Византиец

Глава 22

Жизнь Н. очень во многом переменилась. И не в лучшую сторону. Ему крайне тяжело далось привыкание к собственной отстраненности от большой политики. Ему пришлось предпринять ряд довольно болезненных шагов по экономии, отказаться от привычного уклада. На него все сильнее наваливалось одиночество, которое отныне заполняло пустоты в его существовании. И тем не менее в чем-то его нынешняя жизнь все-таки напоминала прежнюю. Н. продолжал общаться со многими людьми из своего старого круга, баловался переводами, преподавал. Случалось, хотя и редко, что в качестве консультанта, знатока восточных дел его привлекали к проработке политических вопросов, с которыми сталкивалась Венеция в войне против Турции.

Все это было очень зыбко. Н. сам подспудно чувствовал, что до бесконечности поддерживать эту видимость благополучия ему не удастся. Обвал случился в 1479 году, когда по капризу судьбы Зоя родила сына.

В Венеции понимали, что мир с Турцией неизбежен. Венеция уже давно не проводила наступательных операций. Уже давно Малатеста эвакуировал Морею, прихватив с собой прах обожаемого им Гемиста. Уже давно Мухаммед захватил последний оплот венецианского сопротивления на востоке — остров Негропонт. Уже давно выбыл из войны единственный союзник, способный на равных помериться силами с Мухаммедом: 10 августа 1473 года персидский шах Узун Хасан, кстати, женатый на дочери трапезундского императора Иоанна IV, потерпел страшнейшее поражение под Эрзинджаном. В 1475 году, когда с подчинением Османской империи Крыма пала генуэзская Каффа, в Венеции никто даже не порадовался унижению извечной соперницы — в Каффе турки перебили всех христиан. От таких новостей в Венеции царило мрачно-унылое настроение. Силы республики таяли.

В Риме только призывали к крестовому походу, не ударив палец о палец, чтобы помочь северной союзнице. Большинство европейских держав или стояли в стороне, или, того хуже, пытались воспользоваться войной в своих корыстных интересах. По существу, всю тяжесть военных действий с отлаженной боевой машиной Османской империи несли две страны — Венеция и Венгрия. И обе подошли к пределу своих ресурсов. Столкнувшись с перспективой приближения военных действий к венецианской лагуне, Сенат вынужденно пошел на переговоры.

В Стамбул направили делегацию во главе с Джованни Дарио. Неизбежность мира витала в воздухе. Его одновременно и ждали, и страшились. И тем не менее, когда в начале февраля в Венецию пришло известие, что 25 января 1479 года в Стамбуле был подписан мирный договор с Турцией, это произвело эффект пушечного ядра, ворвавшегося в комнату. Город словно накрыли саваном. Венеция уступала туркам свои лучшие заморские владения: Скутари, Кройю, Негропонт, Лемнос, Ла Маину. Гордая республика обязалась выплачивать Турции контрибуцию в размере десяти тысяч дукатов ежегодно. Это было не просто поражение. Это была катастрофа.

Граждане республики не ведали, что Венеции еще суждено воспрять, что она еще переживет свой второй золотой век, богатея и прирастая наземными владениями. Но это — потом. Сейчас венецианцам предстояло учиться жить по средствам и бороться за свое существование уже не на просторах Романии, а на рынках зерна и кредита Генуи, Флоренции и Сиены и в прокуренных ладаном, пыльных и душных ризницах Рима.

Последствия унизительного стамбульского мира сказались быстро. Свертывалась торговля, особенно восточная, отворачивались соседи и друзья. Еще совсем недавно Венеция считалась первой среди равных в ряду итальянских государств. Теперь ее стали сторониться. В городе, привыкшем жить на широкую ногу, повеяло лишениями.

Естественно, столь разительные перемены в жизненном укладе не могли не отразиться на расстановке сил среди основных семей города. Н. это ощутил собственной шкурой. Те люди, которых он знал, которые его поддерживали, ему патронировали, в основном принадлежали к антитурецкому лагерю. К тому лагерю, который двадцать лет назад начинал войну с Турцией и который ее вел, невзирая ни на что, на протяжении всего этого времени.

Теперь этих людей стало значительно меньше. Многих перебили на войне, поскольку именно они командовали флотами и экспедиционными корпусами, защищали Скутари и сражались под Патрасом. Другие повымирали от старости. Наконец, оставшихся резко потеснили из власти более молодые и беспринципные, решившие поставить на замирение с турками.

Так Н. впервые в жизни оказался фактически без протекции. А в Венеции удержаться на плаву без протекции, тем более иностранцу, греку — лучше не пробовать.

Венецианская морская торговля в то время переживала несчастливые времена. Традиционные опорные пункты и колонии отошли к туркам. Пробиваться на рынках, которые Венеция веками обхаживала и обустраивала, становилось все труднее. В этой ситуации приходилось цепляться за любых партнеров, даже самых ненадежных, вкладывать собственный капитал, рисковать, идти на авантюры.

Несколько раз Н. и его компаньонам это сходило с рук. Однажды не сошло. Но разница в том, что его компаньоны, владельцы торгового дома, люди весьма состоятельные, крякнули, прогнулись, но выдержали. Н. же практически лишился состояния. Он не мог позволить себе тронуть неприкосновенный запас. Эти деньги откладывались на Зою. На крайний случай. Так из младшего компаньона Н. превратился в наемного экспедитора.

Репутация, правда, оставалась при нем. Почему ему и доверяли дальние и рискованные операции, зачастую требовавшие дипломатического искусства, сопряженные с риском для жизни. В его услугах лат иниста и эллиниста больше никто не нуждался. Сопровождая партии товара, Н. теперь куда больше полагался на свою шпагу, чем на свое перо.

Будь Н. помоложе, возможно, это изменение статуса далось бы ему тяжело. Но когда тебе к пятидесяти, все воспринимается намного проще. Н. справился со своей гордостью. Единственное, где Н. провел черту, которую не стал переступать, и к этому его новые хозяева отнеслись с уважением, — он отказывался сопровождать живой товар. В остальном Н. представлял собой типичного полукондотьера, полудипломата от торговли, готового за сходную цену продать свои услуги любому желающему. Подобные авантюристы (некоторые из них вовсе не бесталанные) съезжались в Венецию со всей Европы в поисках заработка и приключений.

Был момент, когда казалось, что все вообще обвалится и Италию постигнет судьба Византии. В августе 1480 года турки захватили Отранто, угнали в рабство половину населения и осквернили все церкви. Среди тех в Италии, кто знал по собственному опыту, что такое турецкая опасность, пошла настоящая паника. Потом страхи улеглись. Был бы жив Мухаммед, может, он и предпринял бы вторжение, Бог его знает. Так или иначе, на следующий год великий султан умер. Турки эвакуировались. Вещи как будто вернулись на свои места. Тем не менее ощущение разладившейся жизни не покидало Н.

Н. внятно чувствовал, что линия удачи, которая худо-бедно сопровождала его всю жизнь, переломилась. Почему — Н. не знал. То ли он перегнул палку, пытаясь подправить историю. А Бог этого не прощает. Бог скорее простит что угодно: жестокость, отступничество, самый дикий разврат, но не это. То ли просто пришла пора платить по счетам. Что более вероятно.

В Италии начались гонения на гуманистов.

Тревожные вести приходили из Руси. Бояре не простили Зое ни рождения наследника, ни вмешательства в политику. Не простили ей и иноземных мастеров, привезенных в Москву. Пошел ропот недовольства. Как принято в Москве, бояре вбрасывали этот ропот в народ, чтобы потом сослаться на его глас.

Н. немного знал московские нравы. И с самого начала ожидал такого поворота событий. Потом ему стало казаться, что за десять лет все утряслось, что боярство в своей массе смирилось с присутствием Зои. Выяснилось — нет. Боярство не смирилось. Оно затаилось и ждало повода.

Когда эти рассказы о недовольстве Зоей, о нарастании раздражения против нее стали доходить до Н., он не на шутку встревожился. Он понимал, что за этим брожением обязательно должна последовать попытка устранить Зою. Москва не Италия. Это в Италии могли подвергать человека гонениям всю жизнь, вплоть до спокойной смерти в глубокой старости. В Москве, как правило, убивали.

Сейчас деспине предстояло пройти через крайне тяжелое испытание. Если Зоя его выдержит — она останется победительницей, и, вполне вероятно, ее сын наследует московский престол. Если же нет, тогда в лучшем случае — угасание в каком-нибудь дальнем монастыре за Вяткой.

Повод долго ждать не заставил.

В 1490 году старший сын Иоанна, молодой великий князь Иоанн, разболелся ломотой в ногах. А среди итальянцев, завезенных в Москву, был один лекарь Леон, еврей из Венеции. Леон взялся лечить молодого князя. Стал давать тому лекарства внутрь, к телу прикладывал склянки с горячей водой. Но от этого лечения Иоанну стало хуже. Вскоре он умер, 32 лет. Иоанн крайне тяжело переживал смерть сына. Он любил его так же, как до сих пор любил его мать, свою первую жену. Естественно, как положено в Москве, по миновании сорока дней Леона казнили. С этим у русских не затягивали. Но это только подлило масла в огонь.

По Москве поползли слухи, что молодого Иоанна отравила Зоя. Поскольку против Зои настроились практически все старые боярские роды, нашептать против нее великому князю было кому. Свой шанс бояре не упустили.

Впрочем, отмечал про себя Н., бояр в этой истории тоже следовало понять. Они вполне правомерно видели в Зое угрозу своему привычному, устоявшемуся положению в обществе. Выступая за укрепление государства, за возвышение великого князя, за введение византийского протокола и делопроизводства, Зоя тем самым вела к подрыву боярского влияния. Такие вещи не прощались.

Вскоре после этого трагического случая, что не утаилось даже от глаз и ушей итальянских мастеров и купцов, отношение Иоанна к Зое и сыну Василию стало меняться. Он заметно охладел к ним. Одновременно Иоанн сделался подчеркнуто милостивым к своей невестке Елене, Иоанновой вдове, дочери Стефана, господаря Молдавского, и ее малолетнему сыну Димитрию.

Дальше все развивалось в лучших византийских традициях. Слухи были скудны и приходили в Венецию с огромным опозданием. Тем не менее из этих крох Н. постепенно смог восстановить картину происшедшего.

Где-то в конце 1497 года затеялся дурной, абсурдный заговор в пользу Зои и ее сына. В заговоре не участвовал ни один представитель знатной фамилии, все только дети боярские да дьяки. Заговорщики советовали молодому князю выехать из Москвы, захватить казну в Вологде и Белоозере, убить Димитрия. Что самое страшное по московским нравам — они тайно целовали крест, что будут стоять крепко в этом заговоре. Какое-то детство, возмущался Н.

Однако заговор свою роль сыграл. Его, естественно, вовремя раскрыли. Иоанн распорядился держать сына на его же дворе под стражей, а Зою официально отдалил от себя. Участникам поотсекали на Москве-реке руки, ноги и головы. Многих пометали в тюрьмы.

Еще больше не понравилось великому князю, что к Зое приходили ворожеи с зельем. Он не забыл, что ворожбой в свое время погубили его первую жену. Ворожей тоже утопили. Иоанн стал остерегаться жены.

Так, после десятилетней прохлады наступила настоящая опала. Чтобы окончательно отстранить сына Зои от великого княжения, Иоанн поспешил совершить царское венчание над соперником его, внуком Димитрием. 4 февраля 1498 года, по иронии судьбы именно в Успенском соборе, отстроенном во всей красе благодаря Зое, митрополит благословил Димитрия великим княжением Владимирским, Московским и Новгородским, а сам Иоанн возложил на голову внука шапку Мономаха. Торжество Зоиных противников казалось полным.

На глазах у Н. разваливалась конструкция, на сооружение которой он отдал всю жизнь. Что он мог предпринять? Практически ничего — кризис зашел слишком далеко. Если бы Н. объявился в Москве в обстановке всеобщей подозрительности и повального доносительства, это наверняка стало бы известно. Его просто схватили бы в первые же дни, как хватали всех мало-мальски подозрительных греков и итальянцев. Учинили бы дознание. А там, вероятнее всего, придушили бы да спустили ночью под лед.

Что оставалось? Разве что передать деньги. Надежные, свои люди среди итальянских купцов, регулярно приезжавших в Москву и уже примелькавшихся там и не вызывавших подозрения, у Н. имелись. Правда, как всегда в жизни, отдавая деньги, он не мог быть уверен ни в чем. Он не мог быть уверен, что эти деньги не украдут. Что этот же купец на него не донесет в Трибунал государственных инквизиторов или в Москве великому князю. В первом случае худо пришлось бы самому Н. Во втором такой донос мог оказаться последней каплей, которая решила бы судьбу Зои и Василия. Но тем не менее требовалось что-то делать. Все шло к тому, что их обоих, Зою и сына, медленно изведут.

Наконец Н. решился. Он тщательно и долго перебирал знакомых купцов, и в конце концов ему удалось договориться с одним. Тот брался переправить в Москву круглую сумму, составлявшую все сбережения Н. Передать эти деньги надлежало личной служанке великой княгини. Это была все та же служанка, которая когда-то много лет назад блуждала с Н. по переулкам ночной Сиены. Насколько Н. слышал, из всей свиты, с которой Зоя прибыла в Москву, ей разрешили оставить только Клеопу. Купец обязался привезти назад расписку.

Конечно, такая услуга предполагала немалую цену. Н. взялся очень щедро заплатить купцу, выдав солидный аванс до путешествия и обещав остальное отдать сразу по получении расписки. Кроме того, Н. обещал раздобыть определенную информацию, касавшуюся одного из членов Совета Десяти. Здесь дело заключалось даже не в этой информации. Выведя постепенно своего агента на эту просьбу, Н. приобретал немалую власть над ним. Теперь не только купец мог настучать на Н. государственным инквизиторам, но и Н. тоже мог донести, потому что информация на членов Совета Десяти невинно не собирается.

А для подстраховки аккуратным блефом, полунамеками Н. убедил купца, что, если тот не выполнит порученное ему дело, его убьют. Не Н., так другие. Жизнь научила Н., что самое надежное средство воздействия на людей — это страх. Но страх срабатывал только тогда, когда строился не на блефе. Здесь требовалась полная ясность. Для обеих сторон. Если бы его поручение не было выполнено, Н. не отступил бы ни перед чем, чтобы наказать человека, предавшего и продавшего его. Купец это, похоже, понимал.

Слава Богу, однако, наказывать никого не пришлось. Осенью 1498 года его посланец вернулся с лист очком бумаги. Н. посмотрел на него недоверчиво:

— Это что, расписка?

Купчишка явно нервничал. Он и сам, по-видимому, чувствовал, что не в полной мере оправдал возложенное на него доверие. Засуетившись, поспешил объяснить:

— Я говорил, что вы будете недовольны. Я предупреждал. Но мне сказали, что это рука великой княгини. И что вас это вполне устроит. Посмотрите.

Н. развернул сложенный вчетверо листочек. Почерк он не узнавал. Записка состояла из двух частей. Вверху — сумма, которую он переслал. И чуть ниже — шесть строчек столбиком. На итальянском. Из Данте, сообразил Н. Как сквозь наваждение, он с трудом прочитал эти строчки:

Сыграли ли эти деньги какую-либо роль, осталось тайной. Но Н. было важно для его совести, что он поступил сообразно долгу. Хотя, наверное, еще важнее для него было другое — что они с Зоей помнили и понимали друг друга. Несмотря ни на что.

Н. продолжал исправно получать донесения из Москвы. Ему сообщили, что через пару-тройку месяцев, в январе 1499 года, страшная опала постигла два знатнейших боярских семейства — князей Патрикеевых и князей Ряполовских, которые, кстати, и являлись основными гонителями Зои. Никто не догадывался, что послужило причиной опалы. Это казалось странным. Ибо в Москве заговоры плодились как грибы после дождя, и на каждую опалу всегда имелось объяснение: кто целовал крест, кто ворожил, кто замышлял отход в Литву, кто сносился с татарами.

На этот раз лишь глухо намекали, что крамола Патрикеевых и Ряполовских состояла в интриге, целью которой было окончательно изничтожить Зою и ее сына и подтолкнуть Иоанна к тому, чтобы еще при жизни передать власть Димитрию. Так ли, не так ли было на самом деле, никто не знал. Но Иоанн не зря звался Грозным. Несмотря на то, что глава рода Патрикеевых, князь Иоанн Юрьевич, состоял в родстве с великим князем, Иоанн распорядился схватить его с двумя сыновьями и с зятем, князем Семеном Ряполовским, испытал подробно все крамолы, нашел измену бояр и приговорил их к смертной казни. 5 февраля князю Семену отрубили голову на Москве-реке. Просьбы духовенства спасли жизнь Патрикеевым, но и они оказались вынуждены постричься в монахи.

После этого обстановка при дворе переменилась разительно. После опалы боярской Иоанн начал нерадеть о внуке и всячески приближать сына Василия. Былая близость между Иоанном и Зоей так никогда не восстановилась. Она не могла простить ему предательства, а он ей — что в итоге она оказалась права. Но это уже не столь важно. Главное, что Иоанн в конце концов определился. Он был настоящий князь из рода Калиты. Определялся долго. Как бы репетировал. Но, приняв окончательное решение, стоял на нем.

11 апреля 1502 года великий князь официально положил опалу на внука своего, великого князя Димитрия, и на мать его Елену. Посадил их под стражу. И с того дня не велел поминать их в ектеньях и литиях, не велел называть Димитрия великим князем. 14 апреля Иоанн пожаловал сына своего Василия, благословил и посадил на великое княжение Владимирское и Московское всея Руси самодержцем, по благословению Симона митрополита.

Итальянские гости удивлялись, что в Москве никто не смущался, объясняя столь неожиданную перемену характера великого князя. «Внука своего государь наш было пожаловал, а он стал государю нашему грубить, — степенно изрекали бояре. — Но ведь жалует всякий того, кто служит и норовит. А который грубит, того за что жаловать?»

Спору нет, по московским нравам, никакая победа не могла считаться полной и окончательной. Тем не менее и опыт, и интуиция, и здравый смысл подсказывали Н., что на этот раз игра завершена. Конечно, если не произойдет чего-нибудь из ряда вон выходящего: Василия могли точно так же отравить, как в свое время отравили Иоанна младшего. Но это уже из области маловероятного. Отравить великого князя не очень просто, даже в Москве.

К тому же сам Иоанн, что бы о нем ни говорили, был прежде всего государственником. Всю свою жизнь Иоанн строил свое государство. И он понимал, что, если хочет сохранить созданное, он должен передать это в руки законного наследника, сына. А если этот сын, помимо всего прочего, происходит от царского корня, если ему принадлежит герб Византийской империи, то для Иоанна это, скорее всего, дополнительная гарантия того, что Василию удастся продолжить и завершить начатое дело объединения земель русских и создать царство, кесарство.