Риме разврат стеснялся ходить с высоко поднятой головой. Рыжие пряди здесь не выбивались наружу. От этого, конечно, порок не становился менее вездесущим. Но он носил на себе не маску свободы и человеческого достоинства, а личину греха, как и подобало в папском городе, самом продажном и прогнившем из всех городов мира.

В Венеции, выбирая проститутку, ты выбирал подругу. Она считала себя твоей подругой и вела себя как подруга. Ты мог с ней поговорить, мог поделиться своими радостями и бедами, мог даже не заниматься любовью, если не хотел. Деньги были как будто ни при чем. Они присутствовали, но как бы случайно, как подарок. В Риме же, как в любой корчме ты платил за вино вперед, так же приходилось платить вперед за грех. Поэтому проститутки напоминали монахинь: такие же темные, лицемерные в своей похотливости, бесстыжие, но только когда никто не видит — ночью.

Н. не любил папский город. Он не жалел, что не принял сан. Хотя несостоявшаяся, несбывшаяся мечта повторить судьбу Виссариона иногда возвращалась к нему горьким укором за совершенную ошибку Не любил он и римских куртизанок, которых в этом городе было не считано. Но при всем том он привыкал к женщинам легкого поведения.

С ними было честнее, комфортнее, спокойнее. Они могли украсть у тебя кошелек, подставить тебя под удар ножа в спину, могли заразить тебя дурной болезнью. Но они тебя не предавали, потому что ничего не обещали тебе. Они тебя никуда не манили. Они честно выполняли свое непростое ремесло за несоразмерно малую плату. Они дарили тебе кусочек счастья, будучи при этом нередко еще добры и красивы.

И тем не менее Н. мучился. Он ненавидел себя за эти броски от колоссального душевного подъема в обществе деспины к грязи притонов в портовой части Рима. Хотя в принципе все было объяснимо. Н. слишком любил Зою, чтобы изменить ей с обычной красивой женщиной из своего круга. Совокупляясь же с проститутками, он изменял не ей, он изменял себе. И даже не столько изменял, сколько добивал, себя прежнего, нормального человека с мечтами, надеждами, с желанием построить простое человеческое счастье. Чтобы мог окончательно восторжествовать тот, второй Н., отказавшийся от всего в расчете переломить ход истории.