Византиец

Глава 23

Смерть Зои, скончавшейся 7 апреля 1503 года, особенно не потрясла Н. Он с ней простился намного раньше. К тому же это известие пришло к нему с большим опозданием, на праздник Христа-Спасителя, в третье воскресенье июля, когда гуляла вся Венеция. Он пошел в собор Святого Марка, в который заходил нечасто, и там долго-долго стоял перед иконой Божьей Матери из Никопейи, не в силах оторваться от ее сурового аскетического лика, каялся. Со всех сторон его окружали мозаичные в темном золоте изображения украденных у Византии пророков, апостолов и святых. А сверху, из полумрака, с громады центрального купола смотрел Христос. Так Н. еще раз простился с Зоей. Уже не как с любимой женщиной, а как с византийской царицей. А потом отдался бурлению праздничной толпы, стараясь не думать ни о чем и ничего не вспоминать.

Однако, несмотря на все самообладание Н., одна предательская мысль иногда проструивалась. Зоя никогда не бывала в Венеции. Не могла ее знать и любить. Н. же любил, почитал и обожал этот город, столько сделавший, чтобы погубить его родину И тем не менее Н. не мог отделаться от коварного нашептывания: а если бы он привез сюда Зою, как простой торговец, женился на ней, были бы они счастливы?

Все проходит. Прошло и это тупое ощущение утраты. Н. повторно испытал боль, когда услышал о смерти Иоанна III. Тот умер спустя чуть больше двух лет после Зои, 27 октября 1505 года. Круг замкнулся. На великокняжеский престол Москвы, крупнейшего православного государства мира, вступил византийский принц.

Н., как византиец, как грек, всегда имел обостренное чувство логичности и целесообразности. Он совершил то, что осознанно поставил целью. Результат получился несколько иным, не тем, на который он рассчитывал. Собственно, Н. даже не мог знать, что получилось, — слишком далека Москва.

Странно, вроде бы восшествие Василия на престол было величайшей победой всей его жизни. А Н. ощутил огромную, нечеловеческую усталость. Словно все эти годы он нес на себе груз невостребованных страданий погибшей Византии, а сейчас с него эту ношу вдруг сняли. Изменить свою жизнь Н. уже не мог. Не мог остановиться. Не мог даже замедлить ее темп. Не мог перестать собирать новости из Руси. И тем не менее в нем как будто что-то сломалось.

Раньше Н. имел миссию, пусть тайную, пусть наполовину придуманную. Она наполняла его жизнь. Сейчас эта миссия оказалась полностью, необратимо исчерпанной. Василий, скорее всего, не имел ни малейшего понятия ни о его существовании, ни о том, что в какой-то степени обязан ему своим восшествием на престол. Н. видел перед собой лишь скорлупу своей привычной жизни.

Н. как-то очень быстро начал стареть. Стал плохо себя чувствовать. У него покалывало сердце, мучительно, целыми днями болела, разламывалась, разрывалась голова, бурлило и ныло в желудке, немели руки по ночам. Хотя в общем-то он не был старым. Нет, внешне Н. виду не подавал. Он не привык сдаваться. Напротив, он даже прибавил в темпе, словно в предощущении конца.

В последние годы, предельно рискуя, Н. удалось наконец отделиться от компаньонов и основать собственное дело. Сейчас он расширил свои торговые операции, полностью сосредоточившись на них. Он агрессивно закупал товар и подкупал правителей. Встречался с тайными агентами. Одно лишь — лазутчиков и шпионов Н. теперь засылал не на Русь, а в Геную и Константинополь. Он не привык играть в пустые игры. Видимость активности ему претила. Н. играл всерьез, на износ, не на жизнь, а на смерть.

Но даже эта лихорадочная суета не могла заглушить его одиночество. Н. было страшно одиноко. Особенно вечерами, когда ближе к полуночи, усталый и опустошенный, он возвращался домой. Чтобы хоть как-то отгородиться от одиночества, Н. сделал то, чего не делал никогда в жизни. Он взял на содержание женщину и поселил ее у себя. Немолодую, ближе к сорока, из бывших кокоток, но дорогих, из тех, кого любил рисовать начинающий Карпаччо. Но и это не спасало. Все осталось по-прежнему, только теперь Н. приходил еще позже. Механически принимал профессиональные ласки своей подруги, чтобы хоть как-то сбросить напряжение, и потом подолгу сидел с книжкой при свече, не мог заснуть.

Глядя на невинно вздымавшуюся во сне пышную грудь женщины, которую он только что обнимал, Н. нередко вспоминал многих других, кого он имел в своей жизни, тогда еще не платя за это. И иногда, когда он уже засыпал, в навеянной полусном дымке ему грезился город с тысячью башен, и крошечная комнатка, как келья, и девушка, не очень красивая, но очень милая, с которой они были вместе всего один раз и чью наготу он даже не успел запомнить.

А помимо Зои в эти дурные, горячечные дни Н. почему-то очень часто вспоминал Виссариона. И это неприятно смущало его. Виссарион приходил по разным поводам, а то и вовсе без повода. Его силуэт Н. угадывал в проскальзывавших в венецианской толпе стариках. Его голосом с Н. заговаривали старые монахи и нищие. Его взгляд неожиданно вспыхивал в полумраке подворотен. Порой ноги сами выносили Н. на набережную Дзаттере, недалеко от того места, где находилась его контора. Пахло свежим лесом, который туда пригоняли со всей округи. Пробравшись по плотам, Н. брал гондолу и отправлялся на остров Святого Георгия, который так любил Виссарион. Чтобы подняться на колокольню и увидеть перед собой с высоты птичьего полета лагуну.

Еще никогда лагуна не казалась Н. столь прекрасной, мучительно порочной и страшной, как в эти месяцы. Запах. Н. и раньше завораживал, волновал и томил запах лагуны, переплетавший свежесть моря с гнилостным тленом увядания. Если к этому запаху уметь прислушаться, чем только он не переливал: и пряностями, и вином, и известкой, и даже розами. Но все равно в итоге все затмевал запах тлена, иногда отталкивающе неприятный, откровенно отдававший болотом, помойкой, но всегда дурманивший.

В этом запахе присутствовало что-то потустороннее — среди воды ощущать влечение земли, кладбища. В такие минуты вся Венеция виделась Н. гигантским, величественным кладбищем, памятником человеческой естественности и наивности.

Незаметно Н. успел привыкнуть к странным встречам. Перестал им удивляться. Перестал пытаться понять, что это — видение или живой человек. Но на этот раз даже Н. вздрогнул, когда из портика Школы Святого Марка к нему шагнул нищий. Он был страшен и величествен в своей карикатурной мощи. Фигура, еще сохранившая воспоминание о былой физической силе и стати. Лицо, изведавшее жар страстей и пороков, изуродованное шрамом, с провалившимся носом. Крупные обломки зубов. Вонючее рубище. И несмотря на все это, старик скорее вызывал уважение, страх, чем омерзение. Протянувшаяся к Н. рука с клюкой всем своим видом показывала, что она знавала и шпагу, и кубок дорогого вина, душила врага и обнимала красавиц. Словно из подземелья старик прохрипел:

— А ты ведь небось не заказал поминальную по Виссариону?

Н., мало чего смущавшийся, шарахнулся. Он совершенно забыл. Было 18 ноября — день смерти Виссариона. Н. напряг волю, подошел к старику, протянул ему деньги.

— Спасибо, возьми.

В ответ раздался тяжелый прерывистый хохот. Словно старик выдыхал клочьями свои легкие. Затем призрак снова ввалился в какую-то расщелину, так же внезапно, как перед этим возник.

Н. опять остался один в обычном многолюдье площади перед базиликой Святых Иоанна и Павла, зажатой громадиной собора. Суровый Коллеони, которого он неплохо знал при жизни, сумрачно, нахмурясь, подбоченясь, озирал прохожих со своего несуразно громоздкого коня.

А ведь и вправду, надо бы подать. Казалось бы, что проще: два шага — и он в помпезной и величественной базилике, служившей усыпальницей для многих дожей. Н. даже как будто направился туда, но ноги сами понесли его в другом направлении. Н. помнил, что спешил по делу, опаздывал. Тем не менее он взял гондолу и поплыл на Святого Георгия. Как будто кто-то подсказывал Н., что сегодня не стоит ничего откладывать.

Моросил гадкий мелкий дождь. Дул пронизывающий холодный ветер. Низкие облака угрюмо нависали над головой. Случай со стариком не стирался. «Нужно будет подумать обо всем этом сегодня вечером», — заметил себе Н., как обычно делал, когда сталкивался с каким-то неуютным и неясным происшествием, которое беспокоило его и требовало какой-то реакции, но вплотную заниматься которым ему не хотелось.

Вечером Н. возвращался довольно поздно. Погода не улучшилась. Несмотря на дождь и холод, было душно. Давила свинцовая темнота. Но все забивал такой привычный и почти родной венецианский запах воды и гнили, к которому почему-то примешивался упрямый привкус крови.

Неожиданно перед Н. выросла тень в плаще. Н. остановился. Испуга не было, разве что ощущение скуки. «Господи, теперь придется тратить время на этого».

Незнакомец грубо и нагло процедил хорошо знакомым Н. по многочисленным стычкам голосом профессионального венецианского бандита:

— Ну что, дед, пожалуй, на этот раз ты попался.

Очень много лет отделяли нынешнего Н. от того молоденького парнишки, который не держал в руках ножа и гордился тем, что находил огрехи в вульгате Святого Иеронима. Шпага Н. выхлестнулась из ножен раньше, чем он успел подумать, чего от него хотят. Но употребить ее Н. не пришлось.

Он почувствовал довольно сильный пинок, скорее, даже толчок с левой стороны спины. Слегка скосив глаза, дабы не терять из виду стоявшего перед ним противника, Н. с остолбенением обнаружил, что у него из груди на добрых два вершка торчала шпага. Все завершилось несколько иначе, не так, как Н. предполагал. Он понимал, что клинок прошел если не через сердце, то совсем рядом. Шансов выжить не было. Не стоило и ломаться. Силы стремительно покидали Н. Он употребил их остаток на то, чтобы внятно прошептать:

— Господи, прости мне прегрешения мои. Прости меня, Господи.

В это время его убийца, стоявший у него за спиной, сноровисто вздернул шпагу и сбросил с нее Н. Тот трупом скатился на мостовую. Собственно, он и был уже почти труп. Шпага вывалилась из его безвольной кисти и простучала по булыжнику.

«Жалко, что я не сразу заколол его», — успел подумать Н. Он ухмыльнулся. Он редко хвалил себя и бывал доволен. Но сейчас ему понравилось, что и в эту минуту он оставался самим собой.

Бандиты с ленцой, вполголоса переговаривались. Один удивлялся:

— Не пойму, зачем нас предупреждали, что он может быть опасен. Он же совсем старик.

— Не скажи, шпагу он выхватил довольно резво. Промедли ты еще несколько секунд, он бы пустил ее в ход.

— Ладно, свое дело мы сделали. Одним греческим недоноском будет меньше. Давай сбросим его быстрее и сматываемся.

Н. продолжал все это фиксировать, хотя был уже не здесь. Зачем-то прошуршала старая, смешная и совершенно сейчас нелепая молитва времен Калликста III и кометы Галлея: «Господи Боже наш, избави нас от лукавого, и от турок, и от кометы».

Тупыми пинками каблуков его столкнули в канал. Сопротивляться не осталось сил, да и не хотелось. Над ним сомкнулась свинцовая муть воды. Еще пронзительнее запахло гнилью и кровью. Ему не было жалко себя, даже не было обидно. Последнее, что ему подумалось, больше напоминало размышление, чем откровение:

— А ведь я и вправду неудачник. Византии наследует не Русь, а Венеция. Так всегда — убийцы выступают в роли душеприказчиков своих жертв.

Виссарион оказался прав.

Труп Н. не нашли. Да и не особенно искали. Имущество поделили компаньоны, библиотеку потихоньку разворовали, записки и другие личные документы, по всей видимости, уничтожили. Во всяком случае, о них никто никогда не слышал.